Архимандрит Аввакум (Честной) — миссионер, дипломат, востоковед

Опубликовано в альманахе “Альфа и Омега”, № 34, 35; 2002, 2003
Архимандрит Аввакум (Честной) — миссионер, дипломат, востоковед

Предисловие

Искать это имя в дореволюционных богословских словарях и энциклопедиях бесполезно. В 1-м томе “Православной энциклопедии” статья “Аввакум (Честной)” занимает всего один столбец1. Его имя почти забыто, и о деятельности этого выдающегося миссионера и китаеведа напоминают страницы книги “Фрегат Паллада” И. А. Гончарова. Ведь архимандрит Аввакум принимал участие в кругосветном плавании на фрегате в составе экспедиции Е. В. Путятина, и Гончаров посвятил своему спутнику немало добрых слов. Лишь в 1899 году в “Тверских епархиальных ведомостях” была опубликована сжатая биография отца Аввакума, принадлежащая перу его земляка — доцента Санкт-Петербургской Духовной академии И. П. Соколова2. Однако сведения, приведенные в этой статье, недостаточно полны и содержат неточности.

Детство. Отрочество. Юность

Уже дата рождения Дмитрия Семеновича Честного, указанная в “Русском биографическом словаре” и “Тверских епархиальных ведомостях”, — 18 сентября 1801 года — вызывает сомнения. В аттестате, выданном Санкт-Петербургской Духовной академией в 1829 г., Дмитрию Честному 30 лет, то есть год рождения — 17993. Однако по данным ученических ведомостей Старицкого уездного училища и Тверской духовной семинарии год рождения Дмитрия Честного — 1804; в “Годичной ведомости о учениках Старицкого духовного уездного училища за 1818 г.” Дмитрию Честному 14 лет4, а в “Годичной ведомости об учениках Твер­ской духовной семинарии за 1822 г.” — 18 лет5. “Эта дата пред­ставляется наиболее вероятной, тем более что год рождения, указанный в аттестате Санкт-Петербургской Духовной академии, скорее всего объясняется существовавшим в то время духовным регламентом, в соответствии с которым иеромонахом можно было стать лишь достигнув тридцатилетнего возраста, — отмечает современная исследовательница С. А. Васильева. — Дмитрий Честной стал иеромонахом в 1829 году, то есть по документам год рождения необходимо было указать не позднее 1799 г., что и было сделано (такая практика была распространенной; так, учителю Аввакума отцу Иакинфу (Бичурину) было прибавлено с этой же целью целых восемь лет)”6.

Сохранилось еще одно свидетельство, подтверждающее, что Дмитрий Честной родился в 1804 г. На обороте одного из писем Аввакума из Китая есть запись, сделанная неизвестным лицом: “1869-го года. Для памяти. 1). Брат наш отец Архимандрит Аввакум родился 1804-го года в феврале месяце, — в миру Димитрий Честной. По окончании академического курса 1829 года ноября 19-го7 дня, постриженец Александро-Невской Санкт-Пе­тер­бургской Лавры”. Далее в записи приводятся сведения о брате Дмитрия — Алексее Честном. “Многочисленные подробности свидетельствуют о том, что автор хорошо знал и самого Аввакума и его семью, поэтому следует признать наиболее вероятной датой рождения Дмитрия Честного февраль 1804 г.”8, — такой вывод делает С. А. Васильева.

Место рождения отца Аввакума из существующих источников также не совсем ясно: “Русский биографический словарь” называет “погост Родик”9 Осташковского уезда Тверской губернии. Но населенного пункта с названием Родик в Осташковском уезде не было. По-видимому, издатели Словаря по недосмотру пропустили опечатку. И. П. Соколов, уроженец Тверской губернии, в статье, посвященной отцу Аввакуму (1899 г.), приводит правильное название: “погост Рожок”10 того же Осташковского уезда. И действительно, существовал погост Рожок, расположенный в 30 верстах от Осташкова на озере Селигер, по правую сторону Старорусского тракта. В этом небольшом, но имевшем церковь погосте и родился Дмитрий Честной11.

Следующие сведения о Дмитрии Честном относятся к 1817 году. Он упоминается в списках, присылаемых из уездных училищ в Тверскую духовную семинарию, в числе “поступивших в высшее отделение низшаго отделения”12.

На этом листе не указано уездное училище, представившее сведения, но преды­дущая запись содержит данные об учениках Старицкого уезд­ного училища, а написана она тем же почерком и на такой же бумаге, что и интересующая нас. Затем Дмитрий Честной упо­минается в “Годичной ведомости о учениках Старицкого духов­ного уездного училища за 1818 г.”. В списке высшего отделения первым номером значится: “Дмитрий Честной Старицкого уезда села Бабина священника Семена Димитриева сын. Лет — 14, поступил в ученики — сентября 1-го дня 1815 года, поведения честного, способностей хороших, прилежания изрядного, успехов очень хороших”13.

Из этих записей следует, что к 1815 г. семья священника Семена Дмитриевича Честного переехала в Старицкий уезд. В то время существовало несколько населенных пунк­тов с названием Бабино, но лишь село Бабино (впоследствии Никольское), расположенное в 50 верстах от Старицы на Ос­ташковской торговой дороге, имело церковь, где мог служить отец Дмитрия Честного14.

1-го сентября 1819 г. Дмитрий Честной поступает в Твер­скую духовную семинарию, где обучается весьма успешно: во всех сохранившихся ведомостях отмечаются хорошие способно­сти и прилежание, отличные успехи и “отлично честное” поведе­ние15.

Во время экзаменов в 1823/1824 учебном году, когда Дмитрий Честной обучается уже на высшем отделении (в 1822/1823 уч. г. — среднее отделение16), он демонстрирует хорошие знания, о чем свидетельствуют оценки: по классу цер­ковной истории — отлично, довольно хорошо, отлично; по классу греческого языка — отлично, очень хорошо, отлично; по классу еврейского языка — очень хорошо, отлично; по классу богословия — отлично17. Кроме того, Дмитрий Честной открывает “Список Тверской семинарии учеников, отличных по благонравию”18.

Сведений о семье Честных сохранилось очень немного, и почти все они относятся именно к периоду обучения Дмитрия в Тверской духовной семинарии. В прошении, поданном в семи­нарское правление Дмитрием Честным и рассмотренном 28 ок­тября 1822 г., содержится просьба “по бедности и многосемейству отца его, принять его в число казеннокоштных воспитанни­ков”. Правление вынесло решение: “Ученика Честного, по прописанным в его прошении причинам и по уважению очень хо­роших успехов в учении, при отлично честном поведении, на открывшуюся в семинарском корпусе казеннокоштную вакансию определить”19.

Из ученических ведомостей известно, что вместе с Дмитрием в Тверской духовной семинарии обучался его младший брат — Алексей Честной (зачислен 12 сентября 1819 г.20, то есть всего на двенадцать дней позже самого Дмит­рия), который, правда, не отличался такими успехами, как Дмитрий: “поведения хорошего, способностей — средственных, прилежен, успевает средственно”21.

“Фамилия Честных упомина­ется в ведомостях Тверской духовной семинарии еще несколько раз — в списках учеников низшего 2-го отделения, за 1823/1824 учебный год значится Петр Честной, — сообщает С. А. Васильева. — Однако указаний на то, что Петр Честной является братом Дмитрия и Алексея, у нас нет”22.

Окончив Тверскую духовную семинарию в 1824 г., Дмит­рий Честной поступает в Санкт-Петербургскую Духовную акаде­мию, которую заканчивает в 1829 году, а 25 сентября того же года “академическою конференциею с утверждением комиссии духовных училищ возведен на степень старшего кандидата с правом получить степень магистра по прошествии одного года, если служба его будет одобрена епархиальным начальством”23. Но этим правом Дмитрий Честной не воспользовался: аттестат был подписан 21 ноября24 (очевидно, тогда же и получен), а 9 ноября25 он принял постриг и имя Аввакум, решив отправить­ся в Пекин миссионером-иеромонахом в составе 11-й русской мис­сии.

В составе 11-й Пекинской духовной миссии
(1830–1840 гг.)

В 1829 году закончилось пребывание в Китае 10-й Пекинской миссии и началось формирование состава очередной, 11-й миссии. Согласно Кяхтинскому трактату от 1728 г., в состав миссии входили: 1 архимандрит, 2 иеромонаха, 1 иеродиакон, 2 церковнослужителя и 4 студента26. Начальником 11-й миссии был назначен архимандрит Вениамин (Морачевич), уже прослуживший 10 лет в сане иеромонаха в предшествующей миссии. В число миссионеров-иеромонахов назначен был и Димитрий Честной. Как уже было отмечено, перед отправлением в Китай, 9 ноября 1829 г. он был пострижен в монахи с именем Аввакум, а 21 ноября рукоположен во иеромонахи. Зачисление в Пекинскую миссию было важным шагом в жизни отца Аввакума. Оно предрешило его дальнейшую судьбу, определило характер и направление всей его последующей деятельности. Все его дальнейшие труды так или иначе были связаны с его десятилетним пребыванием в столице Срединной империи27.

В состав отправляемой в Китай 11-й миссии были включены также: иеромонах Феофилакт (Киселевский), иеродиакон Поликарп (Тугаринов) (оба — из С.-Петербургской Духовной академии), лекарь Порфирий Кириллов, студенты Е. И. Сычевский и Курляндцев. Приставом миссии был назначен подполковник М. В. Ладыженский. Эту миссию сопровождал за границу до Урги (Монголия) профессор Казанского университета по кафедре монгольского языка А. В. Попов, “путешествовавший по назначению правительства” по Восточной Сибири и по кочевьям бурят и монголов в Забайкальском крае28.

Смена состава миссии должна была осуществляться в Пекине. Начальник 10-й миссии — отец Петр (Каменский) — получил из Министерства иностранных дел послание (от 6 февраля 1830 г.), в котором содержалось следующее предписание: “Ва­шей попечительности предоставляется, чтобы во время пребывания в Пекине прежних членов с новыми, первые сообщили сим опыты своих занятий в китайском и манчжурском языках, преподав им словесные и письменные наставления к успешнейшему оных изучению и вообще к прохождению их обязанностей с желаемой пользой”29.

Основы китайского языка отец Аввакум в 1830 г. начал изучать еще в Кяхте под руководством известного китаеведа — отца Иакинфа (в миру — Никита Яковлевич Бичурин), на которого произвел благоприятное впечатление: “Среди новых миссионеров выделялся, пожалуй, иеромонах Аввакум Честной, молодой человек лет двадцати пяти, немного болезненный, но ума острого и соображения быстрого. Объяснения он схватывал на лету и запоминал их, кажется, крепко”30.

Основную цель русской миссии в Пекине составляло богослужение, проповедание Евангелия, поддержание веры в исповедовавших Православие албазинцах (потомках русских жителей крепости Албазин, взятых в плен китайцами в 1685 г.)31.

Однако со временем миссия расширила круг своей деятельности. К первоначальному чисто пастырскому служению ее членов добавились также научные послушания — изучение Китая, его языков, истории и религий. До 1863 г. члены миссии выполняли также и дипломатические функции в посредничестве при сношениях русского правительства с Китаем. (Только с указанного года в Пекине была учреждена отдельная от духовной дипломатическая русская миссия). И отцу Аввакуму пришлось потрудиться на всех упомянутых поприщах.

Пастырское служение пекинских миссионеров в то время имело ограниченный характер: поддержание Православия и пастырское попечение о тех немногих потомках русских пленников, которые на чужой земле не совсем еще утратили веру своих предков. Миссионерская деятельность среди “природных жителей” не разрешалась китайскими властями до 1858 г. Поэтому члены миссии должны были следовать инструкции, предписывавшей “избегать нескромной ревности, могущей произвести больше вреда, нежели истинной пользы”32.

Инструкция, данная в руководство членам миссии, вменяла им в обязанность совершение богослужения, проповедание Евангелия, обращение и утверждение в вере албазинских христиан, перевод на китайский и манчжурский языки литургии, молитв и катехизиса, а также воспитание при миссии нескольких мальчиков албазинского рода, которые потом могли бы стать проповедниками православной веры в Китае33.

Прибыв в Пекин 30 ноября 1830 года, отец Аввакум добросовестно стал исполнять свои новые обязанности, несмотря на некоторые неблагоприятные обстоятельства. В письме к своему земляку и товарищу по С.-Петербургской Духовной академии он описывает условия своей жизни в китайской столице (Приложение 1)34. Ехал он туда, по его выражению, как в гости, заранее восхищаясь и тамошней природой, и китайской экзотической жизнью, и разнообразием предметов для занятий. По приезде, однако, во многом ему пришлось разочароваться. Глав­ной причиной тому был неуравновешенный характер начальника миссии, архимандрита Вениамина (см. Приложение 1). Физическим здоровьем отец Аввакум тоже не мог похвалиться. Вскоре по приезде он простудился, и простуда, из-за плохого устройства его жилища, перешла в ревматизм. Жить в Пекине отцу Аввакуму было определено в албазинской роте, в северо-восточном конце города (в 6–7 верстах от первоначального расположения миссии — Сретенского монастыря, находившегося в центре Пекина). Там, на окраине Пекина, незадолго до того была восстановлена и освящена в честь Успения Божией Матери старинная православная церковь, возведенная еще при первых албазинцах и посвященная сначала Софии Премудрости Божией, а потом — святителю Николаю. Прихожанами этой церкви были албазинцы.

Богдыхан Канси, удивленный храбростью, с какой русские защищали свой острог, зачислил пленников в свою гвардию под названием “русской роты”, отвел им жилище, назначил денежное жалованье, приказал даже дать им жен-китаянок, правда, “из смирительного дома, где они содержались за примерный разврат”35.

С тех пор хотя Православие и поддepживaлocь среди албазинцев русскими миссиями, но в своей жизни они из-за отор­ванности от родины подверглись глубокой нравственной пopче. “От России они совершенно отдалились духом”, — писал Е. Тимковский, побывавший в Китае в 1820–1821 гг. — Даже принявшие крещение “по родству и зависимости подданнической столько сблизились с манчжурами, что весьма трудно различить их: говорят одним языком, то есть китайским, одинаковую с ними носят одежду и в самом образе жизни приняли все правила бедного, празднолюбивого манчжурского солдата, суеверного поклонника закону шаманскому”36.

“Албазинцы совершенно окитаились, — писал в 1844 г. из Пекина иеромонах Гурий (Карпов) (впоследствии архиепископ Таврический) к Саратовскому епископу Иакову (впослед­ст­вии — архиепископ Нижегородский). — Кроме обличья и какой-то от­ваги, в них русского ничего не заметно. Они не знают ни­какого ремесла, даже по службе; в императорской гвардии, считают всякое занятие, могущее доставить им хлеб насущный, недостойным себя. Они бедны, бедны до крайности — бедны, несмотря на огромное жалование, удобные квартиры и готовое содер­жание; нерасчетливые, занятые своим благородством, праздные, необразованные, лукавые, вероломные, больные душою и телом, они в неоплатных долгах у здешних откупщиков и стали притчею народа. Женщины вообще лучше мужчин <…> но при меньшей испорченности сердца не больше показывают готовности принимать и исполнять Евангельское учение. Это испортившийся виноградный сок, из которого не только нельзя сделать вина, но даже и уксуса. Учение о будущей жизни, воздаяние за добро и зло, о примирении Бога с человеком посредством искупительной жертвы Иисуса Христа не только не вошло в их жизнь, но плохо дружится и с их памятью <…> Самый ревностный из наших христиан очень ненадежен, при первом отказе ему в чем-нибудь он забудет и христианство и подворье”37.

Понятно, что пастырская деятельность отца Аввакума среди таких прихожан не могла быть легкой. Их обращение в Православие было непростым делом. Владыка Гурий (Карпов) рассказывает о двух случаях из пастырской практики своего предшественника — отца Аввакума.

“Некто албазинец Варнава долго молился пред иконою (не помню какою) о том, чтобы сын его получил полный оклад гвардейского солдата. Богу не угодно было услышать такой молитвы, и Варнава, лишь только услышал, что сыну отказано в окладе, схватил нож и изрубил икону в мелкие куски. Отец Аввакум, услы­шав об этом, сказал предстоявшим албазинцам, что Варнава умрет за такой тяжкий грех. Не знаю, какую смерть предвещал отец Аввакум: по-китайски можно разуметь и временную, и вечную; но Варнава, без всякой предварительной болезни, умер в жестоких муках, не дальше, как на третий день! Это обстоятельство еще в свежей памяти у всех и так сильно подействовало на албазинцев, даже на язычников, близ живущих, что никто не смеет насмехаться или злословить русскую веру. Еще пример. Отец Аввакум, разговаривая с албазинцами, узнал от них, что некто Петр не хочет крестить своего сына, сказал при этом случае, что Петр в таком случае больше потеряет, нежели он думает: его сын умрет. Петр, когда сказали ему об ответе отца Аввакума, посмотрел на своего сына (он был здоров, красив) и сказал, что если тот умрет, то он непременно будет ходить в церковь. Вскоре мальчик захворал так, что отец отчаялся в его жизни, и послал спросить: точно ли сын его выздоровеет, если окрестится? Ему отвечали, что христиане никогда не лгут; что пусть он испытает, то увидит, что они веруют во Всемогущего! Мальчик был окрещен и выздоровел”38. Но даже после его выздоровления Петр, вопреки своим обещаниям, все-таки не стал посещать церковь.

В 1831 году в Пекине проживало около 100 албазинцев; из них крещеных только 53 человека39. Отец Аввакум делал все, что мог, для научения вере и для “смягчения нравов” своих прихожан. Он регулярно совершал богослужения в церкви Успенской Богоматери. Постепенно он овладел китайским языком настолько, что с 1836 года мог говорить на нем проповеди. По воскресным дням, отслужив литургию, он обращался к прихожанам со словом назидания. Ссылки на текст из прочитанного Евангелия в нескольких экземплярах отец Аввакум раздавал слушателям. (Еще в конце XIX в. в библиотеке Пекинской миссии хранились две проповеди отца Аввакума на китайском языке на праздники Введения во храм Пресвятой Богородицы и Рождества Христова)40.

В 1835 году отец Аввакум был назначен начальником Пекинской миссии, — на место уволенного по болезни до выслуги обязательного десятилетнего срока архимандрита Вениамина. Когда архимандрит Вениамин по болезни просил его уволить от должности до истечения 10-летнего срока, то на прошение его последовало согласие. Иеромонаху Аввакуму предписанием Азиатского департамента от 3 июня 1835 г. было поручено вступить в должность начальника миссии до окончания срока пребывания ее в Пекине41.

С этого времени круг его деятельности расширился; на отца Аввакума было возложено руководство остальными членами миссии и управление всеми ее делами. Но вместе с тем отец Аввакум смог уделять больше времени переводческой деятельности и научным изысканиям.

Для чтения своим прихожанам он переводил на китайский язык поучения, церковные песнопения и молитвы, перевел на китайский сочинение И. Д. Мансветова “Черты деятельного учения веры” (1839), а на тибетский язык — Евангелие от Луки (1840). (Тибетский язык отец Аввакум выучил с помощью тибетского ламы и переводил Евангельский текст под его руководством). Детей своих прихожан он учил на китайском языке православному вероучению, арифметике и географии. Занятия проходили в училище, устроенном для детей при начальнике 10-й миссии — архимандрите Петре (Каменском) (1820–1830 гг.).

Миссионерские труды отца Аввакума обращали на себя внимание его непосредственного начальства — Азиатского департамента Министерства иностранных дел. По представлению МИДа в 1837 году, “во внимание к отличному усердию и ревностным трудам”42, отец Аввакум был награжден орденом святой Анны 2 й степени, с выплатой 120 рублей серебром в год.

Каждый член миссии по инструкции должен был разрабатывать какую-либо тему, касающуюся древней и новой истории Китая, а отчет о своих занятиях представлять в Азиатский департамент. Отец Аввакум обязан был, “получив достаточное познание в китайском и манчжурском языках, заниматься исследованиями веры Фоевой (буддизма — а. А.) и веры Лоудзыя (Лао Цзы — основатель даосизма — а. А.), переводами книг, в коих изъясняются правила сих вер, и приготовлением нужных на оныя возражений”43. Однако любознательный иеромонах, имевший особую склонность и способности к языкознанию, пошел в своих научных занятиях гораздо дальше этих требований.

Кроме двух обязательных языков — китайского и манчжурского, он, под руководством ученых лам, изучил еще монгольский и тибетский языки. Со знанием этих четырех языков (впоследствии и корейского) он получил возможность знакомиться с обширной литературой и черпать из нее ценные сведения в разных областях знания. Отец Аввакум интересовался различными религиями Восточной Азии, изучал историю, географию, этнографию Манчжурии, Южной Сибири, Кореи, Индокитая. Особый интерес вызывали у него те сведения, которые хотя бы косвенно относились к России или к распространению христианства в Азии. Так, он собирал сведения о походах монголов в русские земли и в Венгрию, о проповедниках христианства до XVI в., занимался изучением азиатского Востока и, “по единогласному отзыву всех русских ориенталистов, лично его знавших, стал одним из замечательнейших ученых своего времени”44.

Свои энциклопедические знания отец Аввакум продемонстрировал еще в Китае, когда там была найдена древняя надпись на камне в монастыре города Баодинь-фу. Не сумев расшифровать текст, пекинские ученые обратились за помощью к отцу Аввакуму, который предложил вариант прочтения этого монгольского текста на основе сходства некоторых букв с тибетским алфавитом. Он занялся дешифровкой надписи, перевел ее всю от начала до конца. Она оказалась написанной на монгольском языке древним квадратным шрифтом и содержала грамоту вдовы императора Дарма-Балы, данную в 1321 г. Вскоре после этого в государственном архиве был найден старинный китайский перевод этой надписи, и выяснилось, что вариант, предложенный отцом Аввакумом, полностью ему соответствует45.

Однако о своем открытии отец Аввакум и не думал объявлять; приоритет русского востоковеда был закреплен только после оглашения этого факта в 1846 году членом Русского Географического Общества В. В. Григорьевым.

Каково же было место отца Аввакума в истории отечественного китаеведения? Предоставим слово его биографу — доценту СПбДА И. П. Соколову. «Конечно, дело специалиста судить о том, каковы достоинства и недостатки ученых работ отца Аввакума, печатных и рукописных, и какое место занимает он среди русских ориенталистов-синологов. Из отзывов о нем лиц компетентных мы можем, однако, заключить, что отец Аввакум превосходил своих предшественников-синологов (которые почти все были из членов Пекинской духовной миссии) и широтою своих знаний, и большей научностью своих приемов. Он знал, как сказано уже, (кроме новых европейских) пять восточных языков с их палеографией и литературой, тогда как самый знаменитый из его предшественников отец Иакинф в совершенстве владел только одним китайским языком. Первые pycскиe синологи, образовываясь почти исключительно в Пeкине, невольно подчинялись “влиянию духа китайского” и обнаруживали недостаток критического отношения к материалу, составляющего необходимое свойство истинной науки. Широкая ученость и природные дарования отца Аввакума вместе с возможностью для него пользоваться трудами предшественников, прокладывавших дорогу для позднейших исследователей, предохранили его от подобной односторонности. По замечанию известного ориенталиста и археолога П. С. Савельева, он “прилагает к изучению Китая уже европейское воззрение”46. В этом отношении отец Аввакум является в известной мере предшественником новой школы русских синологов с такими ее представителями, как гг. Васильев и Георгиевский»47.

В последние 5 лет своего пребывания во главе 11-й Пекинской миссии отец Аввакум должен был исполнять и дипломатические обязанности — посредничество при переговорах с китайскими чиновниками, перевод на китайский язык официальных бумаг, сбор сведений о китайских властях, их действиях и намерениях. Переводы разных бумаг отнимали у него немало времени. Отец Аввакум был не только переводчиком в собственном смысле слова, но и советником при переговорах, знавшим характер и нравы китайцев. Во главе миссии отец Аввакум оставался до самого конца своего 10-летнего пребывания в Пекине, — до 1840 года.

Снова в Петербурге (1841–1853)

В 1841 году отец Аввакум возвратился из Пекина в С. Пе­тербург. Ему было сохранено жалование в размере 1200 рублей, которое он получал теперь в виде пенсии. Кроме того, ему выплачивалось еще 800 рублей — как оклад на службе Азиатского департамента, к которому он был причислен в качестве перевод­чика48. В следующем, 1842 году, “за отличное усердие, с коим отец Аввакум в течение нескольких лет заведовал делами миссии”, он был награжден орденом святого Владимира 3-й степени, — “в воздаяние полезных трудов его по ученой части”49. В том же 1842 году отец Аввакум был избран действительным членом Конференции Санкт-Петербургской академии50.

