Александр Лавданский: из авангарда – в иконопись (+ Фото)

Когда-то Александр Лавданский писал работы авангардистского характера, участвовал в скандальных выставках советского андеграунда на Малой Грузинской… Сегодня он один из ведущих отечественных иконописцев.  Насколько длительной и сложной была эта творческая и жизненная трансформация? Не мешает ли семейная жизнь работе и почему все его дети пошли по стопам родителя, Александр Александрович рассказывает читателям «Правмира».

Александр Александрович Лавданский

Родился в 1952 году. Начинал творческий путь как художник-авангардист в 70-е годы. Учился у художника Василия Ситникова. С 1980 года занимается иконописью.

Основные работы по росписи храмов:

  • три храма Черновицко-Буковинской епархии;
  • храм св. Димитрия Солунского в селе Фоминское (Костромская область);
  • храм Св. Отцов семи Вселенских Соборов в Свято-Даниловском монастыре (Москва);
  • храм Св. Николая в Уайт-Стоуне (Нью-Йорк, США);
  • храм Святой Троицы, Лонг-Айленд (США).

Иконостасы:

  • храм Св. вмч. Димитрия Солунского, храм Св. Христофора, монастырь Св. Георгия Мавровуни (Кипр);
  • храм св. Иоанна Богослова (Ямбург);
  • храм Святой Троицы (Ачинск);
  • храм Всех Святых на Кулишках и храм св. Иоанна Богослова на Китай-городе (Москва);
  • храм Трех Святителей на Кулишках.

Основатель мастерской церковного искусства «Киноварь».

– Как художник, создававший картины, близкие к авангарду, пришел к иконописи?

– Сначала я пришел в храм, лет в двадцать пять, причем даже не зная, крестили меня в детстве или нет. А потом, когда крестился (по формуле «Аще не крещен, крещается раб Божий…»), понял, где настоящий путь… Почти сразу же пришло и осознание, что в художественном мире мне интересна только иконопись.

– А с чего Вы решили пойти в храм: был какой-то внутренний, душевный толчок или внешние обстоятельства?

– Толчок был после того, как я начал ходить в храм, но еще не крестился. Церковное искусство постепенно, незаметно уже стало входить в мою жизнь, и как-то я поехал с реставраторами восстанавливать росписи храма в одной глухой деревне.

Храм огромный и очень высокий. Хлипкие, на скорую руку сколоченные леса. В один прекрасный момент они под нами подломились, и мы полетели вниз. К счастью, не далеко: пролетев метров пять, смогли уцепиться за среднюю, не рухнувшую часть лесов. Но пока я летел –  передо мной промелькнула вся моя жизнь. Так обычно пишут в  художественных произведениях, мемуарах, и я, грешным делом, раньше думал, что это художественный ход. Оказалось – реальное положение вещей.

После этого случая я уже точно понял, что ничего случайного, происходящего само по себе, в нашей жизни нет и – крестился. То, что я начал заниматься иконописью, очень помогает мне двигаться к вере. Воцерковление – это по существу некий путь. Иконопись – тоже путь. И эти пути совпали.

– Тяжело было расставаться с положением светского художника, пусть и не официально признанного, но уже имеющего имя, популярность?

– В материальном смысле не совсем просто. Да, к тому времени мои картины пользовались успехом, стали решаться материальные проблемы, что было как нельзя кстати: пошли дети, и надо было зарабатывать. Но после того как крестился, я все-таки оставил светскую живопись, и это произошло довольно резко. Хотя еще пытался что-то делать, но скоро понял, что нет, надо только писать иконы.

– Ну прямо совсем-совсем не хотелось взять и написать какой-нибудь пейзаж?

– Иногда хотелось вдруг раз и, действительно, какой-нибудь пейзаж написать. Но это оказывалось лишь мимолетным желанием.

Нет, на самом деле в пейзаже нет ничего плохого. Просто иконопись – такая объемная вещь, что я о ней даже говорю как о живом существе. Она начинает всасывать все мои желания. И позволяет выразить все, что я хотел в какой-нибудь светской работе, только гораздо глубже.

Семья как стимул к работе

– Как быть с мнением, что семья, быт только мешают творчеству и художник должен быть один?

– Ничего не могу сказать про другой путь – монашество, я же не пробовал.

А вообще я бы не смог без семьи работать. И вовсе не потому, что бытом занимается в основном моя жена. Семья мне крайне необходима, в том числе и для того, чтобы писать. Это как условный рефлекс у собаки Павлова: зажигается лампа и выделяется желудочный сок. Так же и я, если вижу дорогие лица, мне сразу хочется работать (со смехом говорит художник и поясняет – прим. О.Г.), ну, это шутка, конечно. Но я просто хочу выразить мысль, что близкие участвуют во всем, что я делаю. Просто своим фактом существования.

– А жена как-то оценивает то, что вы делаете?

– Конечно, это же первый критик! Она посмотрит-посмотрит и скажет: «плохо ты все сделал!» И пытаешься понять, почему ей кажется, что плохо. Постороннее мнение всегда важно, а мнение близкого человека – тем более.

– У Вас пятеро детей, и все пошли по вашему пути, стали художниками?

– Да, почти. Старший сначала выучился на врача, потом бросил медицину и тоже стал художником. Остальные и по образованию художники.

Я сам удивляюсь, что у нас имеет место традиция, преемственность. В жизни такое редко наблюдается, когда дети идут по  пути отца. У  меня вот прадед был иконописцем, а отец – строителем. И он мечтал, чтобы я выбрал его дорогу. Я же пошел против родительской воли. Вроде бы за такое  непослушание дети мои должны были бы выбрать совсем иную профессию, но получилось иначе! Это просто удивительно!

Причем трое детей работают со мной в артели. У каждого из них – своя функция. Собственно иконописью занимается только старшая дочь. Правда, у нее в связи с рождением ребенка пока перерыв. На самом старшем сыне – организационное вопросы работы артели, средний сын – скульптор по образованию – режет из камня кресты, распятия, занимается проектами иконостасов.

С одной стороны, им легче было входить в «профессию», идти по уже проторенной дорожке, опираться на мой творческий опыт. С другой стороны – ответственности больше. И, откровенно говоря, мне часто не нравится то, что они делают, и я им об этом говорю, не смотря на лица. В ответ они, бывает, обижаются.

Иногда, конечно, хвалю, чтобы не впали в уныние, но в целом критикую.

– А кто были Вашими учителями?

– Можно сказать, что я самоучка: на самом деле я нигде не учился, когда начинал заниматься церковным искусством. Да тогда и негде особо было учиться иконописи.

Но мне повезло с одной «встречей», встречей с книгами Ольги Сигизмундовны Поповой – знаменитого искусствоведа, знатока Византии – и именно они стали моими учителями. Ольга Сигизмундовна пишет очень интересно – это профессионал высочайшего уровня. Но главное – она умеет ВИДЕТЬ икону, ВИДЕТЬ византийское и русское искусство. В своих научных исследованиях она и передает то, что ВИДИТ – глубоко, затрагивая самую суть. Дух ее исследований – это всегда нечто потрясающее. Настоящая проповедь. От ее книг я просто загорелся иконописью, как клок сена от спички.

Кроме того, взахлеб, как художественную литературу, читал всевозможные книги по технологии иконописи. В то время, в конце 70-х-начале 80-х, начали издавать первые альбомы по иконописи, по церковному искусству вообще, увлеченные люди с жаром откапывали старинные технологические рецепты…

Вообще тогда было настоящее церковное возрождение. Действующих храмов было немного, и потому войти в церковь было очень сложно: народу собиралось столько, что перекреститься было сложно, поскольку все стояли плотно прижатые друг к другу. И в иконописи этот духовный подъем отражался. Не так много людей ей вдруг заинтересовались, но рвение было очень сильное, горячее.

О потере жизненной струи

– Как сегодня обстоят дела с иконописью?

– Во-первых, появилось очень много иконописцев. Церковь вышла из подполья. Восстанавливаются разрушенные храмы, строятся новые. А значит, и работы возникает много. Ну, кто-то ее должен делать, правильно?

С другой стороны, создается ощущение, что дух того церковного возрождения, о котором я говорил, делится на всех пропорционально. Раньше людей, занимающихся иконописью,  было мало и, соответственно, им помногу досталось, а сейчас их стало гораздо больше, значит – разделилось на всех, но уже в меньших долях.

Хотя что говорить: есть хорошие иконописцы, которые только что получили образование, а уже демонстрируют в своих работах настоящее мастерство. Так что заявлять о полном развале – не стоит.

– Только вот сегодня нечасто встретишь вновь написанную икону, на которую  глядишь – и перехватывает дыхание от восхищения. Почему так происходит?

– Это очень трудный вопрос. Наверное, нужно менять отношение к иконописи в целом и относиться  к ней с большим уважением, подчиняя ей всю свою жизнь. И воспринимать ее не как ремесло. Даже, может быть, не как высокое ремесло, не как искусство,  а как к служение…. Хотя… сказать-то это легко, но за слова-то отвечать надо. К сожалению, я сам не всегда соответствую им в той мере, как следовало бы…

– То есть иконописец должен ограничивать как-то свою жизнь?

– Ну, конечно. Попросту говоря – жить по-православному.

– Работая над иконой, можно сходить на какое-нибудь светское мероприятие: на открытие выставки знакомого художника, например?

– Я, откровенно говоря, хожу только на выставки иконописи. Иногда, правда, могу посмотреть работы, скажем, Левитана или Абакумова. А так…  Ночные клубы или дискотеки точно не посещаю (смеясь, говорит Александр Александрович – прим. О.Г.).  Было бы очень странно, если бы я туда пошел.

– Но все-таки  в чем Вы не всегда, по Вашим словам, соответствуете иконописи – как служению?

– Я называю это «неуважением»: иногда ловишь себя на неблагоговейном отношении к тому, что тебе дано – как в работе, так и в жизни. Знаете, словно плывешь по реке на лодке и раз вдруг – струю потерял, и тебя уже относит не туда, ты на какое-то время теряешь цель… Вот от подобного неуважения и происходит потеря жизненной струи.

 – А как обратно попасть в эту жизненную струю?

– Лично мне достаточно опять внимательно посмотреть на старые иконы:  в храмах, в музеях или просто в репродукциях. Это очень отрезвляет и возвращает на место.

Одно из доказательств Бытия Божия

– Помните первую икону, которая произвела особое впечатление?

– Трудно сказать: меня сразу все впечатлило. Первый храм, в который я начал ходить, – церковь в честь Знамения Пресвятой Богородицы у Рижского вокзала. И там меня вдохновляла почти каждая икона. А потом я стал ходить в залы иконописи музеев, в другие храмы. Вообще в храмах много икон высоких с точки зрения искусства и – благодатных.

Но что такое благодатный? Есть чудотворная икона Божьей Матери, от которой миро точится. А есть – Троица Рублева, около которой зримых чудес не замечали, а сила искусства такова, что ее даже считают одним из доказательств Бытия Божия.

– Почему, на ваш взгляд, глядя на многие современные иконы, не видишь, не чувствуешь человека, их писавшего?

– Сегодня это большая проблема. К сожалению, иконописные просторы часто заполняет унылое школярство, повторение от раза в раз одного и того же, причем безо всякого чувства. Получается нечто вроде копировального автомата.

– Но почему так происходит, ведь вроде бы и настоящая свобода творчества, и знание всего опыта иконописного искусства? Только смотри, учись и делай своё…

– Да, вроде все верно: смотри, учись и делай свое. Но смотреть и видеть – разные вещи. К сожалению, многие, независимо оттого, сами ли они учатся или где-то в художественном учебном заведении, так и не научаются видеть.

– Вы преподавали в  Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Почему оставили это занятие?

– Если честно – не очень получается у меня это. Все-таки каждый человек должен своим делом заниматься.

Вот у меня есть друг – иконописец Алексей Вронский, он долго обучал студентов иконописи. И все-таки тоже ушел. Говорит: «Просто невозможно никого ничему научить». То ли люди разучились учиться, то ли идут в профессию те, кто в жизни явно не свой путь выбрали.

Но с другой стороны, всегда можно сказать: нет плохих учеников, есть плохие учителя. Поэтому, наверное, я и не учитель.

– Вы занимаетесь и монументальной храмовой живописью. Почему росписи того или иного храма не смотрятся единым произведением искусства:  сразу чувствуется, что их выполняли несколько разных мастеров?

– Нет преемственности. Когда мастерство передавалось от отца – сыну, были  очень сплоченные артели, в которые часто входили представители разных поколений одной семьи, которые из года в год работали вместе. Была иерархия: один пишет, скажем, лики, другой – одежду или горы, а потом старший мастер все приводит к целостности. Затем, как известно, традиции были разрушены.

–  Трудно в современных ритмах, суете мегаполиса, быть иконописцем?

– Надо жить, как корабль плывет: у него часть корпуса погружена в воду, а другая часть, с парусом, надуваемым ветром, – наверху, ближе к солнцу… Да и чего говорить – современность, современность… И раньше мирская жизнь была не сахар, и в монастыре можно не в тех ритмах жить.

А что касается жизни в мегаполисе, я родился и вырос в Москве и не мыслю себя вне родного города. Так что – привык. Может быть, потому я иконописью и занимаюсь, чтобы не Москва в меня что-то привносила суетное, разрушающее, а я что-нибудь в Москву хорошее привнес.

– Как проходит Ваш день?

–  Мой день – чаще всего работа. Я прихожу в мастерскую и  пишу икону. Когда нужно, просматриваю бесконечное количество книг. Или «листаю» жесткий диск на компьютере, где, скажем, практически все имеющиеся репродукции византийской иконописи. Так не замечаешь, что наступил вечер. И я – иду спать. Вот и весь «режим». Иногда ловлю себя на мысли, что чаще общаюсь с изображенными святыми, чем с живыми людьми.

– Как Вы определяете, получилась икона или не очень?

– Вообще я считаю, что написал всего одну хорошую икону – Божья Матерь и четыре преподобных. Она сейчас находится в Стефано-Махрищском монастыре за ракой преподобного Стефана Махрищского. Вообще я, конечно, стремился и стремлюсь к совершенству в работе, пытаюсь избежать холодного машинного действия. Тем не менее стремиться и достигать – не одно и то же.

 

 

Беседовала Оксана Головко

Фото Юлии Маковейчук

Читайте также:

Православие и мир
Неживая икона, или о чем скорбит иконописец (+ Видео + фото)

Священник Андрей Давыдов

Почему сегодня так много невыразительных икон? Почему в храм не стоит писать сразу много икон? Кто пишет иконы честно? Как нельзя копировать древние иконы? Можно ли воспитать Андрея Рублева в кружке иконописи при ЖЭКе? Чем икона отличается от картины? Об иконе, о своем пути к вере и о кризисе иконописи рассказывает священник Андрей Давыдов.

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Архитектура как образ времени, или Почему в Иерусалиме нельзя строить небоскребы

Разговор с членом-корреспондентом Российской Академии художеств Александром Корноуховым

Илья Глазунов: Главное — воспитать волевую верующую элиту

О феномене по имени Илья Сергеевич Глазунов, настоящем искусстве, коммунистических стройках и любви к России

Когда погиб мой духовник, митрополит Антоний позвонил и спас меня

Отец будил дочь в пять утра, и это повлияло на всю ее жизнь

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!