Архиепископ Гродненский Артемий: Не волнуйтесь, будете жить по-христиански – гонения вас не оставят

Как научиться радоваться гонениям против себя, чем хороша служба в армии и по какой причине архиерей мечтал бы снова стать диаконом? Об этом и о многом другом мы беседуем с архиепископом Гродненским и Волковысским Артемием, день ангела которого Церковь праздновала 2 ноября.

Владыка, в жизни каждого человека происходят такие события, которые кардинально меняют его судьбу, определяют ее на многие годы. Могли бы вы назвать такие моменты вашей жизни?

– Безусловно. Во-первых, конечно, это мое первое знакомство с храмом где-то в 8-м классе. Мне очень повезло с церковным привратником. Первое свое представление о Церкви (оно и до сих пор во мне живет) я составил после знакомства со сторожем Александро-Невского храма в Минске.

Его, как и меня, звали Александр. И больше всего меня в нем поразило то, что он ничего не боялся. В то время даже священники не хотели общаться с молодежью из-за страха потерять регистрационную справку, а с ним мы могли говорить о чем угодно.

Понимаете, он мне показал, что в центре советской республики, призванной стать первой атеистической страной, есть то, о чем я раньше даже не думал, что по-другому тоже бывает, что есть совсем другая жизнь. Что можно не бояться, что можно жить не «понарошку», изображая послушного гражданина, а «взаправду». И эта жизнь открывается в Церкви. Там тебя никто не заставляет, тебе самому хочется прикоснуться к тайне веры. Для меня это было похоже на открытие нового, параллельного мира.

Вы знаете, я всегда хотел задать этот вопрос человеку, крестившемуся в эпоху СССР. Сам я принадлежу к тому поколению, которое в СССР родилось, но не жило. И я очень часто слышу от тех, кто стал христианином в советское время, что вокруг них было тоталитарное государство, а в Церкви они обрели свободу. Но разве когда мы заходим в храм, на нас не обрушиваются эти бесконечные «не там стал», «не в той одежде пришел», «не то съел». Для меня этот контраст свободы-несвободы как-то не очевиден.

– Это внешнее восприятие. А вот когда ты живешь в государстве, где тебя заставляют делать вещи, которые не соответствуют твоим взглядам, где стандартное мировоззрение навязывается всему обществу, – это приводит к тому, что, как правило, люди не верят в то, что они делают. Основная масса просто совершает все или механически, или боясь возможных последствий. Хотя были, конечно, и хитрые, практичные люди, которые искали в этом способ пробиться наверх.

Но важно, что все эти действия, к которым принуждали, тем самым и профанировались. А для человека нет ничего страшнее, чем выполнять бессмысленные действия. По-моему, это одна из технологий психологической ломки.

И в этом главное отличие от описанной вами «несвободы» в Церкви. Да, конечно, есть искушения вроде «не там стал», «не то надел». Но с ними хочется справляться. Понимаете? Это главное. Они есть, но их хочется пережить и побороть, потому что в этом есть смысл, а не простая обязаловка. А в ситуации, когда ничего никому не надо, делать что-то по приказу просто невозможно. Это абсурд.

И поэтому когда ты приходишь в Церковь, где нет всей этой лжи, профанации, а есть Бог и ты, этот контраст очень явственно ощущается.

Да и никто меня не заставлял никогда ставить свечки или ходить на службы. Даже помогали еще, зная, что у меня нет отца.

Кроме того, Церковь в то время собирала вокруг себя диссидентов. Я часто бывал в Псково-Печерском монастыре, ездил к духовнику. И там постоянно собиралась интеллигенция. Они видели в Церкви свободу духа.

Сегодня, конечно, это острое, контрастное ощущение свободы теряется, потому что Церковь, так сказать, вошла в моду. А как известно, Церковь гонимая – Церковь торжествующая.

Значит ли это, что без гонений нет христианской жизни.

– Если человек будет жить по-христиански, пускай не волнуется – гонения его не оставят. «Все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, – говорит апостол Павел, – будут гонимы» (2Тим.3:12). Ты можешь прожить в период гонений, но так, что тебя никто не тронет. И можешь жить в период свободы и испытывать давление, потому что не соответствуешь негласному общественному штампу.

Спасибо. Я вас перебил, когда вы говорили о тех событиях в вашей жизни, которые вы считаете самыми важными.

– Да. Вернувшись из армии, которая, как я считаю, была необходима для моего внутреннего формирования, я принял решение…

А почему вы считаете, что это было важно? У солдата, по-моему, вообще нет свободы.

– Я армию считаю полезной по другой причине. Она вырывает молодого человека, как мы бы теперь сказали, из его зоны комфорта, и это делает его самостоятельным. Здесь он впервые остается совсем один.

Если этого не произойдет, человек рискует стать таким, знаете, тепличным растением. До 60-ти лет ты всегда будешь сыночком, который может споткнуться на лестнице, поэтому «за хлебом не ходи, я сама схожу». И дети становятся нежизнеспособными. А армия немного встряхивает. А поскольку я рос без отца, мне это было особенно необходимо.

Извините еще раз. И в чем заключалось ваше решение?

– Ну, наконец-то (улыбается). Так вот я решил поступать в семинарию. Сами понимаете, что это решение стало судьбоносным. Кроме того, это было чревато неприятностями не только для меня, но и для близких. А мама у меня работала учительницей, сестра училась в университете… Решение было сложным и ответственным.

Чтобы избежать возможных последствий, я уехал в Псково-Печерский монастырь. Там прописался и с этой пропиской поступал. Поэтому официальные лица в Минске об этом ничего не знали. Родные, кстати, тоже – я им ничего не сказал, и они думали, что я просто поменял университет.

На Псковщине же наоборот мое поступление в семинарию воспринималось положительно. Для чиновников хуже было, если человек оставался в монастыре. А так оставался еще шанс «одуматься», поучившись в большом городе.

И третий ключевой момент – это, конечно, решение о принятии сана. Было очень страшно. Во время учебы я не планировал рукополагаться. Хотелось просто получить знания и, оставаясь в миру, принести пользу Церкви.

Но когда ты сам что-то решаешь, то обычно решаешь так, как тебе лучше. Когда тебя призывают к служению, – больше думают о пользе Церкви. Поэтому пришлось снова бороть очередной страх, брать новую ответственность.

Много еще можно называть событий в жизни, которые так или иначе повлияли на формирование личности. Это и последующие хиротонии во священника и епископа, смерть родных…

Но хочу заметить, что когда с возрастом подходишь, так сказать, к финишу (улыбается), начинаешь по другому воспринимать события прошлого, из-за которых бурчал, роптал, «почему не так да не эдак». Сейчас понимаю, что «по-другому» – не обязательно лучше.

А на что вы бурчали?

– На всех и на вся. Вот мне не дали закончить институт. «Как они посмели»! Ну и все в таком роде. Хотя теперь вспоминаю слова митрополита Никодима (Ротова). При поступлении в семинарию епископ Кирилл (ныне Святейший Патриарх) спрашивал у меня, почему я не доучился в институте? А владыка Никодим ответил за меня: «Саша, ты не расстраивайся. Я вот тоже бросил мединститут и уже митрополит».

Так вот, я теперь, будучи архиепископом, тоже могу сказать, что я особо и не жалею, что не закончил (улыбается). К тому же, тем, у кого было высшее образование, уполномоченный не давал рукополагаться.

А тогда я бурчал и негодовал, конечно. Понимаете, молодость очень бескомпромиссна. Само по себе качество это очень хорошее, но в молодые годы оно соединяется с идеализированным взглядом на мир. А этот взгляд неизбежно узок и не охватывает жизнь во всей ее полноте. Этим надо просто переболеть. В остальном это прекрасное время.

Владыка, вы прошли все ступени церковных послушаний от пономаря до епископа и можете о каждом из них судить из собственного опыта. Какое из служений вам нравится больше всего?

– Я бы, наверное, остался диаконом. Хотя я не музыкант, и голоса у меня нет. Диакон чаще всех служит и причащается. И он не так тесно работает с людьми, как пастырь. Само пастырство имеет искушение гордыней, привлечением народа к себе, а не к Богу.

Но это, опять-таки, поиск лучшего варианта для себя. Об этом можно помечтать, порассуждать, но не более. Когда патриарха Пимена спросили о том, кем бы он хотел быть, он сказал, что послушником, сторожем на нижних воротах Псково-Печерского монастыря. Но Церковь его призвала к предстоятельскому служению, и он не отказался. Потому что, надо полагать, руководствовался не своим желанием, а мыслью о пользе Церкви. Он в принципе и был послушником, но только в другом месте.

В этом отношении есть одно очень хорошее правило – не ищи и не отказывайся. Всякими путями искать церковных званий нельзя, но если Господь призывает, надо брать этот крест.

А в чем заключается этот крест для епископа? В чем его задача?

– Епископ – это «козел отпущения». Вы, конечно, знаете этот ветхозаветный образ козла, на которого возлагались грехи всего народа. Это, кстати, и один из прообразов Спасителя.

Я помню, когда меня рукоположили в священника, владыка Филарет (Вахромеев) собрал всех новоиспеченных пастырей в Жировичах и сказал, что священнику надо очень многое брать на себя. Если мы будем причащать по закону – мы никого не допустим к чаше. Епископа это касается еще в большей степени. Именно он разрешает вопросы канонического порядка.

А еще я где-то читал рассказ о том, как пастухи сохраняют свои стада от волков. Они в стадо овец внедряют несколько козлов. Во время опасности овцы группируются вокруг этих «инородных тел», а не разбегаются в разные стороны.

Одним словом, задача епископа – это в первую очередь пастырство. И только потом он администратор или управляющий епархией, как мы называемся в официальных документах.

Совсем недавно исследовательская служба «Среда» провела опрос, чтобы выяснить, хорошо ли население России знает своего местного епископа. Оказалось, что по результатам опроса только 8% россиян знают своего архиерея. Выходит, что епископ слишком отдален от народа? Как вы можете прокомментировать эту ситуацию?

– Мне кажется, что это обусловлено исторически. В наших странах территория епархии порой бывает настолько огромной, что епископ за много лет служения даже не успевает посетить все ее приходы.

А еще одна примечательная черта народного менталитета: если человек начальник, значит, от него надо прятаться. В простом народе нет веры в начальство. В том числе и церковное. Поэтому, конечно, ситуацию нужно менять.

Я стараюсь побывать в каждом храме хотя бы раз в году. И, по правде сказать, даже в отдаленных, деревенских приходах, я не чувствую этой отдаленности. Всегда встречают с цветами, храмы всегда переполнены. Даже детишек отпускают из школы.

Интересно было бы тогда узнать в чем, по-вашему, состоит самая большая проблема Церкви?

– С солью напряженка. Очень уж мы теплохладны и флегматичны. А сущность христианства – это крестоношение. Это всегда активная, бескомпромиссная позиция. В первую очередь, к самому себе. А сегодня в людях уживаются самые невероятные, самые противоречивые вещи. Бог есть? Да. Крестик носишь? Да. Амулет? Тоже да!

Эта индифферентность в нас приводит к тому, что христианство становится каким-то бесцветным и безрадостным. А апостолы пишут о постоянной радости. «Всегда радуйтесь!» (1Фес.5:16) Христианство – это же торжество жизни!

Почему эта радость ушла от нас? Потому что мы не знали настоящего Христа. Мы узнали что-то об обрядовой стороне церковной жизни и все по причине той же флегматичности на этом и успокоились. А в этой внешней форме самой по себе нет Христа. Есть только я и мои потребности – квартиру, машину освятить, о здоровье попросить и т.д. А тот, кто знает Христа, еще и сам все это отдаст, лишь бы остаться с Ним.

А у нас только и разговоров – «как бы чего не вышло». Вы можете себе представить, чтобы сегодня в воскресной школе учительница сказала: «Деточки, нет большего счастья, чем умереть за Христа»? Да ее бы посадили за экстремизм.

А между тем, именно это бесстрашие и любовь к Богу делают радость христианина «неотнимаемой». «Кто отлучит нас от любви Божией: скорбь, или теснота, или гонение, или голод, или нагота, или опасность, или меч?» (Рим. 8:35).

Преподобный Силуан Афонский говорил: «Ум держи во аде и не отчаивайся». А я бы еще добавил – и радуйся жизни!

Хорошее дополнение. А вот кроме упомянутого уже постоянного посещения церковных общин, какие еще направления деятельности вы можете назвать приоритетными в своей епархии?

– В первую очередь, это образование духовенства. Я сразу объявил всем священникам требование о необходимости получения духовного образования. На сегодняшний день все священники нашей епархии закончили как минимум семинарию, а в городе служат преимущественно выпускники духовных академий.

Кроме этого, мы стараемся уделять большое внимание духовной жизни как священников, так и прихожан. Когда я еще был диаконом, мне приходилось встречаться со старыми священниками, которые вообще не понимали, что такое исповедь, для чего она нужна и как она по-настоящему происходит. Обычно все ограничивалось называнием имени и прочитыванием «заклинательной» молитвы. А если священник сам не знает, как исповедоваться, чему он может научить церковный народ?

Ну и наших клириков прошу, чтобы они у себя в храмах в проповедях призывали прихожан почаще приступать к причастию. Это центр нашей церковной, общинной жизни.

И еще мы уделяем большое внимание катехизации. В Гродно существуют две катехизические школы для взрослых с 3-х летним обучением. Такие же есть еще в некоторых городах.

И, конечно же, проводим огласительные беседы перед крещением и венчанием. Сложное дело, не всем нравится. Но дело все-таки нужное.

В общем-то, как вы сами видите, все усилия сводятся к одному – построению нормальной, здоровой церковной общины в рамках каждого прихода. Это фундамент всей церковной жизни, и у нас, по сути, нет задач более важных, чем эта.

Согласен. А есть ли такие люди, которых вы могли бы назвать примером для себя в этом деле?

– В мое время, как я уже сказал, священники не имели права разговаривать с молодежью. Литературы тоже не было. Поэтому я слушал радио «Би-би-си» и «Голос Америки». И прежде всего митрополита Антония Сурожского и епископа Василия (Родзянко).

Бессребреник и богослов. Разные характеры: первый немного затворник, а второй церковный аристократ. Эти качества хорошо дополняют друг друга. Прекрасные проповеди догматического характера у владыки Василия. И владыка Антоний – воплощенный аскетизм.

Я слышал его передачу, где он отвечая на какой-то вопрос, говорил, что у него нет машины и он добирается на общественном транспорте в собор. Только подумать – глава Православной Церкви Англии имеет две рясы – повседневную и праздничную, живет без обслуги и все старается делать сам. Как апостол Павел.

Кстати, владыка Василий как-то в 90-х проводил лекции на богословском факультете Европейского гуманитарного университета в Минске. Тогда он назывался так. И я, конечно, был очень рад познакомиться с ним лично. А владыку Антония я видел на архиерейском соборе. Подошел к нему и поблагодарил за его радиопередачи.

Но это, конечно, своего рода «заочное обучение» по радио. Куда большее влияние оказал на меня Псково-Печерский монастырь. И наместник, и братия, и, прежде всего, духовник – схиигумен Савва (Остапенко), который, в сущности, и учил меня правильной исповеди, разумной и радостной духовной жизни.

А во время учебы в семинарии я, как и все студенты, был под омофором митрополита Никодима (Ротова). Студенты его очень любили, потому что он был не приспособленцем, а воином Христовым.

Рассказывали, что в семинарию однажды поступил студент, у которого мама была атеисткой, партийным работником и пришла с угрозами и требованием отдать ей сына. На что владыка Никодим ответил: «Если семинария – это преступная организация, то сажайте меня первого. А если мы разрешены законом, то пусть этот человек учится».

В итоге парень закончил семинарию. Такое поведение митрополита не могло не вызывать ответного доверия к нему. Мне кажется, что во многом схожим подходом к видению и решению церковных дел обладает и один из его воспитанников Святейший Патриарх Кирилл.

Спасибо владыка за нашу беседу. Позволю себе только еще один вопрос. Если с людьми понятно, то какую эпоху в истории Церкви вы считаете самой лучшей, образцовой. Куда бы вы хотели вернуться или где очутиться?

– Советский период был хорош тем, что мы ясно знали, кто враг и кто друг. Сегодня свобода, но есть другие искушения – власть, богатство.

Трудно ответить. Трудно идеализировать какую-то отдельную эпоху, да и не нужно это. Все равно Христос вечен и присутствует в Церкви в каждый момент времени. А что еще нужно кроме этого?

Никуда бы я не хотел возвращаться. Лучше идти вперед, чем возвращаться назад.

Единственное, если бы можно было путешествовать во времени с мешком соломы, я бы тогда не отказался, конечно, побывать еще раз в некоторых местах.

Беседовал диакон Дмитрий ПАВЛЮКЕВИЧ

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Мусульмане притесняют христиан в мигрантских городках в Германии

Около трети мигрантов заявили, что получали угрозы расправы от мусульман, также проживающих в лагерях. 37% заявили,…

Кто оправдает ваш «праведный» гнев? Вы сами?

Архиепископ Гродненский и Волковысский Артемий – о беженцах и взрывах в Европе, героизации агрессии и связи…

«У нас граница между православными и католиками проходит по семьям»

Архиепископ Гродненский Артемий – о межконфессиональном диалоге и других актуальных для Церкви вопросах