Русский лес под Реймсом

|

Русский лес под Реймсом
В России нет ни одного военного кладбища солдат первой мировой

ВОСЕМЬДЕСЯТ лет назад на­селение Европы сходило с ума в жестоких объятиях быстро модернизируемой смерти

Первая мировая, Великая война перевернула мир, перекроила его плоскостную картографическую проекцию, завершив тысячелетний цикл постримской истории. Аэропланы, танки, газы, пулеметы, Верден, Карпаты, Сомма, Танненберг — апокалиптические чудища, словно вышедшие из виде­ний Брейгеля и Босха, целые про­странства, до того знаменитые своими лесами, полями или горо­дами, переводили в разряд брат­ских могил — без различия на­циональностей и вероисповеда­ний. Война перестала быть уделом кадровых военных, уничтожен­ных в первые же ее месяцы, — студенты, крестьяне, мастеровые заменяли их в траншеях и теснили в могилах, человек переставал чувствовать себя только штатским или только военным, мундир мог стать уделом каждого. Высокая политика требовала уже не аб­страктных — патриотических или экономических — жертв, жертвой становился сам человек. Пер­вая мировая, с последующими за ней революциями и эпидемиями (есть что-то зловеще-мистиче­ское в эпидемии гриппа 1918 года — умирали в основном те, кто не был на фронте), уравняла всех в одном — никто больше не мог чувствовать себя вне опасности.

Во всех странах — участницах Великой войны хранится память о ней. И только в одной-единственной почти ничто не напоминает о тех годах. Это страна, по разным подсчетам потерявшая около шести миллионов человек, — наша родина, Россия. Вы знаете братские могилы первой мировой? Видели вы памятники жертвам и героям ее?

“Ни в Галиции, ни в Польше, ни в Прибалтике, ни в Белоруссии вы не найдете и намека на то, что когда-то здесь умирали солдаты в русской форме. В Москве, у метро «Сокол», появились первые деревянные кресты с соответствующими надписями. А до этого только мамы с детьми да влюбленные парочки натыкались в густом кустарнике на уродливый валун красного гранита со скорбным извещением о том, что посвящен он «жертве империалистической бойни», студенту Мос­ковского университета. Могила студента была одной из десятков тысяч могил огромного военного кладбища, заполнявшегося умиравшими в московских госпита­лях ранеными. После победы на этом месте планировали, создать мемориал.

Кровавые события последую­щих десятилетий поглотили па­мять о некогда погубившей Российскую империю войне. Шесть миллионов затерялись в десятках миллионов. Герои погибли или, разгромленные в боях гражданской, покинули Россию.

Сама война стала казаться чем-то совершенно мифическим, по­чти несуществовавшим, а если и имевшим место, то прекращен­ным только благодаря мудрой ле­нинской политике национального предательства. Первой мировой войны не было.

Но она была. Достаточно въе­хать в Европу, за пределы доступ­ных «победившему социализму» территорий, чтобы понять, что ни во Франции, ни в Германии, ни в Австрии, ни в Италии не забудется никогда Великая Мировая Траге­дия начала двадцатого века. Нет населенного пункта, в котором не стояли бы памятники погибшим. Но одна область Европы особо от­мечена печатью памяти и печали — французская провинция Шам­пань, родина божественного иг­ристого вина, колыбель француз­ской монархии.