Вскоре после возвращения из Китая отец Аввакум, по поручению Азиатского департамента, занялся описанием, разбором и систематизацией книг библиотеки этого ведомства. В 1843 году нелегкая работа подошла к концу; был составлен “Ка­талог книгам, рукописям и картам на китайском, манчжурском, монгольском, тибетском и санскритском языках, находящимся в библиотеке Азиатского департамента” (102 стр.). Описанные здесь произведения восточной письменности в количестве 609 единиц составляли ценнейшее и, возможно, единственное собрание в Европе и постепенно приобретались библиотекой Азиатского департамента; впоследствии они были переданы в библиотеку Восточного отдела императорской Академии наук.

Каталог, составленный отцом Аввакумом, публиковался дважды, причем оба раза без указания имени составителя. В 1843 году он был напечатан с наименованием рукописей и книг в русской транскрипции, а вторично — с указанием названий в оригинале. Описанные в каталоге рукописи были разделены на 6 отделов; пять — по языкам написания: китайский (395 единиц), манчжурский (60 ед.), монгольский (42 ед.), тибетский (75 ед.) и санскритский (16 ед.). 6-й отдел содержал перечень географических и астрономических карт (19 ед.)51. За составление “Каталога” отец Аввакум по ходатайству МИДа в 1844 г. был возведен в архимандриты с назначением членом Санкт-Петер­бургской Духовной Консистории и духовной цензуры52.

Для ученого востоковеда эти почетные должности были в тягость. Близость к высшей церковной иерархии вовлекала отца Аввакума в пустейшие интриги, отвлекавшие от научной деятельности. Вот характерный эпизод из жизни столичной администрации.

Протопресвитер армии и флота (или, как тогда именовалась эта должность, обер-священник) Кутневич перенес гонение. Его желали отдалить и учредить новое звание — архиепископа армии и флота. Эту мысль поддерживал обер-проку­рор граф Протасов (в этой должности с 1836 по 1855 гг.). На это место предполагалось назначить Афанасия, ректора С.-Петер­бургской Духовной академии. По доверию к архимандриту Аввакуму, жившему тогда на покое в Александро-Невской Лавре, этот план был сообщен ему. Предлогом к удалению Кутневича был имевшийся у него недостаток в “переходящих суммах”. Войцеховичу было поручено обревизовать его приходно-расход­ные книги. Добряк Аввакум не вытерпел, отправился к Кутневичу и все ему передал.

Кутневич просто сказал Войцеховичу: “Да что Вы тут стараетесь? У меня недостает десяти тысяч. Да будет воля Божия и начальства; я готов принять наказание”. Все это было доведено до сведения Государя (Николая I), кажется, князем Гагариным. Государь послал Кутневичу 10 тысяч для пополнения недочета, а когда через два-три дня граф Протасов представил доклад, Государь его уничтожил53.

Таким же хлопотным, отвлекавшим отца Аввакума от китаеведческих трудов, было и членство в цензурном Комитете. В должности духовного цензора отец Аввакум состоял до конца 1849 г. (В рукописном отделе Российской Национальной библиотеки сохранился документ, в котором отец Аввакум упоминается в должности цензора)54.

Но 31 декабря 1849 г. указом Святейшего Синода он был уволен от должности члена цензурного Комитета. Причиной этого было одобрение отцом Аввакумом сочинения ректора Харь­ковской духовной семинарии архимандрита Израиля, озаглавленного “Обозрение ложных религий”. Эта книга была напечатана в Харькове в 1849 г. и вызвала нарекания со стороны некоторых иерархов. Отзвуки этого “литературного скандала” содержатся в одном из писем Филарета (Гумилевского), епископа Харьковского (с 1859 г. — архиепископ), к Иннокентию (Бо­ри­сову), архиепископу Херсонскому и Таврическому. “О. Израилю не хочется объявлять карательной воли; но — что делать? Слышно, что он еще окончил печатанием книжку, — сообщал владыка Филарет. — Опасаюсь, не вышло бы чего подобного и за нее. По слухам, он напечатал в ней историю какого-то иркутского иеромонаха-мистика, происходившую около октября 1834 года. Раненько, не правда ли? Время мудреное”55.

Отцу Аввакуму претили должности “лукавого царедворца”, который должен “отираться в покоях”, и он, несмотря на временную опалу, продолжал свои занятия в области китаеведения. За время пребывания в Китае отец Аввакум изучил несколько языков, что давало ему возможность пользоваться почти всей имевшейся в Китае литературой. Ознакомившись еще в Китае с монгольской палеографией, отец Аввакум по возвращении в Россию в 1846 г. разобрал и перевел древнюю монгольскую надпись на серебряной пластине, найденной в том же году в Восточной Сибири, по снимку, присланному ему на рассмотрение. “С чувством народной гордости, которую, надеемся, разделят с нами все, кому дорого имя русское, — писал по этому поводу востоковед В. В. Григорьев, — извещаем, что надпись, о которой идет речь, разобрана, прочитана и переведена совершенно удовлетворительно соотечественником нашим архимандритом Аввакумом Честным. И как еще было дело: сегодня прислали из департамента эту надпись к отцу Аввакуму на рассмотрение, а завтра он уже представил туда свой перевод ее! Мало того, — представил, да и забыл о нем, точно как будто сделал самое простое, нетрудное дело. Еще образчик смирения и даровитости русского человека”56.

Позже отец Аввакум прочитал еще несколько подобных надписей, высеченных на камнях и монетах. Им же была открыта первая кючжукская надпись и найдено несколько букв киданьского письма57.

Сведения об этих памятниках восточной письменности отец Аввакум сообщил знаменитому синологу архимандриту Иакинфу (Бичурину), который в свою очередь познакомил с ними ученый мир в своем “Статистическом описании Китая” (1842). Отсутствие честолюбия и скромность были причиной того, что приобретение знаний и их практическое применение являлись главной его целью. Для отца Аввакума важен был только вклад в развитие науки, а не личная известность как ученого. Вот что писал по этому поводу секретарь императорского Русского Географического общества барон Ф. Р. Остен-Сакен: “Равно­душ­ный к собственной известности, отец Аввакум, как и следовало ожидать от человека таких высоких умственных и нравственных достоинств, всеми сокровищами учености своей готов был делиться и делился со всяким, кто бы ни обратился к нему за советом, указанием, справкой; готов был, по просьбе первого встречного, написать целый ученый трактат и отдать эту работу в полное распоряжение просителя, нисколько не заботясь о том, что он воспользуется его трудом для собственного прославления. Более бескорыстную преданность делу знания и большую чистоту души трудно представить себе”58.

На фрегате “Паллада” (1852–1854 гг.)

В 1852 г. отец Аввакум был командирован в качестве перевод­чика китайского языка в состав экспедиции генерал-адъютанта Е. В. Путятина, имевшей целью завязать отношения с Японией. Во время экспедиции отец Аввакум исполнял также обязанности священнослужителя на фрегате “Паллада”.

Это путешествие вошло не только в историю русско-япон­ских связей, но и в историю отечественной литературы. “Фре­гат Паллада” — одно из самых известных произведений И. А. Гончарова (1811–1891), также принимавшего участие в этом плавании. Личный состав фрегата “Паллада” под командой капитан-лейтенанта Ивана Семеновича Унковского при выходе из Кронштадта (7 октября 1852 года) насчитывал 486 человек59. Имена отца Аввакума и И. А. Гончарова в списке членов экипажа стоят рядом: “С.-Петербургской епархии Троицко-Алек­сандровской Лавры архимандрит Аввакум, столоначальник Департамента внешней торговли коллежский асессор Иван Гончаров, Министерства иностранных дел Азиатского департамента коллежский ассесор Иосиф Гошкевич”60. Имя Иосифа Гошкевича здесь приведено также не случайно. Гошкевич (Гашкевич) Осип Антонович, чиновник Министерства иностранных дел, знаток Дальнего Востока, плыл на “Палладе” переводчиком; позднее он стал первым русским посланником в Японии, составил словарь японского языка, собрал большие коллекции (хра­нятся в Зоологическом музее РАН в Санкт-Петербурге)61.

Неукоснительное соблюдение церковных правил на корабле, по воспоминаниям И. С. Унковского, записанным В. К. Истоминым, объяснялось отчасти набожностью начальника экспедиции: «Среди моряков ходили слухи, будто в молодости, страдая тяжкой болезнью, Путятин дал обет в случае выздоровления поступить в монахи. Болезнь прошла, а с нею и решимость отречься от мира. Невыполненное обещание будто бы тяготило душу адмирала, и он старался в трудных условиях морской жизни по возможности строго блюсти устав и требования Церкви. На “Палладе”, по словам Унковского, в течение дня многократно раздавалось молитвенное пение, то и дело в каюту адмирала требовали фрегатского иеромонаха (архимандрита Аввакума — а. А.), а в свободное от служебных и молитвенных занятий время адмирал любил слушать чтение “Жития святых” или другие душеспасительные книги»62.

Впервые И. А. Гончаров упомянул об отце Аввакуме в своем письме из Портсмута (Англия), куда “Паллада” пришла под праздник Рождества Христова 1852/53 гг. “В первый день праздника была церковная служба, потом общий обед, — сообщал Иван Александрович. — На палубе ветер чуть с ног не сшибает; уж у отца Аввакума две шляпы улетели в море, одна поповская, с широкими полями, которые парусят не путем, а другая здешняя”63.

Отец Аввакум не имел опыта морских путешествий, и Гончаров иногда добродушно подтрунивал над корабельным священником. «Кажется, я смело могу поручиться за всех моих товарищей плавания, что ни у кого из них не было с этою прекрасною личностью ни одной неприятной, даже досадной минуты, — вспоминал Иван Александрович. — А если бывали, то вот какого комического свойства. Например, помню, однажды, гуляя со мной на шканцах, он вдруг… плюнул на палубу. Ужас!

Шканцы — это нечто вроде корабельной скинии, самое парадное, поч­ти священное место. Палуба скоблится, трется кирпичом, моется почти каждый день и блестит, как стекло.

А отец Аввакум — расчихался, рассморкался и — плюнул. Я помню взгляд изумления вахтенного офицера, брошенный на него, потом на меня. Он сделал такое же усилие над собой, чтоб воздержаться от какого-нибудь замечания, как я — от смеха. “Как жаль, что он — не матрос!”, — шепнул он мне потом, когда отец Аввакум отвернулся. Долго помнил эту минуту офицер, а я долго веселился ею»64.

Отправляясь в дальние края, Гончаров уже был известен как автор повести “Обыкновенная история” (1846). Свое участие в путешествии на фрегате “Паллада” он рассматривал как возможность собрать богатый материал для очередной книги. Его дневниковые записи отличались обстоятельностью и содержали множество метких наблюдений. В своей книге писатель уделил внимание и своим спутникам, с которыми он провел на корабле почти два года. Вот еще несколько строк, посвященных отцу Аввакуму. “Он жил в своем особом мире идей, знаний, добрых чувств — и в сноше­ниях со всеми нами был одинаково дружелюбен, приветлив. Мудреная наука жить со всеми в мире и любви была у него не наука, а сама натура, освященная принципами глубокой и просвещенной религии. Это давалось ему легко: ему не нужно было уменья — он иным быть не мог. Он не вмешивался никогда не в свои дела, никому ни в чем не навязывал­ся, был скромен, не старался выставить себя и не претендовал на право даже собственных, неотъемлемых заслуг, а оказывал их молча и много — и своими познаниями, и нравственным влиянием на весь кружок плавателей, не поучениями и проповедями, на которые не был щедр, а просто примером ровного, покойного характера и кроткой, почти младенческой души. В беседах ум его приправлялся часто солью легкого и всегда добродуш­ного юмора”65.

Отец Аввакум тоже вел дневник на борту фрегата, но его заметки отличались краткостью. Да и тетрадь для записей он приобрел лишь “в одном из южноафриканских портов, как об этом можно догадаться на основании напечатанных под некоторыми числами заметок о собраниях разных компаний и обществ, имевших отношение к Капской колонии”66.

Разница между григорианским календарем, распространенным в Западной Европе, и юлианским календарем, который использовался в России, в XIX веке составляла 12 дней. Поэтому дополнительно к типографским датам на английском языке по григорианскому календарю отец Аввакум приводит даты по юлианскому календарю, принятому в России. С этого времени дневниковые записи отца Аввакума и И. А. Гончарова порой дополняют друг друга.

Обогнув Южную Африку, фрегат продолжил долгое и трудное путешествие на Дальний Восток. Здоровье некоторых членов экипажа было подорвано настолько, что они нуждались в длительном лечении. В июне 1853 г. “Паллада” пришла в Гонконг, и один из матросов был эвакуирован на берег в тяжелом состоянии. Под 23 июня отец Аввакум сделал такую запись: “Поутру я ездил в госпиталь причащать матроса Федота Алексеева (безрукого матроса, одержимого лихорадкой)”67. А на следующий день, 24 июня, отец Аввакум “в 5 часов отправился в госпиталь отпевать умершего матроса Федота Алексеева. Гроб проводил за город”68.

Присутствие православного священника на борту фрегата вызывало интерес у местного духовенства, и отцу Аввакуму доводилось встречаться здесь с инославными тружениками на ниве Божией. Так, 23 июня, вернувшись из госпиталя на корабль, “застал у себя китайцев, из коих один пришел переписывать китайскую бумагу, другой, с шелковыми шалями, вышитыми белыми шелковыми узорами, — сообщал отец Аввакум. — Китайский епископ с 2 итальянцами и одним китайским священником был у нас”69.

Эту встречу описывает и Гончаров: “По приезде адмирала епископ сделал ему визит. Его сопровождала свита из четырех миссионеров, из которых двое были испанские монахи, один француз и один китаец, учившийся в знаменитом римском училище пропаганды. Он сохранял свой китайский костюм, чтобы свободнее ездить по Китаю для сношений с тамошними христианами и для обращения новых. Все они завтракали у нас; разговор с епископом, итальянцем, происходил на французском языке, а с китайцем отец Аввакум говорил по-латыни”70.

А на следующий день на борт “Паллады” пожаловал новый гость: “Вечером английский священник с фрегата был у нас, я дал ему Новый Завет”71, — отмечал отец Аввакум.

Простояв некоторое время в гонконгской гавани, “Паллада” снялась с якоря и взяла курс на Японию. И отцу Аввакуму предстояло продолжить нелегкое пастырское служение. Вот фрагменты из дневника корабельного священника. “5 июля. Воскресенье. Неделя 4-я по Пятидесятнице. Обедня. Панихида по матросе Федоте Алексееве. Молебен преподобному Сергию (Радонежскому)”72.

“7 июля. Вторник. 1853 г. В 6 часов подошли к островам манильским. Справа виден был остров Баши; на нем есть католический монастырь”73.

“20 июля. Понедельник. В 8 часов обедница и молебен Илье пророку”74.

“29 августа. Суббота. В 6 часов обедня и панихида по убиенным воинам”75. (По православным воинам, за веру и отечество на поле брани убиенным).

Члены экипажа мужественно переносили все тяготы долгого путешествия с его неизбежными лишениями. 6 сентября, в воскресный день, отец Аввакум занес в свой дневник скорбные строки: “В 6 часов обедня. По окончании оной при подъеме стеньги один матрос Борисов Адриан свалился с салинга на палубу, ушибся ужасно, поднят без чувств; пущена кровь, пришел в чувства, приобщен Святой Тайне. В 1 1/3 часов умер”76.

“7 сентября. Понедельник. В 5 часов утра обедня и отпевание матроса; все это кончилось в 7 часов”77.

Если смертельной опасности не избегали даже опытные матросы, то что говорить о корабельных священниках! Ведь недаром в корабельном уставе с петровских времен круг обязанностей пастыря был точно ограничен с твердым указанием: “ни в какие (корабельные) дела не вступать, ниже что по воле и пристрастию своему затевать”. Келейное правило он должен был читать тихо в своей каюте, не привлекая к этому никого из членов экипажа, “дабы чтением партикулярным помешки и препятия в делах общих корабельных не делать”.

Но рамки инструкции были для отца Аввакума слишком тесными, что иногда приводило к непредвиденным последствиям. Об одном из таких эпизодов рассказывает И. А. Гончаров. «Где-то в поясах сплошного лета, при безветрии, мы прохаживались с отцом Аввакумом по шканцам. Вдруг ему вздумалось взобраться по трехступенной лесенке на площадку, с которой обыкновенно, стоя, командует вахтенный офицер. Отец Аввакум обозрел море и потом, обернувшись спиной к нему, вдруг… сел на эту самую площадку “отдохнуть”, как он говаривал.

Опять скандал! Капитана наверху не было, и вахтенный офицер смотрел на архимандрита — как будто хотел его съесть, но не решался заметить, что на шканцах сидеть нельзя. Это, конечно, знал и сам отец Аввакум, но по рассеянности забыл, не приписывая этому никакой существенной важности. Другие, кто тут был, улыбались — и тоже ничего не говорили. А сам он не догадывался и, “отдохнув”, стал опять ходить»78.

Корабельному священнику часто приходилось убеждаться в том, какая хрупкая грань отделяет на море жизнь человека от смерти. Дойдя до берегов Японии, “Паллада” встала на рейде близ Нагасаки рядом с русским корветом “Оливуц”. И отец Аввакум, в записи от 23 сентября, отмечает: “В 10 часов я поехал на корвет отпеть панихиду по утонувшем в этот день за 2 года назад в Камчатке бывшем командире его Иване Сущове с тремя матросами”79.

Не прошло и месяца, как в записи от 22 октября читаем: “В 6 часов обедня и панихида по усопшим — матери и брате Ивана Семеновича Унковского, о смерти которых вчера привезено известие”80.

Вот еще одно сообщение, датированное 13 ноября: “Поутру отпел панихиду по князе Урусове”81. (Урусов Сергей Степанович — князь, гардемарин, затем мичман на “Палладе”).

Но члены экипажа не роптали на судьбу, смиренно вверяя свои жизни Промыслу Божию. “Исполнился год нашему путешествию. Обедня и благодарственный молебен”82, — записал отец Аввакум в своем дневнике под 7 октября.

Для членов экипажа отец Аввакум был духовным наставником, следовавшим апостольской заповеди: Будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании, дать ответ с кротостью и благоговением (1 Пет 3:15). Так что на борту “Паллады” отцу Аввакуму приходилось быть и законоучителем: “Я толковал юнкеру Лазареву катехизис”83, — отметил он в записи под 26 октября. Здесь речь шла о 13-летнем Михаиле Лазареве, — сыне адмирала М. П. Лазарева (1788–1851), который участвовал в экспедиции в качестве юнкера флота.

А что касается кротости, то корабельному священнику ее было не занимать. По словам Гончарова, отец Аввакум “как сам лично не имел врагов, всеми любимый и сам всех любивший, то и не предполагал их нигде и ни в ком: ни на море, ни на суше, ни в людях, ни в кораблях. У него была вражда только к одной большой пушке как совершенно не нужному в его глазах предмету, которая стояла в его каюте и отнимала у него много простора и свету”84.

Уже более года отец Аввакум находился вдали от родины и у него было время, чтобы подвести некоторые итоги своего служения Церкви. “9 ноября (1853 г.). Понедельник. Сего дня исполнилось 24 года, как я пострижен в монахи (в 1829 году). Слава Богу, пожил немало!”85, — записал он в своем дневнике.

Отец Аввакум часто вспоминал Санкт-Петербургскую Духовную академию и годы учебы в ее стенах. Близкие отношения у него сложились с одним из ее профессоров — Евграфом Ивановичем Ловягиным (1822–1909), который в течение 48 лет был профессором СПбДА. Сын ректора Тверского духовного училища, Е. И. Ловягин был земляком отца Аввакума, и это сблизило их впоследствии. У них были общие знакомые — семейство Кубасовых; о нем и упоминает отец Аввакум в записи от 20 ноября: “Решил я написать Евграфу Ивановичу, чтобы он заказал русскому художнику Пешехонову написать образ Спасителя, обложить его бордюром или наподобие ризы в серебро, а затем этот образ передать в упомянутое семейство с объяснением, что обещанный образ Спасителя препровождается Екатериной Ивановной”86.

Если заход “Паллады” в Гонконг позволил отцу Аввакуму завязать новые знакомства, то пребывание в Шанхае дало ему возможность пополнить свою библиотеку книгами по истории Китая. Об этом отец Аввакум сообщает в записи от 28 ноября: “После завтрака ходили с Гошкевичем к английским миссионерам Медгурсту и прочим. Набрали книг, изданных ими, на английском и китайском языках. Были у Медгурста в комнате. Он занимался с китайцем поправкою Нового Завета, им переведенного. Были в училище и госпитале. После обеда ходили в китайское предместье”87.

Сведения о Медгорсте можно найти и у И. А. Гончарова. “Медгорст — один из самых деятельных миссионеров: он живет 30 лет в Китае и беспрерывно подвизается в пользу распространения христианства; он переводит европейские книги на китайский язык, ездит с места на место. Он теперь живет в Шанхае”, — сообщал русский писатель, отмечая при этом: “наши синологи были у него и приобрели много изданных им книг, довольно редких в Европе. Некоторые он им подарил”88.

Сам Иван Александрович также общался в Шанхае с англиканскими миссионерами. Они подарили Гончарову 3 книги, изданные ими на китайском языке: Новый Завет, Географию и Езоповы басни. “Они переводят и печатают книги в Лондоне — страшно сказать в каком числе экземпляров: в миллионах, — привозят в Китай и раздают даром. Мне называли имя английского богача, который пожертвовал, вместе с другими, огромные суммы на эти издания, — отмечал И. А. Гончаров. — Одно заставляет бояться за успех христианства (в Китае — а. А.): это соперничество между распространителями; оно, к сожалению, отчасти уже существует. Католические миссионеры запрещают своим ученикам иметь книги, издаваемые протестантами”89.

В Шанхае “наши синологи” посещали книжные лавки неоднократно, что следует из записи отца Аввакума от 30 ноября: “После чаю ходили к Фогу (американский торговец в Шанхае — а. А. ) в магазин, заказывали и покупали некоторые вещи. Нашел у него карту Китая на китайском языке, изданную англичанами по образцу карт европейских с отдельными планами 5-ти портов: Шанхая, Нин-по, Фучжоу, Амоя и Кантона”90. Эти книги помогали отцу Аввакуму легче приспосабливаться к местным традициям. Вот характерная запись такого рода: “24 сентября (1853 г.). Четверток. За обедом подавали компот из ши-цзы, которые в Макао называют figos kathes (по Мориссонову лексикону: diospyros)”91.

Здесь речь идет о Роберте Моррисоне (1782–1834), англиканском священнике. Путешественник, первый английский миссионер в Китае, он перевел на китайский язык Ветхий и Новый Завет, составил грамматику и словарь китайского языка. По образовательной системе, созданной Моррисоном, в Китае был открыт ряд школ92.

Библиотека отца Аввакума пополнялась после каждого посещения города. Так, в записи под 1 декабря читаем: «Зашли в один английский магазин, где я купил коммерческий словарь на английском языке и Новый Завет на французском. После обеда были в типографии журнала “Геральд” купить торговые трактаты европейцев с китайцами на китайском языке и частицу китайских разговоров на шанхайском наречии»93.

Через неделю — очередной поход за книгами: “7 декабря. Понедельник. После обеда ходили к английским миссионерам, купили разных книг. Wylia читает Чунь-цю. Смотрели, как действует скоропечатная машина”94. Краткое упоминание о трактате Чунь-цю отец Аввакум не сопроводил какими-либо комментариями, — ведь он не предполагал публиковать свои записи. А поскольку дневник русского миссионера был издан через 132 года после его кончины, то следует сказать несколько слов о Чунь-цю, что в переводе значит “Вёсны и осени”.

Это один из канонических памятников конфуцианства, погодичная хроника древнекитайского царства Лу, охватывающая события с 722 по 481 гг. до Р. Х. Название выражает идею временного циклизма (“порождающие” вёсны и подводящие итог осени).

Отцу Аввакуму довелось работать с древними текстами не только в своей каюте, но и в полевых условиях, — в прямом смысле этого слова. В дневнике корабельного священника об этом скромно умалчивается. Но, благодаря записям И. А. Гончарова, мы можем еще раз убедиться в обширной эрудиции рус­cкого китаеведа. “Мы шли по полям, засеянным разными овощами, — пишет Иван Александрович. — Фермы рассеяны саженях во ста пятидесяти или двухстах друг от друга. Заглядывали в домы; чинь-чинь, говорили мы жителям: они улыбались и просили войти. Из дверей одной фермы выглянул китаец, седой, в очках, с огромными круглыми стеклами, державшихся только на носу. В руках у него была книга. Отец Аввакум взял у него книгу, снял с его носа очки, надел на свой, и стал читать вслух по-китайски, как по-русски. Китаец и рот разинул. Книга была — Конфуций”95. (Очевидно, это была книга “Лунь юй” (“Беседы и суждения”), составленная последователями Конфуция и представляющая собой запись его бесед с учениками)96.

В романе И. А. Гончарова не всегда имелась точная датировка тех или иных событий. Но в данном случае можно сопоставить приведенную запись с заметками отца Аввакума. Он упоминает именно об этой прогулке по окрестностям Шанхая под 6 декабря 1853 г.: “В 10 часов отправились на нашу шхуну, кой-что купили у китайцев, прошли по полю; траурная процессия”97.

В романе И. А. Гончарова имеется описание того похоронного шествия, о котором лишь кратко упомянул отец Аввакум. Погребальные обряды — неотъемлемая часть культа многих народов; слово Гончарову. «Пробираясь чрез большое поле гуськом, по узенькой тропинке, мы вдруг остановились все четверо, — пишет Иван Александрович. — Вдали шла процессия: носильщики несли… сундук не сундук — “гроб” — сказал кто-то. Мы бросились в ту же сторону: она остановилась на одном поле. За гробом шло несколько женщин, все в широких белых платьях, повязанные белыми же платками, несколько детей и собака. Носильщики поставили гроб, женщины выли, или “вопили”, как говорят у нас в деревнях. Четыре из них делали это равнодушно, как будто по долгу приличия, а может быть, они были и нанятые плакальщицы; зато пятая, пожилая, заливалась горькими слезами. Те, заметя нас, застыдились и понизили голоса; дети робко смотрели на гроб, собака с повисшим хвостом, увидя нас, тихо заворчала. Пятая женщина не обращала ни на что внимания; она была поглощена горем. Рыдая, она что-то приговаривала; мы, конечно, не понимали слов, но язык скорби один везде. Она бросалась на гроб, обнимала его руками, клала на него голову, на минуту умолкала, потом со стоном начинала опять свою плачевную песнь. Тяжело было смотреть: еще скорее пошли прочь, нежели пришли, нас далеко провожал голос ее, прерываемый всхлипываниями и рыданиями. На месте, где поставили гроб, не было могилы. Китайцы сначала оставляют гробы просто, иногда даже открытыми, и потом уже хоронят»98.

…Подошло время прощания с Шанхаем, и фрегат покинул китайские берега. Но и в открытом море отец Аввакум продолжал заниматься синологическими изысканиями. Об этом свидетельствуют фрагменты его дневниковых записей. “11 декабря. Пятница <…> вчерашний день весь день я разбирал книги, купленные в Шанхае и не выходил из своей каюты <…> Сего дня все утро пересматривал китайские книги, изданные англичанами”99.

“13 декабря. Воскресенье. В 9 часов обедня, потом молебен Богородице и святому апостолу Андрею и святителю Николаю Чудотворцу Мирликийскому. День ветреный. Дома читал и пересматривал книги, купленные в Шанхае”100.

Главной целью экспедиции была миссия генерал-адъютанта Е. В. Путятина в Японию. Как и предыдущие, эта миссия имела целью открытие японских портов, заключение договоров о дружбе и торговле, а также решение вопроса о границе между Японией и Россией. После долгих проволочек японское правительство вынуждено было дать Путятину письменное подтверждение права наибольшего благоприятствования для России. В том случае, если Япония откроет свои порты для какого-либо из иностранных государств, Россия будет допущена к торговле раньше, чем другие нации; это касалось и прочих привилегий. (Первый русско-японский договор об установлении мирных дружеских отношений был подписан 26 января 1855 г.)101.

А тем временем обстановка в мире накалялась. На Ближнем Востоке столкнулись интересы России и Франции. Внешний повод был незначительный: спор греческих монахов с католическими из-за Вифлеемской пещеры. Греки обратились за помощью к русскому императору Николаю I, и он объявил себя покровителем Православия в Святой Земле; католики — к Франции, которая в коалиции с Великобританией и Турцией выступила против России. Так началась Крымская война (1853–1855 гг.), о чем члены экипажа “Паллады” узнали с большим запозданием. “В последнее наше пребывание в Шанхае, в декабре 1853 года, и в Нагасаки, в январе 1854 года, до нас еще не дошло известие об окончательном разрыве с Турцией и Англией; мы знали только из запоздавших газет и писем, что близко к тому — и больше пока ничего”102, — писал И. А. Гончаров.

Тем временем “Паллада” пришла в Манилу и застала там военный французский корабль. На подходе была и английская эскадра. Надо было уходить из филиппинской столицы, и фрегат был приведен в боевую готовность. По словам Гончарова, “ка­пи­­тан поговаривал о том, что в случае одоления превосходными непри­ятельскими силами необходимо-де поджечь пороховую камеру и взорваться. Все были более или менее в ожидании, много говорили, готовились к бою, смотрели в зрительные трубки во все стороны”103.

Как же вел себя в этой тревожной обстановке корабельный священник? Гончаров, с интересом присматривавшийся к нему, делится с читателями своими впечатлениями. «Один только отец Аввакум, наш добрый и почтенный архимандрит, относился ко всем этим ожиданиям, как почти и ко всему, невозмутимо покойно и даже скептически, — отмечал русский писатель. — При кротости этого характера и невозмутимо покойном созерцатель­ном уме он нелегко поддавался тревогам. Преследование на море врагов нами или погоня врагов за нами казались ему больше фантазиею адмира­ла, капитана и офицеров. Он равнодушно глядел на все военные приготов­ления и продолжал, лежа или сидя на постели у себя в каюте, читать книгу. Ходил он в обычное время гулять для моциона и воздуха наверх, не высматривая неприятеля, в которого не верил.

Вдруг однажды раздался крик: “Пароход идет! Дым виден!”.

Поднялась суматоха. “Пошел по орудиям!” — скомандовал офицер. Все высыпали наверх. Кто-то позвал и отца Аввакума. Он неторопливо, как всегда, вышел и равнодушно смотрел, куда все направляли зрительные трубы и в напряженном молчании ждали, что окажется.

Скоро все успокоились: это оказался не пароход, а китоловное судно, поймавшее кита и вытапливавшее из него жир. От этого и дым. Неприятель все не показывался. “Бегает нечестивый, ни единому же ему гонящу!” — слышу я голос сзади себя.

Это отец Аввакум выразил так свой скептический взгляд на ожидаемую встречу с врагами. Я засмеялся, и он тоже. “Да право так!” — заметил он, спускаясь неторопливо опять в каюту»104.

С началом Крымской войны тихоокеанский регион также стал небезопасен для плавания. 17 мая 1854 г. на “Палладе” было получено известие о начале войны и Высочайшее повеление следовать в залив Де Кастри105. По пути на родину фрегат зашел на один из островов архипелага Рюкю (Ликейские острова). Как отмечал Гончаров, “ликейцы находились в зависимости и от китайцев, платили прежде и им дань; но японцы, уничтожив в XVII столетии китайский флот, избавили и ликейцев от китайской зависимости”106. (Политический вакуум был сравнительно недолгим, и в 1876 г. Ликейские острова, с самым большим — Окинавой, — были присоединены к Японии).

Но даже в этой глуши российские китаеведы встретили старых друзей. «Гошкевич и отец Аввакум отыскали между ликейцами одного знакомого, с которым виделись, лет 12 назад, в Пекине, и разменялись подарками, — пишет Гончаров. — Вот стечение обстоятельств! “Вы подарили мне графин”, — сказал ликеец отцу Аввакуму. Последний вспомнил, что это действительно так было»107.

От архипелага Рюкю курс был взят на Корею. Любознательные корейцы поднимались на борт “Паллады” во время ее захода в местные гавани. Верования тамошних жителей представляли собой причудливую смесь буддизма, конфуцианства, даосизма и местных племенных культов. В пантеоне их божеств всегда находилось местечко для нового объекта поклонения. И. А. Гончаров приводит в своих записках любопытное наблюдение на этот счет. «4 апреля (1854 г.). Корейцы увидели образ Спасителя в каюте; и когда, на вопрос их, “кто это”, успели кое-как отвечать им, они встали с мест своих и начали низко и благоговейно кланяться образу <…> Разговор шел по-китайски, письменно, через отца Аввакума и Гошкевича. “Сколько вам лет” — спрашивали они кого-нибудь из наших. “Лет 30–40”, — отвечали им. “Поми­луй­те, — заговорили они, — мы думали, вам лет 60 или 70”. Это крайне восточный комплимент. “Вам должно быть лет 80, вы мне годитесь в отцы и в деды”, — сказать так, значит польстить»108.

В те годы Корея находилась под сильным влиянием Китая. (Япония начала усиливать свое присутствие в этих землях несколько позднее, одновременно с Россией, что и привело в конце концов к русско-японской войне 1904–1905 гг.). С “ки­таи­зированными” корейцами пришлось иметь дело и членам экипажа “Паллады”. «Они заражены китайской ученостью и пишут стихи, — отмечал И. А. Гончаров. — Отец Аввакум написал им на бумажке по-китайски, что мы, русские, вышли на берег погулять и трогать у них ничего не будем. Один из них прочитал и сам написал вопрос: “Русские люди, за каким делом пришли вы в наши края, по воле ветров, на парусах? И все ли у вас здорово и благополучно? Мы люди низшие, второстепенные, видим, что вы особые, высшие люди”. И все это в стихах»109.

Для отца Аввакума встреча с корейцами не была чем-то новым. По словам Гончарова, “корейцы бывают в Пекине: наши отец Аввакум и Гошкевич видали их там и даже, кажется, по просьбе их, что-то выписывали для них из России”110.

По прибытии в российское Приморье отцу Аввакуму вместе с некоторыми другими членами экспедиции было разрешено возвратиться в Санкт-Петербург сухим путем через Сибирь. Так закончилось двухлетнее путешествие русского миссионера на фрегате “Паллада”. Он покинул Дальний Восток, но память о нем жива здесь и сегодня: одна из маленьких речек названа в его честь Аввакумовкой…

В Иркутске (1855–1857 гг.)

По возвращении в С.-Петербург отцу Аввакуму была присвоена степень “архимандрита монастыря 1-го класса”. Этой награды он удостоился по представлению генерал-адъютанта Путятина за свои усердные труды. Однако уже в середине следующего, 1855 года, отец Аввакум снова был командирован в качестве переводчика на Восток, — на этот раз в Иркутск, по ведомству Морского министерства. Здесь он поступил в распоряжение генерал-губернатора Восточной Сибири генерал-лейтенанта Н. Н. Муравьева, поднявшего в то время вопрос о присоединении к России Амурского края и нуждавшегося в переводчике для переговоров с Китаем111.

Назначенный на должность генерал-губернатора в 1847 году, Муравьев первым поставил вопрос о возвращении Амура, который был уступлен Китаю в 1689 году. Исследования Г. И. Невельского, доказавшего доступность устья Амура для больших судов, сделали эту проблему еще более актуальной, поскольку это был удобный путь для сообщения с Тихим океаном. 22 января 1854 г. император Николай I предоставил Муравьеву право вести все сношения с китайским правительством по разграничению восточной окраины и разрешил произвести по Амуру сплав войска, который начался в мае того же года. Военный контингент должен был защитить не разграниченные Китаем и Россией территории от возможности вторжения английских и французских войск. В июне 1855 г. новый император — Александр II поручил Муравьеву вступить в переговоры с Китаем для разрешения вопроса о границе на Дальнем Востоке. Архимандрит Аввакум пробыл в распоряжении Муравьева в качестве переводчика два года112.

Несмотря на большую загруженность, отец Аввакум продолжил в Иркутске свою научную деятельность. Именно в эти годы он начал публикацию статьей, которые помещал в “Записках Сибирского отдела императорского Русского Географического Общества”. Одна из них, озаглавленная “О надписи, находящейся на скале у Мангутской пещеры”113, посвящена лингвистическому анализу этого памятника.

Вот какой вывод сделал отец Аввакум, ознакомившись с текстом этой надписи: “Три слова на верху надписи, начертанные вертикально, писаны уйгурскими буквами; вторая горизонтальная строка — санскрит”; третья “писана тангутскими буквами, несколько похожими на тибетские”; “четыре буквы внизу надписи суть китайские”114. Что касается содержания этих надписей, то все они содержали буддийские тексты115.

Другая статья, помещенная в том же сборнике, носит пространное название: “О надписи на каменном памятнике, находящемся на берегу реки Амура недалеко от впадения ее в море”116. Как выяснил отец Аввакум, этот текст также имел буддийское происхождение. “Все показывает, что на том месте, где стоит памятник, была некогда буддийская кумирня, которая по-китайски называлась Юн-нин-си, то есть кумирня вечного спокойствия, — писал русский китаевед. — Об этом названии свидетельствуют две надписи на камне: одна китайская, другая монгольская. Неправильное расположение слов как в той, так и в другой показывает, что они сделаны каким-нибудь малограмотным монгольским ламой, жившим при кумирне”117.

Эти скромные по объему статьи отца Аввакума, как и прежние, были замечены в кругах востоковедов и оценены по достоинству. Один из отечественных исследователей, П. С. Савельев, писал: “Из современных синологов отец Аввакум и отец Палладий, нынешний начальник миссии, прилагают уже европейское воззрение к изучению Китая. Почтенный отец Аввакум, кроме китайского языка изучивший тибетский и монгольский, не говоря уже о манчжурском, сделался известным в ученом мире по переводу древнемонгольской квадратной надписи”118. А по замечанию барона Ф. Р. Остен-Сакена, охарактеризовавшего научную деятельность отца Аввакума в отчете Императорского Русского Географического Общества за 1866 год, “как ни малообъемисты эти труды, надо было иметь обширные лингвистические сведения, чтобы написать их”119. В публикациях, посвященных отцу Аввакуму, упоминаются еще две рукописи, судьба которых, к сожалению, неизвестна. Это переведенные с китайского языка трактаты: “Любомудрие китайцев” и “Нравственная философия китайцев”120.

Научная деятельность отца Аввакума не ограничивалась лишь написанием статей. По свидетельству Ф. Р. Остен-Сакена, «в 1855–1857 гг., когда отец Аввакум проживал в Иркутске, ни одна статья об Амурском крае, Монголии и т. д. не печаталась в “Записках” Сибирского отдела нашего Общества без его рассмотрения; пространные рецензии, которые сообщал он Азиатскому Департаменту об ученых трудах, доставлявшихся членами Пекинской Миссии нашей, отличались полнейшей добросовестностью и основательностью»121.

Китай, Япония
(1857–1860 гг.)

Пробыв два года в Иркутске при генерал-губернаторе Н. Н. Му­равьеве, отец Аввакум в начале 1857 г. по приглашению генерал-адъютанта графа Путятина присоединился к его миссии, отправлявшейся в Китай. (За 4 года до этого отец Аввакум сопровождал Путятина в Японию). Целью этой миссии было ускорить пограничное размежевание между обеими странами.

Экспедиция Е. В. Путятина отправилась в Китай весной 1857 г. со сплавом по Амуру, так как русские не получили разрешения китайского правительства прибыть для переговоров сухопутным путем. Китайское правительство не хотело пропускать русского посла в Пекин и не сделало должных распоряжений относительно его встречи в пограничной Кяхте. Тогда граф Путятин изменил маршрут путешествия и избрал водный путь.

В одном из писем, отправленном своему земляку А. А. Труневу, отец Аввакум сообщает о маршруте, которым он следовал в составе миссии: “7-го апреля, то есть с 1-го дня Пасхи, волею или неволею, я должен был отправиться в Кяхту, а потом по Нерчинскому тракту на Амур и, наконец, морем в Китай. С 23 го мая из города Читы началось и до сих пор продолжается наше плавание водою. На особо устроенных для нас судах мы шли сперва рекою Ингодою до Нерчинска, потом Шилкою до манчжурской границы, далее — рекою Амуром до впадения ее в восточное море”122.

В Николаевске-на-Амуре члены миссии пересели на пароход “Америка” и взяли курс на Пекинский залив. Так как и здесь китайские власти отказывались принять посольство, то сначала в ожидании ответа из Пекина, а потом, когда присланный ответ оказался неудовлетворительным, члены миссии два раза ездили в Шанхай “получать почту”. Именно отсюда отец Аввакум и смог отправить письмо А. А. Труневу, — в сентябре того же 1857 года.

Как и во время путешествия на “Палладе”, отец Аввакум на пароходе “Америка” исполнял обязанности корабельного священника, о чем он и сообщал своему земляку: “На пароходе у нас есть церковь, и я каждое воскресенье и каждый большой праздник служу обедни”123.

В посланном тогда же из Шанхая небольшом письме Н. Н. Муравьеву отец Аввакум передает содержание ответа, полученного из Пекина: китайское правительство отказывало русскому послу в приеме и приезде в Пекин. При этом власти объясняли, что этим отказом они не только не нарушают прежние договоренности, но, напротив, выказывают к ним глубокое уважение: “Согласившись принять вас, но не приготовившись к тому надлежащим образом, мы легко могли бы сделать вам очень много разных неприличий, которыми ваше государство могло бы обидеться, а это повело бы к разрыву союза между нашими государствами”124.

Тем временем Е. В. Путятину было предписано дождаться прибытия английского и французского послов для совместного воздействия на Китай. Русский пароход после этого отстаивался то в Гонконге, то в Макао. Дипломатическая работа Муравьева и Путятина велась параллельно. Отец Аввакум сообщал Муравьеву о ходе переговоров Путятина с китайцами, о реакции Китая на овладение русскими Амура125. Таким образом в начале декабря 1857 г. отец Аввакум снова оказался в Гонконге, где он уже побывал несколько лет тому назад, во время путешествия на фрегате “Паллада”. В своем письме профессору СПбДА Е. И. Ловягину он вкратце сообщил, что в этом городе произошли большие изменения: “Город Виктория сделался вдвое обширнее против того, чем был назад тому за 4 года <…> Вместо двух церквей теперь пять”126.

В ожидании начала переговоров отец Аввакум “упражнялся в синологии”, о чем писал тому же Ловягину: “Я сижу дома, то есть на своем пароходе и по недостатку европейских книг занимаюсь китайщиной”127.

Очередное письмо своему земляку отец Аввакум отправил уже из Макао, куда члены миссии переехали 19 декабря 1857 г. Здесь они встретили Новолетие, по-прежнему проводя время в ожидании. В отличие от Шанхая, где отец Аввакум в свое время пополнил личную библиотеку, в Макао выбор литературы был беден. “К несчастью моему, здесь нельзя отыскать ни одной порядочной китайской книги, из которой можно было бы извлечь что-нибудь любопытное, — сетовал отец Аввакум. — Книжные лавки очень бедны и набиты старыми романами, гадательными книгами и календарями. Все здешние китайцы заняты промышленностью и торговлей. Читать книги некому и некогда”128.

Любопытны были отзывы китайцев о русских гостях, слышанные отцом Аввакумом. «На нас, — писал он, — как здесь в Хонконе, так и в Макао китайцы смотрят как на земляков своих, принимают нас с особенным радушием и думают, что все мы умеем и говорить, и писать по-китайски, отличают нас по физиогномии от всех европейцев и все твердят нам: “Вы народ добрый, вы хорошо колотили англичан; в прошлом году мы видели, какими растрепанными они приехали от вас (то есть с Амура и с Камчатки) и как на вас жаловались”. Они думают, что мы приехали в Хонкон для получения пени с англичан, и первые вопросы повсюду слышим: “Сколько миллионов серебра вам следует получить с них?»129.

Еще в 1856 г. для расширения своих привилегий, открытия новых портов Англия, а затем Франция развернули очередную войну против Китая (вторую “опиумную” войну). Цинское правительство было вынуждено капитулировать. Были подписаны Тяньцзинские договоры с Англией и Францией (июнь 1858 г.). Почти одновременно был заключен договор России с Китаем. Этот русско-китайский трактат был подписан 1 (13) июня 1858 г. в г. Тяньцзине Е. В. Путятиным, а с китайской стороны — уполномоченными богдыхана Гуй-лянем и Хушаном. По нему Россия получала те же торговые льготы и права, что и другие западноевропейские державы130.

Россия получила право назначать консулов в открытые для российских торговых судов порты; на Россию распространялись права наибольшего благоприятствования. (28 мая 1858 г. Муравьевым был уже заключен Айгунский договор, о чем Путятин не знал, по которому России возвращалась территория, отторгнутая цинским правительством по Нерчинскому договору в 1689 году)131.

Отец Аввакум принимал деятельное участие в дипломатических переговорах Путятина с китайским правительством, присутствовал в качестве переводчика при заключении Тяньцзинского трактата. В том же 1858 г. отец Аввакум был награжден орденом святого Владимира 2-й степени — за “особые труды свои по исполнению обязанности, доверием правительства возложенной на него”.

Вернувшись из экспедиции графа Путятина вверх по Амуру в Иркутск, отец Аввакум получил очередную награду: “Свиде­тельство. На основании всемилостивейшего манифеста, данного в 26-й день августа 1856 года, и высочайше утвержденных в тот же день правил состоящий в ведомстве Азиатского департамента Министерства иностранных дел и находящийся в командировке в настоящее время в г. Иркутске архимандрит Аввакум пожалован в память войны 1853–1854–1855–1856 годов бронзовым наперсным крестом на Владимирской ленте. В удостоверение чего и дано ему сие свидетельство за надлежащим подписом и печатию. 1859 года января 28 дня”132.

Но на этом заграничные поездки отца Аввакума не завершились. В том же 1859 году он должен был сопровождать графа Н. Н. Муравьева в Японию, где в качестве переводчика участвовал в переговорах об острове Сахалин…

Последние годы жизни

В 1860 году отец Аввакум, давно уже желавший “успокоиться и пожить где-нибудь на одном месте, поближе к могиле”, вернулся окончательно в С.-Петербург и с тех пор безвыездно жил в Александро-Невской Лавре, занимаясь переводами.

Но прежде чем удалиться от мира, он позаботился о своих родственниках. Об этом свидетельствует документ — письмо из канцелярии капитула орденов Министерства императорского двора № 2537 от 20 апреля 1860 г., в котором канцелярия капитула орденов сообщает отцу Аввакуму, что пенсионные деньги (120 рублей серебром в год), назначенные ему одновременно с награждением орденом святой Анны 2-й степени, “с 1 мая минувшего 1859 года, согласно отзыву Вашему будут ассигнованы к выдаче от Старицкого уездного казначейства трем вдовам: священника Авдотье Писцовой, священника Анастасье Честной и диакона Анастасье Честной по равной части каждой”133. “Ко­неч­но, вдовы священника и диакона были не просто однофамильцами Дмитрия Честного, а его родственницами, а то, что пенсия делилась на равные части — указывает и на родство его с Авдотьей Писцовой”134, — отмечает С. А. Васильева.

Последний из известных документов об отце Аввакуме датирован 1865 г. Он написан посторонним лицом и служит дополнительной характеристикой этого замечательного человека: дав в долг деньги сроком на два года, отец Аввакум ждал возвращения долга целых четыре (при том, что пенсия его регулярно перечислялась родственницам в Старицу): “1865 года июля первого дня, я нижеподписавшийся дал сию росписку отцу архимандриту Аввакуму в том, что сего числа получил от него росписку писанную 1861-го года июня второго дня, выданную ему сербским купцом Иваном Петрович в занятых у него деньгах суммою в четырех тысячах рублей серебром, сроком на два года, каковую и должен я на него Петрович представить куда следует ко взысканию, полученные деньги немедленно доставить ему отцу архимандриту, за вычетом за хлопоты и издержки из полученных четвертую часть. Царскосельский 2-й гильдии купец Петр Иванов Ногинов”135.

