Архиепископ Берлинско-Германский и Великобританский Марк: «Я один в семье – черная овечка»

|
Поговорить с владыкой Берлинско-Германским и Великобританским Марком было непросто. Во время «Елисаветинских дней в Дармштадте» его можно было увидеть и во время службы, и на конференции, и во время общения с гостями конференции. Но вот поговорить один на один – практически невозможно. Казалось, владыка нужен всем. Мягкая улыбка, тихий голос, спокойная ровная речь. Наконец, в один из дней мне удалось буквально на полчаса «украсть» владыку Марка и поговорить с ним… о нем самом и его жизни.

– Владыка, расскажите немного о себе, пожалуйста. Я знаю, что вы родились в годы войны, в самом начале. Расскажите немного о вашей семье.

– Я родился в 1941 году. Мои родители были музыканты, профессора музыки в университете. Мать преподавала пение, отец – теорию музыки и хоровое пение. Дедушка был одно время министром культуры, но потом гитлеровские власти лишили его этого поста.

– Из-за чего его выгнали?

– Не соответствовал требованиям, которые у властей тогда были. Отношения нашей семьи с властями – и гитлеровскими, и  коммунистическими – всегда были сложными. После того, как дедушку выгнали с работы, он стал пастором. Кроме того, он занимался историей,  выпустил много книг. Мои сестры тоже были музыкантами. У нас в семье все профессионально связаны с музыкой, я один – черная овечка.

– Вы помните войну, то время?

– Помню очень живо. Помню, как гитлеровская молодежь маршировала по улицам. Почему я там оказался? Очевидно,  старшая сестра меня туда водила. Очень хорошо помню бомбежку, хотя мне было тогда 4 года: я сидел в погребе на углях, и  они стали тлеть. Было страшно. Конечно, все эти события до сих пор живы в памяти.

– Потом вы оказались на территории советской Германии, да?

– Да. Как раз недавно я съездил в те места, где вырос, на могилу дедушки и бабушки. Я вспоминал, как нас из школы гнали на демонстрацию, кажется, 9-го мая, на маленькое кладбище, где были захоронены советские солдаты. Но мы-то знали, что на нашей земле никаких боев не было, эту территорию заняли американцы, они освободили нас, так сказать, от самих себя и потом ушли, чтобы Красная армия могла к нам победоносно войти. Советские солдаты напились тогда и стреляли друг  в друга. Вот на их-то могилы мы и должны были каждое 9-е мая ходить.

– Как вы выучили русский язык?

– Первая встреча с русским языком состоялась еще в школе. После войны русский стал обязательным предметом. Но преподавателей русского не было, так что учительница обычно знала всего на один урок больше, чем мы. У нас, школьников, тогда было отторжение от всего русского, точнее, советского, мы не хотели признавать того, что нам навязывалось советской властью.

Моя учительница по скрипке не пошла на концерт Ойстраха из-за того,  что он приехал из Советского Союза.  В Берлине 17 июня 1953 года произошло восстание против местной коммунистической власти. Начали рабочие, подключились студенты. Так случилось, что и мы, подростки, были втянуты в это.

– Вы тоже  участвовали в восстании?

– Да. Мне было тогда 12 лет. Началось с того, что директор школы собрал нас всех в одном огромном помещении и сказал, что сейчас мы все встанем и будем петь новый восточно-германский национальный гимн. За одну минуту по всем рядам прошел шепот: «Не будем, не будем!», – и никто не встал, все сидели и молчали. Такой безмолвный протест.

Это был настоящий кошмар для бедного директора, он не знал куда деться, кричал, бушевал, а потом всех нас выгнал вон. Мы пошли в его кабинет, где хранились книги Ленина и Сталина, вытащили их во двор и подожгли. Потом вышли на улицу, где уже шли мирные демонстрации против власти. И тут пришли красноармейские танки. Многие советские солдаты выскакивали из танков, убегали, потому что не хотели стрелять в мирное население. И такие волнения были во многих городах.

После этого первое время было более или менее спокойно. Мы жили напротив университета, где преподавали родители. У нас была огромная квартира, постоянно какие-то студенты приходили заниматься, некоторые останавливались у нас. По вечерам, минимум два раза в неделю, у отца собирался хор. Они часа полтора репетировали, а потом обычно общались,  вели дискуссии. Конечно, не только о музыке.

Власти знали, что у нас за дом, мы были у них на примете. Примерно через полгода, когда начали затягивать гайки, моему отцу пришлось уехать. Тогда, слава Богу, еще была возможность выбраться в Западную Германию через Берлин. Отца пришли арестовать, нам удалось узнать об этом заранее, и он просто убежал из дома. Через год мы, младшая сестра и я, тоже оказались в Западной Германии: нас повезли туда на каникулах в детский лагерь, где отец нас «нашел» и забрал.

Еще через год из Восточной Германии к нам перебралась старшая сестра. А вот мама смогла выбраться только через три года после нас. Она была самым лучшим преподавателем по вокалу во всей Восточной Германии, за ней власти очень внимательно наблюдали – ведь она была нужна.

– А как это происходило – побег?

– Стены еще не было тогда. Отец первые 30 километров шел пешком, потом сел на поезд на Берлин. Мать уехала уже почти официально: она приехала в Берлин в конце недели, на выходные, якобы к знакомым, один из которых был офицером восточно-германской армии. Они жили в таком месте, куда можно было добраться поездом только через Берлин, иначе никак.

Мать все приготовила заранее: дала все уроки за пятницу, взяла с собой только необходимые мелочи. В Берлине она села на внутренний поезд, он тронулся, но скоро его остановили,  и ее попросили выйти и ответить на вопросы спецслужб. Те, кто ее допрашивал, знали все: и каким студентам она должна была давать урок после обеда в пятницу, и какое у нее расписание потом. Но она объяснила, что дала все эти уроки заранее, и ей ничего не могли предъявить.

«А почему вы едете в Западный Берлин?», – спрашивают. Она говорит: «Вы знаете, я культурный человек, я хочу посмотреть на замок Сан-Суси», – они ничего не смогли возразить и отпустили ее. Обратно она уже не вернулась.

– Школу вы закончили уже в Западной Германии?

– Да, и там-то я понял, что на самом деле легко могу учить иностранные языки. Когда я поступил в гимназию, мне поставили условие, что через полгода я должен быть на уровне класса, который на тот момент уже три года учил английский. Это было довольно сложно.

Мой отец был тогда в школе учителем музыки, он не смог сразу найти себе место в университете. Там он познакомился с одним американским учителем, а тот познакомил меня с мальчиком-американцем. И вот тут мое музыкальное ухо и, видимо, наследственность, сыграли свою роль – я учился английскому на слух, и, как-то так, понемногу, выучил язык. Да так выучил, что учителя меня потом боялись! А когда закончил школу, решил поступать в университет на славистику.

– Почему же на славистику? Вы же не любили русский язык?

– Да, первые годы жизни в Западной Германии я не хотел иметь ничего общего с русским языком, а потом стал жалеть о том, что его не учу: все-таки я уже вложил в это дело какие-то силы, зачем же бросать? И если бороться с советской властью – тем более надо знать язык! В какой-то момент я увидел в газете объявление, что в русской церкви во Франкфурте священник будет делать доклад для всех желающих. И я туда поехал. Послушал его.

Он говорил на очень смешном немецком, его русский был тоже не без изъянов – он был аристократ и страшно картавил. После доклада я его спросил, не познакомит ли он меня с русскими. Так я познакомился с русскими молодыми людьми из его прихода, мы начали общаться, устраивали вместе вечеринки, я больше и больше узнавал язык. После школы меня забрали в армию. И на первые деньги, которые нам там заплатили, я купил полное собрание сочинений Достоевского, а потом и Толстого.

– Когда же в армии можно успевать читать Толстого?

– Видите ли, у меня так устроен слух, что я с трудом переношу шум. И вот там я просто не мог терпеть, когда утром все в одной умывалке моются, кричат, шумят. Поэтому вставал на час раньше, спокойно мылся, а потом читал. Всего час в день, да. Но за год этот час дал мне очень много. Во-первых, я прочел всего Достоевского. Во-вторых, накопил таким образом основательный словарный запас. И после поступил в университет на славистику.

– Когда вы прочитали Достоевского и решили поступать на славистику, ваше отношение к России и русским, наверное,  уже изменилось?

Конечно, я ведь в то время уже общался с русской эмигрантской молодежью, знал их взгляды, их историю. Понемногу стал вместе с ними ходить в церковь, но долго еще не принимал Православие – не хотел огорчать родителей. Все-таки отец был сыном пастора …

Я начал учиться славистике в университете Франкфурта, потом перешел в Гейдельберг к знаменитому русскому профессору Чижевскому, который специализировался по древнерусской литературе. Я написал у него докторскую работу по древнерусской литературе, много занимался и церковно-славянским языком.

Профессор  Чижевский был большой оригинал во всех отношениях, но при этом был очень хорошо образованным человеком: изучал и физику, и химию, и математику, и многое другое. И всегда настаивал на том, что мы не должны становиться узкими специалистами. Поэтому я интересовался разными вещами, играл в университетском оркестре. Сам Чижевский утверждал, что он украинец, но, как я позже узнал от его родного брата, который был в Мюнхене старостой русской Церкви, они были русские.

По словам одного моего знакомого профессора из Америки, который знал моего учителя, «Чижевский стал украинцем, когда преподавал в Гарварде». Нам он рассказывал, что у них в Киеве только кухарка и конюх говорили по-украински.

Потом у меня был такой анекдотичный случай: мы с русскими друзьями как-то поехали отдыхать во Францию, на маленький остров в Атлантическом океане. И на том же острове в это время отдыхал священник с семьей. Как-то вечером мы поехали к нему и решили служить вечерню. Девочки наши начали что-то по-славянски читать, но так неправильно, что я не выдержал и говорю: «Знаете, так нельзя», – взял книжку и стал читать сам, хотя до этого церковных книг в руках не держал.

– Сразу начали читать по-церковнославянски?

– Я же в университете учил церковно-славянский, хотя церковных книг не читал. А тут понял, что, может быть, это мне пригодится. В Гейдельберге не было русской церкви, но недалеко был Манхайм, и я стал ездить туда на все службы, читать в храме и петь. И через какое-то время решил принять Православие.

– Как родители отнеслись к Вашему решению?

Они, скажем так, были не очень довольны, но стерпели. Хуже было тогда, когда я решил стать монахом.

Еще во время учебы, когда я писал докторскую работу, я начал подрабатывать –  преподавал немецкий язык сербам. Потом подрабатывал преподаванием языка  в одном американском университете, который создавал в Германии  языковые курсы для американцев  –   в тех  местах, где располагались какие-то американские организации: консульства, госпитали, военные части. После защиты докторской мне в этом американском университете предложили место заведующего учебной частью – под моим руководством работало 220 преподавателей в Европе и Северной Африке.

– Вам нравилось преподавать?

– Да, я очень  любил преподавать. В это же время я стал ездить на Афон, каждый год. Обычно в университетах – и тогда, и потом, когда я  уже работал в немецком университете – два весенних и три летних месяца у меня были свободны от занятий, и я мог позволить себе эти поездки. И, таким образом,  каждый год проводил на Афоне по 5-6 месяцев. Там моими наставниками были русские монахи, которые пришли на Афон еще до революции. Именно через них я и вошел как следует в церковную жизнь. И сохраняю некоторые афонские привычки по сей день.

– Какие, например?

– В одежде, к примеру.  И какие-то богослужебные особенности. Я даже хотел принять на Афоне монашество, но видел, что больше нужен в Германии, в нашей епархии – здесь очень не хватало двуязычных людей. Старые православные священники говорили по-русски, но немецким не владели. Поэтому во многих приходах молодежь отдалялась от церковной жизни. Еще будучи преподавателем немецкого, я начал учиться на богословском факультете в Белграде. К монашеству я готовился очень долго, постриг принял только в 1975 году.

– А что сказали Ваши домашние?

– Были очень тяжелые разговоры. Родители переживали. Но потом всех рассмешил мой шурин, северный немец – у них такой сухой, специфический юмор. Он сказал: «Ну, это все же лучше, чем если бы он пошел на дискотеку». Через год родители приехали ко мне в гости и уже помогали мне вешать занавески в келии.

– А что это был за монастырь?

– Правящий тогда архиерей поселил меня в доме при храме в Висбадене. Там я и начал служить ежедневно. Окормлял приход в Висбадене, а также старческий дом, где тогда было примерно 150 человек, и храм Марии Магдалины в Дармштадте. В храме св. Марии Магдалины мы служили два раза в году, в остальное время отдавали его сербам, так как наш приход тогда был ничтожно мал.

– Как вам удалось воссоздать общину?

– В Висбадене я начал служить каждый день монашеским чином. Довольно скоро ко мне приехал человек, который мечтал о монашестве, потом – молодая чета. Они жили неподалеку, и мы проводили все богослужения вместе.

– А когда и как Вы перебрались в монастырь под Мюнхеном?

– В 80-м году, когда меня сделали архиереем. Я настаивал на том, что должен жить в монастыре. Монах должен быть послушным, но он может отказаться от архиерейского чина, и это я делал два раза. Потом все же согласился на архиерейство –  с тем условием, что буду жить в монастыре. Ведь я стал монахом не для того, чтобы быть архиереем, а ради монашества. Когда моего предшественника перевели в Австралию, меня вызвали на хиротонию в Синод, в Нью-Йорк.

После этого мы с братьями перебрались в Мюнхен и переняли монастырь, где тогда жил один архиерей и один 85-летний послушник. Нам пришлось отстроить обитель заново, там было полное запустение. Теперь, слава Богу,  у нас 14 человек братии, мы укрепляемся. Занимаемся тем же, чем занимались и наши отцы – печатаем богослужебные книги на двух языках.

– Сейчас в России очень много рассуждают о том, что такое община. Ведь у нас в стране была разрушена общинно-церковная жизнь, и теперь ее фактически приходится начинать с нуля. Часто вместо общины вырастает какой-то советский коллектив. Какой, по-вашему, должна быть настоящая община?

– Мы это тоже сейчас переживаем  – во многих наших приходах общинность разрушена, старые прихожане умерли и не смогли вовремя передать традиции общинной жизни молодым. Многие наши приходы заполнены переселенцами из России, из Казахстана. Так что у нас те же трудности. В общине очень важно, чтобы было совместное, общее переживание и богослужебного цикла, и  всех внебогослужебных занятий. Нужно сестричество или братство при храме. Оно, например, может заниматься помощью немощным, старикам, посещать их. Или хотя бы просто устраивать для прихожан воскресную трапезу.

У нас почти при каждом храме есть воскресная трапеза, и это сближает людей. Многие ведь приезжают на службу издалека,  за 100-150 километров, людей надо покормить после этого. Или, вот, например, я не могу назначить в четверг вечером в храме в Мюнхене никаких катехизаторских занятий, потому что в это время сестричество каждую неделю устраивает там уборку.

Все это – обычные совместные дела, но они очень много дают, они-то и сплачивают общину. И, конечно, настоятель и священники  должны вести в приходе постоянную работу – воскресную школу для детей, духовные беседы со взрослыми. Чтобы общая деятельность не ограничивалась только практическими  и внешними делами – в центре обязательно  должно быть дело духовное.

 

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Епископ Тарусский Серафим (Савостьянов): О ветрянке, монастырских искушениях и послушании

Чем реальное монашество отличается от «книжного» и почему братия Боровского монастыря усиленно молится за иеромонаха Фотия

Правила жизни епископа Душанбинского Питирима

Террористам можем противостоять только молитвой...

Архиепископ Элистинский Юстиниан: церковность скоро придется отстаивать … перенесением скорбей

Я не помню момента своего существования, когда я не знал бы Церкви, не знал Бога