Марна, Сомма, Реймс, Верден — поминальными колоколами звучат эти слова. Вне дорог и го­родов там безлюдные поля, а над полями огромное небо, низкое, почти упавшее на землю. Где-то на горизонте церковный шпиль, где-то возле него совершают боевые развороты сверхзвуковые ис­требители. Эти пространства до сих пор по большей части отданы войне — закрытая зона НАТО на­поминает о себе постоянными .ма­неврами. Но вот вы решаете вые­хать на машине из древнего Рей­мса/в сторону злополучной Лота­рингии, в сторону побежденной и усмиренной Германии. От частно­го аэропорта сверните направо, в сторону Вердена, и вот перед вами аккуратно подстриженные кусти­ки и трехцветный флаг на шесте — двадцать тысяч солдат размес­тились на паре гектаров крест к кресту. Впрочем, не только кресты отмечают место упокоения пав­ших — тонкий узор арабской вязи по белым камням напоминает о мусульманских жителях француз­ской колониальной империи, по­гибших за свободу метрополии. Христиане и последователи Му­хаммеда на одном кладбище? Ре­внители религиозных законов на­прасно будут возмущаться, им, ре­внителям, трудно понять мертвых солдат, при жизни разделенных религиями и политикой, после смерти — извлеченные из под об­ломков, собранные по частям’, за­рытые наспех в старых окопах по­хоронными командами — они пе­реступили через разделявшие их преграды, соединившись в одном грандиозном братстве — братстве убитых на войне.

За французским кладбищем — немецкое (находящееся на попе­чении немцев, традиционно ухо­женное), за немецким — британ ское и американское, за ними — русское.

В Шампани русское военное кладбище? Эмигранты? Иност­ранный легион? Нет, как гласит мемориальная надпись — «герои, павшие за свободу Франции». В русской военной форме, под рус­скими же боевыми знаменами. За­бытые герои забытой войны — многие ли на родине помнят о вас? Россия забыла — не забыла Фран­ция и полностью взяла на себя за­боты о мертвых россиянах. Клад­бищу ничто не угрожает до тех пор, пока существует француз­ское государство — у европейцев не принято забывать долги.

Жители близлежащей деревни Мурмелон ле Гранд аккуратно подстригают кустики и подметают дорожки вокруг нескольких рядов; белых крестов и изящной, постро­енной по проекту Бенуа, церкви. Впрочем, эта церковь почти все время закрыта, а вот за оградой кладбища, там, где, собственно, и находится «русский лес» (как на­зывают его в этих краях), стоит другая, деревянная а ля Кижи цер­ковь Всех Святых в Земле Россий­ской Просиявших, являясь един­ственным храмом одноименного с ней монастыря.

Как же оказались в чужой земле две с половиной тысячи «солдатушек, бравых ребятушек»?

1915 год виделся союзникам по Антанте годом решительных по­бед и окончательного разгрома упорного и жестокого врага. Од­новременное наступление во Франции и в Польше должно было сокрушить Германию, захват средиземноморских проливов — обеспечить прочную связь России с Францией и удушить Австро-Венгрию. Все обернулось иначе — пятнадцатый год оказался годом тяжелых потерь и поражений: па­ла Сербия, бессмысленно и крова­во провалился галлиполийский де­сант, и самое главное — величай­шая из стран-союзниц, Россия, оказалась на грани катастрофы. Плоды побед, достигнутые вели­чайшим напряжением, исчезли, как дым, под натиском «герман­ского стального зверя». Русский фронт откатился на сотни верст в глубь страны, лучшие войска были перемолоты в неравных боях. Ни­какой героизм не мог спасти поло­жение — у нашей армии практи­чески не оказалось боеприпасов. Халатность военного министерст­ва, уверенность в быстротечности войны, полное пренебрежение стратегическим анализом ситуа­ции погубили кадровую, создавав­шуюся десятилетиями армию. Не­достаток в вооружении можно было компенсировать только тем, что казалось практически неис­черпаемым — «человеческими ре­зервами». Но масштабы новой во­йны оказались чрезмерными — и вот на фронт пошли студенты, единственные кормильцы в семье, жители далеких азиатских окра ин. И все равно на семьдесят не­мецких выстрелов отвечали од­ним…

На Западном же фронте, как из­вестно, без перемен. Противники щедро осыпают друг друга снаря­дами разных калибров, пробуют силы в газовой войне, все глубже вгрызаются в изуродованную зем­лю, создавая окопные города, по площади и по количеству населе­ния не уступающие городам ре­альным. Противоестественное со­жительство миллионов людей, обязанных уничтожать при пер­вой возможности таких же не­счастных, живущих по ту сторону, в сотне метров, достигает апофео­за.

В это самое время президент Франции, обеспокоенный боль­шими потерями своей армии, де­лает Николаю Второму интерес­ное предложение — делиться с со­юзниками «человеческими резер­вами» (благо оружия у русской армии мало, а людей — в избытке). Историк Антон Керсновский пи­шет: «Речь шла не больше и не меньше, как об отправке во Фран­цию 300. 000 русских солдат — в смысле «20. 000 тонн человеческо­го мяса» — без офицеров и вне всякого организационного кадра. Они должны были, подобно ма­рокканцам, сенегальцам или анна­митам, составить особые ударные роты французских пехотных пол­ков под командой французских офицеров».

К чести Государя, он отклонил этот чудовищный проект. Решено было для поддержания упавшего боевого духа союзных армий пос­лать две бригады на Балканы, а две во Францию, при полном офицер­ском составе и боевых знаменах, но на французском обеспечении.

Обогнув Евразию — через Вла­дивосток и Суэцкий канал — 1-я и 3-я бригады, объединенные вско­ре в единую дивизию под коман­дованием генерал-майора Лоховицкого, прибыли в Марсель ле­том шестнадцатого года. Промар­шировав под «Прощание сла­вянки» по Елисейским полям, они отправились на боевые позиции в район Реймса. Парижанки плака­ли от счастья, парижане кричали «ура!», парижские газеты напере­бой восторгались «несгибаемым великим восточным союзником».

Немцы сразу же почувствовали присутствие русских — спокой­ная окопная жизнь стала нару­шаться ночными диверсиями и вылазками. Каждому хотелось проявить удаль перед француза­ми. В апреле семнадцатого, когда в России армия уже превратилась во вшивую митингующую толпу, истребляющую не противника, но своих же боевых товарищей -офицеров, под Реймсом русская дивизия приняла участие в круп­номасштабном, неудачном и необ­ычайно кровавом наступлении За­падного фронта. Обреченное на провал, оно захлебнулось в замешенной на крови и железе жид­кой весенней грязи…

В октябре русская дивизия бун­тует, расформировывается и ин­тернируется в пылающую Россию. Верные солдатскому долгу, остав­шиеся во Франции формируют особое подразделение, названное Легионом Чести. Этот легион яв­ляется единственной русской бое­вой единицей, продолжившей ми­ровую войну и дошедшей до укра­денной у России победы. Именно Легион Чести первым прорвал в сентябре восемнадцатого года знаменитую «линию Гинденбурга», а в декабре того же года (уже как оккупационная часть) вступил под русскими боевыми знаменами в Майнц.

Итак, война окончена, пора хоронить погибших. Начинается формирование невиданных до той поры солдатских кладбищ. Но как отличить в огромном месиве тру­пов одних солдат от других? По­следняя визитная карточка убито­го солдата — личный медальон — определит, что этого — на французское, этого — на немецкое, а этого — на русское. А если не­грамотный был и писать не умел, то истлевшая форма поможет лечь рядом со своими…

На том месте, где находился штаб генерала Лоховицкого, рас­полагается русское кладбище, ставится из досок сколоченная церковь. Пришедший с горы Афон архимандрит Алексей Кириевский основывает в 1932 году мо­настырь Всех Святых в Земле Рос­сийской Просиявших и передает его под управление митрополиту Евлогию — одному из самых заме­чательных деятелей русского пра­вославия двадцатого века. Тем самым монастырь попадает под омо­фор Вселенского Константино­польского Патриарха, а павшие воины находят успокоение, избе­гая постыдной политической воз­ни, затеянной Русской Православ­ной Церковью за рубежом, из­вестной как «церковь карловацко-го раскола». Именно митрополия преосвященного Евлогия приняла абсолютное большинство бежав­ших в Европу эмигрантов, именно она поддерживала русскую богос­ловскую мысль — Карташев, Флоровский, Мейендорф связали свою жизнь со вселенским право­славием, именно она в конце концов и сохранила тот свет ду­ховной культуры, который создал Россию вместе с ее грехами и свя­тостью.

В тридцатые же годы начинает­ся духовная жизнь обители, связанная с именами отца Иова и отца Серафима, также пришед­ших в монастырь с Афона. Кто они были — белые офицеры, ушедшие из мира, или просто подвижники, стяжающие истину, — неизвест­но. Но по воспоминаниям тех, кто их знал, они были представителя­ми самой лучшей традиции мона­шества — погруженного в молит­ву и обращенного к миру.

Добраться до сердца эмигран­та, перестрадавшего и перевидав­шего Бог знает что, очень непрос­то. Только великой любовью можно растопить холодное отчая­ние, зачастую охватывающее че­ловека, казалось бы, лишенного и родины, и судьбы. Насельники обители Мурмелон ле Гранд были именно теми, кто умел давать лю­дям надежду, пробуждать веру, поддерживать любовь.

Сегодня монастырь опустел — отец Иов скончался в 1986 году, после него монахов не стало. Им­миграционные законы Франции служат препятствием для прихода новых братьев, да и желающих было немного. Париж куда при­влекательнее затерявшегося в по­лях «русского леса»…

Практически единственным обитателем и хранителем монас­тыря до недавнего времени был человек удивительной судьбы (впрочем, у кого из эмигрантов она ординарная?) Дмитрий Владимирович Варенов, в свои девяносто с лишним лет сохранивший гордую осанку и ост­рый трезвый ум. Если записать его рассказы о пережитом, получится неплохая книга. Чего стоит только история о том, как он нашел свою потерявшуюся в водоворотах русской смуты сестру. Не имея никаких о ней, оставшейся в СССЗ, сведений, уже и шестидесятые годы прислужи­вавший в алтаре Женевского православного собора Дмитрий Владимирович слышит голос, по­обещавший скорое известие о сестре. Именно в этот день (День Воздвижения Креста Господня) гуляющий по Москве его зять-француз, не знающий ни слова по-русски, обращается за помо­щью к первой встреченной на улице женщине. Она отвечает на чистом французском. Это была сестра Варенова…

Литургическая жизнь в обите­ли, несмотря на отсутствие мона­хов, не прекращается — каждую субботу из Парижа приезжает отец Георгий Дробот и собирают­ся православные, живущие в ок­рестных городах (Реймс, Шалон сюр Марн). Отец Георгий являет­ся также председателем «общест­ва друзей монастыря», а таковых оказалось немало по всему миру — новая деревянная церковь, на­пример, была привезена из Фин­ляндии при помощи актрисы Лизы Кунингам. Только Россия ничего пока не знает про единственное на земном шаре кладбище русских солдат первой мировой, да и заин­тересуется ли? Сколько проблем у нас, «возрождающих духовные истоки» (как любят выражаться некоторые тележурналисты), что нам какой-то вымирающий остро­вок эмиграции в центре Европы! – Но эмиграция первой половины двадцатого века — это не просто бегство от неминуемой смерти; вместе с людьми эмигрировала и та Россия, которую мы знаем по классической литературе и кото­рую так силимся сегодня рассмот­реть сквозь обманную пелену времени. Эмиграция как бы за­консервировала ее в себе, со­хранила, продумала и бережно до­несла до нас. Захотим ли мы, су­меем ли принять этот дар? По си­лам ли он нам?

Маленький островок России, охраняемый спящими «в крестах да в нашивках» воинами — монас­тырь Мурмелон ле Гран ждет русских паломников.

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность о семье и обществе.

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: