Актер Сергей Маковецкий: «Самое сложное – фанфары!»

Актер Сергей Маковецкий сегодня отмечает 55-летний юбилей. Предлагаем читателям интервью артиста корреспонденту журнала «Нескучный Сад» диакону Федору Котрелеву (2008 г.)

Амплуа Сергея Маковецкого – мыслящий человек. Сам актер считает, что человек его профессии должен постоянно внутренне развиваться. О своем отношении к жизни и профессии Сергей Маковецкий рассказал корреспонденту журнала «Нескучный Сад» диакону Федору Котрелеву.

— Сергей, в православной среде вас особенно любят за вашу последнюю роль в фильме «12». Как вы отнеслись к тому, что Никита Михалков пригласил вас именно на эту роль — заседателя, который заставляет всех пересмотреть первоначальный вердикт?

— Вы знаете, когда мне позвонил Никита Сергеевич и предложил прочитать сценарий, я не знал, какая именно роль мне будет предложена. Я был просто обрадован, что я буду работать с таким режиссером, и я был готов сыграть любого заседателя. Но потом, когда я прочитал сценарий и когда выяснилось, что мне предлагают сыграть именно этого человека, это было еще большей радостью для меня. Потому что, мне кажется, я верно почувствовал эту роль. Я почувствовал, что в этом человеке очень много сомнений, много совести и ни капли превосходства над другими людьми. А ведь, зная, что у него есть все доказательства, можно было сыграть человека, который, знаете, такой «один против всех».

Но это неправильно. Ведь превозношение всегда вызывает у людей неприязнь. Если бы мой герой был самоуверенным, его коллеги никогда бы не пошли на откровенность, они бы не потерпели унижения. Когда я думаю о роли, важно найти некий главный, ключевой вопрос, ответив на который ты начинаешь понимать свой персонаж. И вот, вы помните, в «12», в самом начале, есть такая сцена: мой герой предлагает переголосовать. Он говорит так: «Давайте проголосуем снова, и если вы опять будете единодушны, я присоединюсь». Я задал себе вопрос: имея в портфеле одно из основных доказательств (купленный нож), съездив — один из всех присяжных — на место преступления, проведя свое собственное следствие — он бы действительно присоединился к большинству? И ответ был: да, присоединился бы. В тот момент, когда я так ответил на свой вопрос, мне стал понятнее образ моего героя. Главная его черта — ни капли превосходства над другими людьми.

Сергей Маковецкий: «Знаете, что в мой профессии самое сложное? Не стоять под камерами на морозе в минус сорок. Самое сложное – спокойно относиться к своему успеху и радоваться успеху другого». Кадр из фильма «12» режиссера Никиты Михалкова. 2007 г.

— А еще, кажется, неуверенность в себе…

— Нет, не соглашусь. Поступить так, как поступил он, — это не неуверенность в себе. Тут другой мотив: как мы знаем из его дальнейшей биографии, этот человек, будучи на самом дне, мерзким, как он сам о себе говорит, желающим, чтобы кто-то взял и размозжил ему голову, все-таки встречает женщину, которая отнеслась к нему по-доброму и дала ему возможность воскреснуть. Помня все это, он сохраняет какую-то маленькую надежду на то, что у кого-то из одиннадцати заседателей, так же, как у него, закрадется сомнение в виновности подсудимого. А это значит, что в нем есть какая-то вера в человека.

— А вы — сомневающийся в себе человек? Вообще, ваши герои — насколько они похожи на вас?

— Конечно сомневающийся. И каждый раз сомневаюсь. И чем больше со стороны говорят, что что-то очень здорово, тем больше сомнений. Особенно это касается моей профессии со всеми ее трудностями. Знаете, что в этой профессии самое сложное? Не стоять под камерами на морозе в минус сорок. Самое сложное — фанфары. Призы, вручения-невручения, того похвалили — того не похвалили… Самое сложное — не реагировать на эту похвалу, спокойно к ней относиться, действительно радоваться за другого человека, за успех другого человека. Когда на вручении какой-нибудь статуэточки вместо твоей фамилии называют фамилию другого человека, тут важно не превращаться в пиранью, в зверя и не жить этим неполучением годами…

— Хорошо вам так рассуждать, будучи Сергеем Маковецким…

— Но я же не сразу стал Сергеем Маковецким! У меня было очень много периодов, когда мне хотелось сниматься, а меня не брали, когда я делал уже какие-то роли, а меня не замечали.

— Тогда вы, наверное, мечтали о фанфарах…

— Ну, у меня, конечно, были в мыслях какие-то картинки. И эти картинки, как ни странно, были глобального масштаба: сразу «Оскары», и не просто один, а сразу три в руке. Я же не сразу проснулся знаменитым, я — трудовая лошадка, которая постепенно, постепенно, постепенно делала свое дело. Говорю это безо всякого позерства и не для того, чтобы показаться на страницах вашего журнала, знаете, таким ангелом. Нет, Боже упаси! Где-то у меня тоже были моменты отчаяния, когда хотелось крикнуть: «Да пошли они все! Не хочу! Что еще я должен сделать?!» Но слава Тебе, Господи, утешением для меня была семья, особенно жена. Она говорила: «Ты делай свое дело!». Я говорю: «Да никому это не надо! Я делаю роли — кто это видит?» А она: «Да, делай свое дело и имей терпение».

— Вы успешный актер. Как вы думаете, обязательно ли успешный человек должен поддерживать общественное мнение о своей успешности?

— Вы знаете, я пятнадцать лет жил в общежитии, даже уже будучи «заслуженным». Я никому не говорил об этом по телевизору, хотя мне говорили на прямых эфирах: «Ну, скажи!» Но я утверждаю: не надо, публика этого не поймет! Публика должна знать, что ты успешен, и нечего развенчивать этого убеждения. Публика платит деньги, чтобы посмотреть на вас успешного, а не на вас несчастного. А если вы скажете «я такой бедный-несчастный», публика не захочет смотреть вас в кино. Так устроен человек — ему не нужно смотреть и ассоциировать свои проблемы с вашими. Все равно, что бы актер ни говорил, как бы он ни жаловался, как ни выворачивался бы на наизнанку, это будет неправда — жизнь-то у него все равно другая. Он не ходит к станку, к ненавистной работе к семи утра, не прибивает гвозди в подметку всю свою жизнь.

— Творческая профессия вообще дает больше свободы…

— Конечно, больше…

— Но актерское ремесло — непростое: амбиции, мнительность, гордыня… Как с этим справляться?

— У актера обязательно должно быть смирение. Умение не реагировать на какие-то кажущиеся мелочи. Это очень сложно. Ведь большинство актеров считают, что они заслуживают наград и почестей больше, чем кто бы то ни было. Каждый актер думает, что он — лучший. Но это ведь не спорт: кто прибежал раньше по секундомеру, тот и лучший, и тут уже ничего не поделаешь. А в актерском труде — все в нюансах, все в движении души. Про чью-то игру говорят: он ничего не делает! А кто-то скажет: в этом ничегонеделании и есть глубина, и есть прелесть игры. Это очень, очень субъективная профессия! Зрительское восприятие тоже очень разное: один видит, что вы делаете, а второй даже не хочет этого видеть, потому что он вас не любит. Быть для всех хорошим — это глупость, я не стремлюсь быть для всех хорошим. Уверен, что наверняка есть категория людей, которая просто не понимает: да что он такое делает, тоже мне — пузырь! И чего его все время снимают?

— Ну, а ведь есть что-то приятное для вас в вашей профессии?

— Помните картину «Про уродов и людей»? Одна моя подружка, когда посмотрела, испугалась и сказала: «Этого не может быть! Я его хорошо знаю — это не он!» И тут же поставила другой фильм, «Ретро втроем». Поставила и с облегчением вздохнула: увидела меня привычного, меня, Сережу Маковецкого. Так в этом и прелесть профессии — каждый раз ты разный. Я, конечно, не в осуждение кому-то говорю, но есть такие актеры, кто спокойно переходит из картины в картину, даже не поменяв рубашку. Мне так неинтересно. Мне хочется самого себя удивлять. Это эгоистический момент в творчестве. Правда, возникает вопрос: сколько это будет длиться? Не знаю. Но я не могу остановиться, я всегда копаю, копаю, копаю. Например, я чувствую, что герой, которого мне предлагают сыграть, не может быть с моим цветом глаз — и я меняю цвет. Так было в тех же «Про уродов и людей». Там у меня глаза абсолютно черные, такие застывшие.

Кадр из фильма «72 метра» режиссера Владимира Хотиненко. 2004 г.

— В такой работе над образом героя, наверное, и заключается развитие актера?

— Развитие актера — в том, что он думает, что он копает внутри образа. Особенно это касается киноактера. Ведь всегда хочется, чтобы роль была сыграна «в десяточку». Потому что в кино ничего нельзя исправить. В театре можно исправить от спектакля к спектаклю, а в кино, если что-то не доиграл, каждый раз будешь смотреть этот фильм и каждый раз будешь видеть этот ляп. Развитие актера еще, конечно, и в том, что он вовсе не обязан быть дураком. Ведь часто говорят: актер не должен быть умным. Но это неправда! Хороший актер должен знать много, должен быть образованным. Он не должен зацикливаться только на профессии, он должен читать, самообразовываться.

— Кстати, что вы любите читать?

— Я очень люблю Антона Павловича Чехова, люблю Гоголя, люблю классическую литературу. К моему величайшему сожалению, я малообразован в современной литературе. Ну, так, иногда мне друзья говорят — обязательно это прочти или то… Вот новый роман Улицкой вышел, говорят — надо его прочесть. А я все думаю: вот завтра, завтра, завтра… Не поддался я и современной детективомании. Потому что это графоманство. В детективе не должно быть много слов. Вот читаешь Агату Кристи и понимаешь: все на месте. Или когда читаешь «Ловушку для Золушки» Себастьяна Жапризо, понимаешь: грандиозный детектив. Прочитав его, ты думаешь: «Ой, ну кто же преступник?» Начинаешь читать сначала — ах, вот оно что, я же пропустил — вот в чем прелесть, вот в этом запахе! Вот я люблю такие детективы, но я их мало читаю.

— А что за сценарий вы сейчас читаете?

— Сценарий нового фильма с рабочим названием «Чудо». Это замечательный сценарий Юрия Арабова (режиссер-постановщик — Александр Прошкин) по реальным событиям, произошедшим в пятидесятые годы в Самарской области. Одна девица застыла с иконой Николая Угодника.* Застыла дома у себя, как соляной столб, и простояла так сто двадцать дней. И когда прошли эти сто двадцать дней, она была абсолютно здорова, не было ни капли истощения. Я буду там играть уполномоченного по делам религии. Это человек, который, может быть, единственный, кто верит в это чудо. И чем больше он верит, тем больше он провоцирует людей и говорит, что его нет. Это любопытный персонаж. Вот там есть замечательная сцена моего героя с батюшкой, с настоятелем храма. Уполномоченный ему говорит: «Ваш храм закрывается, здесь будет кинотеатр. Но вы можете помочь: сейчас будет проповедь на Прощеное воскресенье, а тут многие говорят о некоем чуде. Скажите, что нет никакого чуда». А потом после проповеди он приводит батюшку в тот дом, сдергивает покрывало, и батюшка видит стоящую девицу. И все. Он уходит — бросает матушку, детей, приход… Он понял, что веры было мало, что он усомнился!

— Некоторые считают, что на такие темы — религиозные, церковные — вообще нельзя кино снимать. А вам как кажется?

— Это очень сложно, невероятно сложно. Во-первых, история должна быть написана очень хорошо. Но как это сделать? Как прикоснуться к святыне? Как сыграть? Это большой вопрос. Вот взять, например, Крещение Руси. Насколько я знаю, сейчас пишется сценарий для художественного фильма о князе Владимире. Но что из этого выйдет, насколько фильм получится исторически верным и одновременно художественным — это пока не ясно. Из того, что уже есть, мне безумно нравится документальный сериал, который недавно сделал Владимир Хотиненко — «Паломничество в Вечный Город». Невероятно интересный и познавательный фильм! К своему великому сожалению, я не увидел фильм архимандрита Тихона (Шевкунова) о Византии. Но это все документальное кино. А можно ли сделать художественный фильм? Видимо, все-таки можно. Например, Мэл Гибсон сделал, на мой взгляд, грандиозное кино — «Страсти Христовы». Это настоящий фильм! Я сам смотрел его не в кинотеатре, но моя знакомая рассказывала, что в зрительном зале было очень много молодежи и все взяли попкорн. Ну, на автомате, как всегда в кинозале. Но здесь буквально все с этим попкорном, нетронутым, и вышли из зала! Вот это — грандиозное кино!

— В прошлом году вышел фильм «Остров». Что вы скажете о нем?

— Мне в этом фильме немножко не понравился финал. Не должен был оживать в конце фильма человек, якобы убитый во время войны. А герой Мамонова должен был и уйти с чувством вины. Так по моему ощущению.

— А вы могли бы сыграть святого — как Мамонов?
— Ну, во-первых, я не считаю, что герой Мамонова — святой. А что касается меня, то не знаю. Я ж говорю, это очень сложно, это требует… Нет, пожалуй, все-таки не хотел бы. Вы знаете, кого бы я хотел сыграть? Понтия Пилата в «Мастере и Маргарите». Вот человек, знающий, КОГО он обрекает на гибель, и все-таки делающий это! Вот муки мученические!

Сергей Маковецкий как никто другой способен показать и скрытые переживания “рефектирующего интеллигента”, и очевидные, как радость спасшегося от смерти, чувства любого человека. Кадр из фильма «72 метра»

— А какую роль вы ни за что не стали бы играть?

— Во-первых, я не стал бы сниматься в фильме, где было бы жестокое отношение к детям, к животным. Есть темы, которые меня отталкивают, и у меня были случаи, когда мне предлагали сценарий, а я отказался. Не стану я сниматься и в кино, где какая-то бесовщина замешана, темные стороны, чернота. Не хочу я вникать в эти темы. Бывает, что от тебя требуют уж слишком глубоко в себя заглянуть: чтобы сыграть персонажа, нужно открыть внутри себя двери, двери, двери… Но никогда не знаешь, что на тебя посмотрит, когда ты откроешь одну из последних дверей!

— Мы коснулись темы Церкви и веры. Позвольте немного продолжить. Вы в церковь ходите?

— Да, я верующий, в церковь хожу. И вся семья у нас верующая. Другой вопрос — ловим себя на том, что нечасто в храме бываем. Не так часто, как хотелось бы. Чаще я хожу в церковь Преображения на Песках, это на Арбате. Настоятель этой церкви протоиерей Александр Туриков — мой духовник. Я прихожу к отцу Александру на исповедь, да и просто побеседовать с ним мне приятно. Я ценю его отношение ко мне как к человеку и актеру.

Недавно в этой церкви мы обвенчались с моей супругой. Я очень рад, что это таинство случилось! Мы прожили вместе двадцать пять лет — как один день! И когда моя супруга предложила обвенчаться, я понял — надо это сделать. Когда мы вышли из храма, было ощущение… Нового года! Был прелестный вечер, присутствовали только наши близкие друзья и прихожане храма. Они нас и фотографировали, да еще сын снимал на видеокамеру. И категорически никаких журналистов: я не люблю такие вещи напоказ…

— Вас, наверное, в церкви все узнают?

— Однажды, помню, мне выпала честь нести хоругвь в крестном ходу. Это было в первый раз, и я шел очень гордый. Вдруг вижу, со мной здороваются. Я растерялся: можно ли отвечать? Кивнуть — вроде как-то не так, не поздороваться — что-то не то. В общем, я был в замешательстве, но потом так, знаете, глазами как-то сделал. Кивнул как бы, но незаметно…

— Не мешает такая «узнаваемость» молиться в храме?

— Да нет. Мешает, знаете, скорее другое, общечеловеческое: суета. Все мы живые люди, и, наверное, все так устроены. Мы приходим в храм, приходим на исповедь, подходим к причастию… После этого мы выходим, и кажется, даже в самый пасмурный день, что что-то такое перед глазами стало светлее — и серое небо совсем ведь не серое! Это уникальное состояние: в любой ненастный день тебе кажется, что ты видишь солнце. Сохранить эту благодать мы, конечно, хотим как можно дольше. Но неожиданно опять круговерть — и ты понимаешь: вот, было это состояние — и все, его уже нет! Поэтому очень хочется сохранять себя. Потому что чем больше ты душу свою сохраняешь, тем легче тебе живется.

— А как актеру сохранить свою душу, если он вынужден все время играть кого-то? Кстати, актер может не играть в обычной жизни или игра становится уже необходимостью?

— Мы все в жизни играем немножечко, но актеру еще хуже, чем всем: ведь он профессионально играет на сцене. Я стараюсь не играть в жизни. А то ведь можно заиграться, и это уже будет клиника. Ганнушкина. Конечно, в некоторых обстоятельствах приходится, как и любому нормальному человеку, включать какие-то маски. Но все же я стараюсь быть достаточно естественным в жизни. Сказать себе, что я на сто процентов такой, как я есть, — это будет гордыня. Поэтому я говорю: мне кажется, что я такой, какой я есть — нормальный, естественный, спокойный, иногда скучный в жизни, а иногда — очень радостный. А степень откровенности? Знаете, даже сейчас, когда я даю интервью православному изданию, я некоторых вещей не говорю. Это же не исповедь! Есть вещи, которые я никогда никому не говорю: например, я не люблю говорить о семье. Я хочу, чтобы эта тема осталась только моей и не попала бы на страницы издания, какое бы оно ни было. Иначе что в душе останется? Пустота.

Благодарим киностудию «Три Т» Никиты Михалкова за предоставленный кадр из фильма «12»

_______________________________
*Церковное предание рассказывает, что в ночь на новый 1956 год в Самаре (тогда Куйбышеве) окаменела девушка и 128 дней не могла двинуться с места. Зоя Карнаухова ждала на вечеринке знакомого парня Николая, когда он не пришел, обиделась и сказала: «Раз нет моего Николая, буду танцевать с Николаем Чудотворцем. — Взяла икону и стала с ней танцевать. — Если Бог есть, он меня покарает». После этих слов она окаменела. С иконой в руках Зоя простояла неподвижно до Пасхи. Рассказывают, что пришел маленький старичок и ласково спросил ее: «Что, устала стоять?» — и пропал. Зоя ожила, считается, что к ней приходил сам Святитель Николай. О дальнейшей судьбе Зои рассказывают разное: то ли она вскоре умерла, то ли ушла в монастырь. Достоверно известно, что рассказы о «Зоином стоянии» заставили многих людей обратиться к Церкви. В районе была усилена антирелигиозная пропаганда: за первые восемь месяцев 1956 года было прочитано больше 2 тысяч атеистических лекций — в 2,5 раза больше, чем за весь предыдущий год. Взбучку за допущение «позорного чуда» получили самые высокие районные партийные функционеры.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Лилия Ратнер: «Мое — это то, что рвет сердце, рвет душу»

Лилия Ратнер о счастливом и страшном детстве, твердости духа, преданности предкам, смиренномудрии и подарках от Бога

«Молодой Папа». Человек, идущий к святости

Протоиерей Максим Козлов о том, почему один герой фильма создавал трудности другим

В столичном метро пустят поезд, рассказывающий об искусстве XX века

Каждый вагон поезда расскажет об одном из периодов истории искусства