В последние месяцы жизни отец Аввакум был разбит параличом, но даже и тогда он продолжал трудиться по мере сил. Будучи членом императорского Русского Географического общества, он участвовал в его научной деятельности. Консультации выдающегося ученого были крайне необходимы при публикации статей в “Известиях” Общества, и он никогда не отказывал в помощи, если речь шла о странах Дальнего Востока. Многие работы отца Аввакума не увидели света: таковы его отчеты о научных занятиях, присылавшиеся им из Пекина, и отзывы о разных сочинениях, которые он составлял по поручению Азиатского департамента и Русского Географического общества.

Скончался отец Аввакум 10 марта 1866 г., на 65 году жизни, и 13 марта, после отпевания, был похоронен на лаврском кладбище, за церковью Сошествия Святого Духа. “В 1866-м году умер и погребен в оной же Лавре около алтаря Свято-Духовской церкви, марта 10-го дня архимандритом Иоанном Ректором Санкт-Петербургской Духовной академии, а ныне епископом Смоленской епархии”136, — отметил в монастырской записи один из насельников Лавры.

На могиле был поставлен небольшой, в виде креста, памятник из черного гранита. Он был изготовлен в Пекине и прислан оттуда в С.-Петербург почитателем покойного — архимандритом Палладием (Кафаровым). На памятнике были сделаны надписи на русском и китайском языках: даты рождения и кончины, а также слова: “Праведные получат плод вечной жизни” (лицевая сторона), “Вечная добрая память” (правая сторона), “Чистые сердцем узрят Бога” (левая сторона)137. Этот памятник, к сожалению, не сохранился. Не дошло до нас и рукописное наследие выдающегося китаеведа. Его рукописи (в переплете) значились в “Описи” имущества, оставшегося после смерти отца Аввакума. Эти рукописи вместе с книгами перешли от наследника покойного к торговцу с Апраксина двора, который за 500 рублей скупил всю библиотеку отца Аввакума…138.

Что же касается дневника отца Аввакума, который он вел на фрегате “Паллада”, а также его писем из Китая (1857–1858 гг.), то они вскоре после кончины владельца были переданы Тверскому музею осташковским протоиереем В. П. Успенским. Здесь они хранятся и в настоящее время139.

Отец Аввакум при жизни не спешил публиковать результаты своих трудов и при своих огромных знаниях написал сравнительно немного. “Для него приобретение знаний само по себе составляло конечную цель, независимо от дальнейшего их приложения, — отмечал И. П. Соколов. — Если ему представлялся повод обнаружить их по поручению начальства или по чьей-либо просьбе, он поражал глубиной их и разносторонностью. Когда же ничто не вызывало его на это, он жил своей внутренней жизнью, продолжая расширять и углублять постоянным размышлением запас своих сведений и не чувствуя потребности выступать с ними в печати”140. По выражению историографа Пекинской миссии иеромонаха Николая (Адоратского), отец Аввакум “унес с собой в могилу свою удивительную ученость”141.

…Вспоминая своих спутников по плаванию на фрегате “Пал­ла­да”, И. А. Гончаров написал дополнительную главу, озаглавленную “Через 20 лет”. Вот строки, посвященные корабельному священнику: “Одних унесла могила: между прочим архимандрита Аввакума. Этот скромный ученый, почтенный человек ездил потом с графом Путятиным в Китай, для заключения Тяньцзинского трактата, и по возвращении продолжал оказывать пользу по сношениям с китайцами, по знакомству с ними и с их языком, так как он прежде прожил в Пекине лет пятнадцать при нашей Миссии. Он жил в Александро-Невской Лавре и скончался там лет 8 или 10 тому назад”142.

Эти строки можно дополнить отзывом секретаря Русского Географического общества Ф. Р. Остен-Сакена, опубликованным вскоре после кончины отца Аввакума: “Доброта и простота покойного были безграничны. Кто знал его близко, не мог не любить. Это был светильник, который не для себя существовал, но от которого заимствовало свет и теплоту все, что окружало его”143.

Приложение

Письмо отца Аввакума Честного из Пекина в Архангельск. 12 июня 1834 г. // Русский архив. 1884. Кн. 3. № 5. С. 153–160.

НАША КИТАЙСКАЯ МИССИЯ ПОЛВЕКА НАЗАД144

…Сказать ли теперь, какова моя жизнь в Пекине? Ехал я в Пекин, как в гости, а приехал как в ад. С нетерпением ожидая выезда за границу, я заранее восхищался и здешней приро­дой, и здешней исторической жизнью, и разнообразием предметов для занятий; но как горько ошибся! Нет, не столько ошибся, сколько ошибило меня и всех моих товарищей особенно одно обстоятельство, не предвиденное ни нами, ни самим правительством.

…Что же здешняя природа, и что наша жизнь? Первая походит на зажиточную мачеху, вторая — на движущуюся смерть. Но распространяться об этом не стану. Число руccких пришельцев, пропадающих в Пекине, тебе известно. Товарищей моих, вместе со мною хлынувших из Академии, ты знаешь; а об светских сослуживцах писать нечего, частью потому, что они тебе неизвестны, а более потому, что все они добрые люди <…>

Физической своей жизнью в Пекине я также похвалиться но могу. Сюда приехал я с небольшим расположением к простуде. В 1831 году начальник сманил меня на теплые воды и там заставил меня простудиться еще более, тотчас после ванны утащив меня прогуливаться в сад, вопреки всем моим отговоркам. Та­мошняя простуда вcкopе обратилась в ревматизм, и я теперь при малейшем движении воздуха боюсь выходить из комнаты, не окутав­шись в теплое платье. Вот наступит июнь месяц, а я надеваю еще теплую фуфайку и шерстяные чулки. До такого состояния дове­ден я особенно глупым устройством моих комнат. Начальник до нашего приезда учился над ними строиться: вот причина, поче­му они летом не защищают от жару, а зимою от холоду. На южной стороне вместo кирпичной стены сделана деревянная решетка и оклеена тонкой бумагой. На языке дураков вся эта стена называется окном. Входишь в комнату, как в ад или сени смертные; не думай ни читать, ни писать, ничего не увидишь, доколе глазные зрачки не расширятся как у совы и не посоловеют как у кошки. В некоторых промежутках решетки я вставил стекла и избавился от тоски, нападавшей на меня от влияния бледно-мертвого света, проходящего сквозь бумагу. Нужно ли и тебе, как нашему начальни­ку, доказывать, что эта бумага зимой нисколько не защищает от холода? Я думаю, ты поверишь и без доказательств. От недостат­ка нужной теплоты в комнатах обыкновенно приказываешь сильнее нагревать подпольную печь, чтобы не замерзнуть; но эта проклятая печь, как на беду у меня одного сделана близ того бумажного oкнa, где нужно постоянно сидеть и заниматься; ибо в других местах или темно, или слишком холодно. Вообрази же теперь, что ты зимой сидишь над раскаленной печью, как на горячей сковородке и притом около бумажной стены, сквозь которую все восемь китайских ветров свободно проходят и разгуливают по комнатам. Ногам постоянно жарко, а спине и плечам холодно. Как теперь при­кажешь защищаться от простуды? Одно средство: перекласть печь и вместо решетки сделать кирпичную стенку с окнами. Но я просил об этом начальника три раза, и поелику еще не издыхаю, то удовлетворить мне в этой нужде он откладывает до будущего времени. Эго обстоятельство рано или поздно, кажется, заставит меня поло­жить здесь свои кости. Я почел бы себя слишком счастливым, если бы живым мог возвратиться когда-нибудь в отечество. Ты ви­дишь теперь, как от одного обстоятельства зависит здесь жизнь физическая, и политическая, и умственно-практическая! Все прочие неудобства здешней жизни, по крайней мере, сносны, тем паче, что они нисколько не расстраивают духа и не мешают заниматься своим делом.

Ты, конечно, пожелаешь знать, что было бы с тобою, если бы исполнились академические твои намерения ехать со мною в Ки­тай? Скажу тебе откровенно, что тогда я считал бы себя счастливейшим в свете; а ты, охотник заниматься, по крайней мере был бы свободен ото всех бед и от всякого влияния тягостной кометы. Точно так же, как в Архангельске или в другом месте, ты имел бы и здесь весьма хороших товарищей, и если не двух, то, по крайней мере одного искреннего друга, который разделял бы с тобой счастье и несчастье. При том условии, под каким я наконец приглашал тебя, мы оба были бы довольны и не завидовали бы ни одному профессоpy. Комнаты, в которых досталось бы тебе жить со мною при Успенском храме, в северо-восточном пекинском углу (в шести или семи верстах от Сретенского монастыря), несравненно удобнее моих, поелику на северной стороне сделано три русских окна, и, следовательно, зимой ты не был бы обязан сидеть на горячей сковороде около бумажной стенки. Вместо кудрей ты носил бы хвост на подбритой кругом голове, и только одни зубы твои не боялись бы цирульника. В прохладное время ты щеголял бы в просторных китайских кафтанах, а в жары ходил бы всюду в белой длинной шелковой рубашке без пояса, без шляпы, с одним веером, и с ужасом вспоминал бы о тесных суконных фраках.

О самом Пекине ты можешь прочитать в записках путешественников; они все рекомендуют его одинаково. Я сам объелся бы грязью145, если бы стал хвалить его. Для европейца, рассматриваемого в физическом отношении, это совершенный ад. Чего здесь нет? Отвратительных ли предметов для зрения, слуха и обоняния? Шагни только за ворота, и ты невольно закроешь глаза свои: пятеро делают то, десятеро другое, чего я не могу и выговорить. Вот одно­му расчесывают косу, как хвост уланской лошади, другого моют как свинью, а третьего бреют как паяца об масленице; вот куча нищих, полунагих, растрепанных, запачканных и обратив­шихся в стpyп с гробовым голосом, оцепят тебя, и ты обомрешь от ужаса; вот пыль столбом несется по улице и на каждом шагу готова задушить и глупого зеваку, и умного наблюдателя; вот дикий и беспрерывный стон разносчиков с утра до вечера терзает уши всякому православному; вот оборванные будочники поливают улицу — чем, не нужно и сказывать! Итак, нужно быть осиновым чурбаном, чтобы прогуливаться по Пекину. Но, живя близ самых городских ворот, мы с тобою во всякое время могли бы вы­ходить за город и гулять по засеянным полям и усаженным деревами кладбищам. Обитель моя с трех сторон окружена водой и имеет порядочный вид. Небольшой сад доставляет нам еже­годно множество винограду пяти сортов, также яблоков, груш, фиников особого рода и индийских смокв.

Я хотел написать тебе обо всем подробно, а потому и начал толковать о биче, укорачивающем жизнь нашу; но для тебя занимательнее будет слышать o наших занятиях, об учителях, об албазинцах, о моем училище, о китайцах и манчжурах и проч. Я напишу об этом после, поелику теперь торопимся отпра­вить бумаги и письма в Трибунал. К Скворцову, Копосову и Тро­ицкому написать ничего не yспел. Послезавтра я отправлюсь в Северные горы, отстоящие от Пекина верстах в 35-ти, и пробуду там дней 10 или 15; поелику теперь наступили жары. Феофилакт живет давно там у одного китайского монаха; бедняжка, он же­стоко страждет грудью, и если не нынче, то в будущем году едва ли не возвратится в отечество. Он и Поликарп свидетельствуют тебе свое почтение, а я от души и от сердца свидетельствую тебе все, чего ты пожелаешь. Будь здоров, не забывай меня, пиши ко мне в Пекин хоть единожды в лето; адресуй письма в Иркутск, на имя его превосх. г. Иркутского гражданского губeрнатора П. Б. Цейдлера для доставления мне.

Твой Аввакум.

1Православная Энциклопедия. Т. 1. М., 2000. С. 87.

2Соколов И. П. Архимандрит Аввакум Честной // Тверские епархиальные ведомости (ТЕВ). 1899. 1 апреля. № 7. Часть неофициальная; 15 апреля. № 8. Часть неофициальная; 1 мая. № 9. Часть неофициальная.

3Государственный архив Тверской области (ГАТО). Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 2645. Здесь и далее ссылки на архивные сведения приводятся по: Васильева С. А. Предисловие к: Архимандрит Аввакум (Честной). Дневник кругосветного плавания на фрегате “Паллада” (1853 год). Письма из Китая (1857–1858 гг.). Тверь, 1998.

4ГАТО. Ф. 575. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 167.

5Там же. Ед. хр. 43. Л. 43 об. – 44.

6Васильева С. А. Указ. соч. С. 6. См. об этом: Кривцов В. Отец Иакинф. Л., 1978. С. 54.

7Окончил Академию 25 сентября 1829 г., аттестат выдан 21 ноября 1829 г. (ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 2645).

8Васильева С. А. Указ. соч. С. 7.

9Русский биографический словарь. Т. 1. СПб., 1896. С. 22.

10Соколов И. П. Указ. соч. // ТЕВ. 1899. № 7. С. 184.

11Васильева С. А. Указ. соч. С. 7.

12ГАТО. Ф. 575. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 167.

13Там же. Ед. хр. 27. Л. 167.

14Васильева С. А. Указ. соч. С. 8.

15ГАТО. Ф. 575. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 43 об. — 44; Ед. хр. 50. Л. 3 об. — 4.

16Там же. Ед. хр. 43. Л. 208–209.

17Там же. Ед. хр. 55. Л. 17, 34, 54, 76, 200, 284, 324.

18Там же. Ед. хр. 55. Л. 57.

19Там же. Ед. хр. 41. Л. 140.

20Там же. Ед. хр. 43. Л. 210.

21Там же.

22Васильева С. А. Указ. соч. С. 9.

23ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 2645; Чистович И. История Санкт-Петер­бургской Духовной академии. СПб., 1857. С. 447.

24ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 2645.

25Возможно, имеется в виду одна дата, указанная по разным — юлианскому и григорианскому — календарям. По другим данным это имело место 19 ноября (ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 2643. Л. 19 об.).

26Иеромонах Николай (Адоратский). История Пекинской духовной миссии. Казань, 1887. С. 109.

27Соколов И. П. Указ. соч. // ТЕВ. 1899. № 7. С. 185.

28Можаровский А. Петр Каменский, архимандрит, начальник 10-й Российско-императорской миссии в Пекине // Русская старина. Т. 85. 1896. Январь-март. С. 592. Примеч. 1.

29Там же. С. 605. Примеч. 1.

30Кривцов В. Указ. соч. С. 530.

31Об истории русской миссии в Пекине см: Чистович И. История Санкт-Петербургской Духовной академии… С. 282–283.

32Иеромонах Гурий (Карпов). Русские и Греко-российская церковь в Китае // Русская старина. Т. 43. 1884. С. 657.

33Чистович И. Указ. соч. С. 382.

34Будет опубликовано в окончании статьи в следующем номере журнала. — Ред.

35Архиепископ Гурий (Карпов). Указ. соч. С. 660 (Письмо иеромонаха Гурия, скончавшегося архиепископом Таврическим, к Саратовскому епископу Иакову, скончавшемуся в С.-Петербурге архиепископом Нижегородским. 1844 г.). О пер­­вых албазинцах в Пекине см. также: Иepoмонах Николай (Адоратский). Иcтopия Пекинской духовной миссии. С. 33–43.

36Тимковский Е. Путешествие в Китай через Монголию в 1820 и 1821 годах. Ч. 2. С. 181–182.

37Архиепископ Гурий (Карпов). Указ. соч. С. 659–660.

38Там же. С. 659.

39Иеромонах Николай (Адоратский). Отец Иакинф Бичурин // Православный собеседник. Т. 1. 1886. С. 264.

40См. Иеромонах Алексий. Китайская библиотека и ученые труды членов Императорской Духовной и дипломатической миссии в г. Пекине или Бэй-Цзине (в Китае). СПб., 1889. С. 29.

41Русский биографический словарь. Т. 1. С. 22.

42ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 2646.

43Чистович И. Указ. соч. С. 383.

44Отчет Императорского Русского Географического Общества за 1866 г. (Составлен секретарем Общества, бароном Ф. Р. Остен-Сакеном). СПб., 1867. С. 3.

45См. Григорьев В. В. Объяснение древней монгольской надписи, найденной в Сибири // Журнал Министерства внутренних дел. 1846. Ч. 16. С. 142.

46Савельев П. Восточные литературы и русские ориенталисты // Русский вестник. 1856. Т. III. С. 37.

47Соколов И. П. Указ. соч. // ТЕВ. 1899. № 8. С. 218.

48Русский биографический словарь. Т. 1. С. 22.

49ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 2646.

50Чистович И. Указ. соч. С. 393.

51Библиографические заметки о “Каталоге” см.: Современник. Т. 31. 1843. С. 102 и сл.; Т. 35. 1844. С. 203 и сл.

52Русский биографический словарь. Т. 1. С. 22.

53Изложено по: Рассказы из недавней старины // Русский архив. 1878. Кн. 3. № 12. С. 517 (Сообщено Иваном Степановичем Листовским).

54РНБ. Ф. 1000. Собр. Отд. Пост. Оп. 2. № 536. Извольский Н(иканор?) Петрович, студент (СПб духовной семинарии?). “Об отношении Слова Человеческого к Слову Божию ипостасному”. С цензурного разрешения архим. Аввакума от 1 июня 1848 г.

55Письма Филарета, архиепископа Черниговского, к Иннокентию, архиепископу Херсонскому и Таврическому. Письмо 25-е, от 20 января 1850 г. // Христианское чтение. 1884. № 7. Июль. С. 132.

56Григорьев В. В. Указ. соч. С. 129.

57Архимандрит Иакинф (Бичурин). Статистическое описание Китая // Журнал Министерства внутренних дел. Ч. 16. 1846. С. 140.

58Отчет Императорского… за 1866 год. СПб., 1867. С. 4.

59Некоторые подробности о плавании фрегата “Паллада” можно найти в “Рас­сказах” об И. С. Унковском, командире “Паллады”, в: Русский архив. 1887. Т. 2; 1889. Т. 3.

60Цит. по: Ляцкий Е. Гончаров. Жизнь, личность, творчество. СПб., 1912. С. 310.

61Гончаров И. А. Фрегат “Паллада”. Очерки путешествия в двух томах. Л., 1986. С. 795. Примеч. 9.

62Русский архив. 1887. Кн. 2. № 5. С. 122.

63Там же. С. 633 (Письмо Е. А. и М. А. Языковым от 27 декабря / 8 января 1852/1853 гг.).

64Там же. С. 567.

65Там же. С. 566–567.

66Соколов И. П. Указ. соч. // ТЕВ. 1899. № 9. С. 245.

67Архимандрит Аввакум (Честной). Дневник кругосветного плавания на фрегате “Паллада” (1853 год). Письма из Китая (1857–1858 гг.). Тверь, 1998. С. 29.

68Там же. С. 30.

69Там же. С. 29–30.

70Гончаров И. А. Указ соч. С. 228.

71Архимандрит Аввакум (Честной). Дневник… С. 30.

72Там же. С. 31.

73Там же. С. 32.

74Там же. С. 33.

75Там же. С. 43.

76Там же. С. 46. (Салинг — рама из брусьев, которая устанавливалась на мачте).

77Там же. С. 46.

78Гончаров И. А. Указ. соч. С. 567.

79Архимандрит Аввакум (Честной). Дневник… С. 52.

80Там же. С. 61–62.

81Там же. С. 69.

82Там же. С. 56.

83Там же. С. 63.

84Гончаров И. А. Указ. соч. С. 566.

85Архимандрит Аввакум (Честной). Дневник кругосветного плавания на фрегате “Паллада” (1853 год). Письма из Китая (1857–1858 гг.). Тверь, 1998. С. 67.

86Там же. С. 70.

87Там же. С. 72.

88Гончаров И. А. Фрегат “Паллада”. Очерки путешествия в двух томах. Т. 2. Л., 1986. С. 337–338.

89Там же. Т. 2. Глава: “От Манилы до берегов Сибири”. С 27 февраля по 22 мая 1854 г. С. 337–338.

90Архимандрит Аввакум (Честной). Дневник… С. 73.

91Там же. С. 52.

92Там же. С. 157. Примеч. 101.

93Там же. С. 73.

94Там же. С. 75.

95Гончаров И. А. Указ. соч. С. 341.

96Там же. С. 814. Примеч. 43.

97Архимандрит Аввакум (Честной). Дневник… С. 75.

98Гончаров И. А. Указ. соч. С. 340–341.

99Архимандрит Аввакум (Честной). Дневник… С. 76.

100 Там же. С. 77.

101Васильева С. А. Предисловие к: Архимандрит Аввакум (Честной). Дневник… С. 17–18.

102Гончаров И. А. Указ. соч. С. 566.

103Там же. С. 566.

104Там же. С. 567–568.

105См.: Отчет о плавании фрегата “Паллады” // Морской сборник. 1855. № 1.

106Гончаров И. А. Указ. соч. С. 389.

107Там же.

108Там же. С. 463–464.

109Там же. С. 475.

110Там же. С. 477.

111Русский биографический словарь. Т. 1. СПб., 1896. С. 23.

112Васильева С. А. Указ. соч. С. 20.

113Архимандрит Аввакум (Честной). О надписи, находящейся на скале у Мангутской пещеры // Записки Сибирского отдела императорского Русского Географического Общества. Кн. II. СПб., 1856. С. 87–88.

114Там же. С. 87.

115Там же. С. 88.

116Там же. С. 78–79.

117Там же. С. 78.

118Савельев П. С. Восточные литературы и русские ориенталисты. Современная летопись. // Русский вестник. 1856. Т. 3. Май. С. 37.

119Отчет Императорского Русского Географического Общества за 1866 год. (Составлен секретарем Общества, бароном Ф. Р. Остен-Сакеном). СПб., 1867. С. 3.

120Русский биографический словарь. Т. 1. С. 23.

121Отчет Императорского… за 1866 год. С. 4.

122Архимандрит Аввакум (Честной). Дневник… С. 93 (Письмо А. А. Труневу в г. Старицу. 25 сентября 1857 г. из Шанхая).

123Там же. С. 100–101 (Письмо А. А. Труневу в Старицу 25 сентября 1857 г. из Шанхая).

124Цит. по: Соколов И. П. Архимандрит Аввакум Честной // Тверские епархиальные ведомости (ТЕВ). 1899. 1 мая. № 9. Часть неофициальная. С. 249.

125Васильева С. А. Указ. соч. С. 20.

126Архимандрит Аввакум (Честной). Дневник… С. 106 (Письмо Е. И. Ловягину в С.-Петербург 2 декабря 1857 г. из Гонконга).

127Там же. С. 110 (Письмо Е. И. Ловягину в С.-Петербург, 17 декабря 1857 г. Гонконг).

128Там же. С. 111–112 (Письмо Е. И. Ловягину в С.-Петербург, 16 января 1858 г. Макао).

129Цит. по: Соколов И. П. Указ. соч. // ТЕВ. 1899. № 9. С. 251–252.

130Гончаров И. А. Указ. соч. С. 827. Примеч. 10.

131См. Шумахер. К истории приобретения Амура // Русский архив. 1878. № 11.

132Государственный архив Тверской области (ГАТО). Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 2646.

133Там же. Ед. хр. 2645.

134Васильева С. А. Указ. соч. С. 116.

135ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 2645. (Орфография подлинника сохранена). Дальнейшая судьба этих денег не известна.

136Там же. Ед. хр. 2643. Л. 19 об.

137Соколов И. П. Указ. соч. // ТЕВ. 15 апреля. 1899. № 8. Часть неофициальная. С. 221. Примеч. 2.

138Там же. С. 217.

139ГАТО. Ф. 103. Оп. 1. Ед. хр. 2643–2646.

140Соколов И. П. Указ. соч. // ТЕВ. 15 апреля. 1899. № 8. С. 215.

141Иеромонах Николай (Адоратский). Отец Иакинф Бичурин // Православный собеседник. Т. 1. 1886. C. 311.

142Гончаров И. А. Указ. соч. С. 574.

143Отчет Императорского… за 1866 год. С. 5.

144Печатается в сокращении. — Ред.

145Съесть грязь — китайская поговорка, означающая ложь. — Ред.

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность о семье и обществе.

Похожие статьи
Проповеди. Воскресенье перед Рождеством…

Опубликовано в альманахе “Альфа и Омега”, № 50, 2007

В сети появился электронный архив журнала «Альфа и Омега»

«Альфа и Омега» некоммерческий культурно-просветительский журнал, посвященный богословским вопросам православия

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: