Безумцы, простаки и чудаки Чарльза Диккенса

7 февраля 2012 г. – 200 лет со дня рождения Чарлза Диккенса

Диккенса я ощущаю как счастье своей жизни — не единственное, не главное, но такое, за которое время от времени благодаришь Бога. Без него моя жизнь и даже моя вера были бы скуднее и мельче, — а я бы так об этом и не узнала.

Чарльз Диккенс. 8 февраля 1812 - 9 июня 1870

Чарльз Диккенс. 7 февраля 1812 - 9 июня 1870

Того, кто ни холоден, ни горяч, Господь «извергает из уст своих». Вот уж не о нем! С начала журналистского и писательского пути и до финальной точки он клокочет, как вулкан, творческой энергией. Он горяч к любому человеку — или уж холоден до абсолютного нуля, до леденящего ужаса; он населяет свои очерки, а потом романы совершенно невероятным количеством персонажей, типов, лиц, — он неутолимо жаден до жизни, до людей , до самого этого творчества .

Воистину, Диккенс — это целая планета, а не одна «старая добрая Англия» (которая поворачивается у него и самой недоброй и ужасной стороной, и самой идиллической). Недаром он так заворожил Достоевского, что тот первую треть своих «Униженных и оскорбленных» чуть ли не буквально списал с «Лавки древностей» (прочитанный мною много после повести Достоевского, этот роман поразил меня тем, что вся его атмосфера уже знакома мне и прожита мною).

Во всех его произведениях присутствуют два типа людей, вызывающих у него непримиримую ненависть и язвительный сарказм: это религиозные ханжи (обычно — сектанты) и облеченные властью бездушные чиновники и крючкотворы; нередко эти типы сливаются в одном персонаже, а чаще — просто отлично ладят между собой. Именно их посредством вершится всё зло в романах Диккенса. О чиновниках, пожалуй, достаточно, а о ханжах приведу авторское пояснение из предисловия к «Пиквику»:

Посмертные записки Пиквикского клуба«Если найдутся такие благонамеренные люди, которые не замечают разницы между религией и ханжеством, между благочестием истинным и притворным, между смиренным почитанием великих истин Писания и оскорбительным внедрением буквы Писания — но не духа его — в самые банальные разногласия и в самые пошлые житейские дела, — пусть эти люди уразумеют, что в настоящей книге сатира направлена всегда против последнего явления и никогда против первого. Далее: в этой книге последнее явление изображено в сатирическом виде, как несовместимое с первым (что подтверждает опыт), не поддающееся слиянию с ним, как самая губительная и зловредная ложь, хорошо знакомая в человеческом обществе… Пожалуй, лишнее продолжать рассуждения на эту тему, столь самоочевидную, но всегда уместно протестовать против грубой фамильярности со священными понятиями, о которых глаголят уста и молчит сердце, или против смешения христиан с любой категорией людей, которые, по словам Свифта, религиозны ровно настолько, чтобы ненавидеть, и недостаточно для того, чтобы любить друг друга»

Но не о них, не о них сегодня, в день памяти великого писателя. А о тех, кого он любил больше всех, о тех, кто есть в каждом — кажется, без исключений — значительном произведении Диккенса: о тех, кто «безумен для мира сего».

Мне кажется, именно эти персонажи особенно выделяют Диккенса из общего строя английской и протестантской литературы. Я не припомню другого западноевропейского писателя, который с таким постоянством и дерзновением изображал бы идеал человека в тех, кто не вписывается в рамки мира, вплоть до тех, кого даже любящий читатель сперва готов назвать дураками и безумцами.

«Посмертные записки Пиквикского клуба», которыми он по-настоящему прославился, начинались, судя по всему, как карикатура — и едва ли не чем-то вроде нашего Козьмы Пруткова задумывался поначалу мистер Пиквик. В отрочестве я так и не смогла продраться через первые главы романа — это сборище идиотов меня просто шокировало. Но «Пиквик», как и предшествовавшие ему карикатурно-нравоописательные «Очерки Боза», сочинялся и выходил выпусками, и герои романа, подобно пушкинской Татьяне (ведь «Онегин» тоже создавался выпусками!), «удрали штуку» с автором. Эта странная компания — «ученейший муж» с «гигантским мозгом», автор Теории Колюшки, и его друзья — вечный воздыхатель-теоретик Тапмен, поэт без единого стихотворения Снодграсс, спортсмен Уинкль, не владеющий ни одним видом спорта, — эти чудаки с начала до конца романа попадают в дурацкие положения, нелепы, несообразны, смешны. Комизм, как известно, основывается на законе несоответствия; мы смеемся над их несоответствием миру, и вдруг оказывается, что смех нас обличает не «пиквикистов», а мир, в который они не вписываются.

Чудаками они остаются до последних глав этого живого и растрепанного романа, но уже к середине мистер Пиквик является нам идеальным героем. Сэм Уэллер (конечно же, достойный отдельного очерка) заявляет: «Я никогда не слыхал, заметьте это, и в книжках не читал и на картинках не видал ни одного ангела в коротких штанах и гетрах — и, насколько я помню, ни одного в очках, хотя, может быть, такие и бывают, — но заметьте мои слова: несмотря на все это, он — чистокровный ангел, и пусть кто-нибудь посмеет мне сказать, что знает другого такого ангела!». А ведь не будь мистер Пиквик законченным до полной округлости чудаком — никакого ангела из него не получилось бы… Но и друзья его, над нелепостью которых мы потешались на первых страницах, не теряя этих сразу резко очерченных автором свойств, вскоре становятся милы и симпатичны нам. Все они — не от мира сего, и это мы в них любим, — и как мир проигрывает рядом с ними, нелепыми и чудаковатыми!

davcopНу хорошо, чудаки, чудаки… Все-таки чудаков в английской и мировой литературе хватает, и ничего тут такого исключительного нет. Но вот в «Дэвиде Копперфильде» появляется мистер Дик, вернейший друг бабушки героя. Он не чудак, он слабоумный и душевнобольной, которого Бабушка спасла от сумасшедшего дома … Но невозможно, выговорив эти слова — « слабоумный и душевнобольной» — не прибавить что-то вроде «с общепринят ой точки зрения», хотя чего уж там оговориваться: сам мистер Дик признает свое слабоумие, заботы из отрубленной головы короля Карла Первого раздирают его бедную голову , а листки бесконечного Мемориала, который мистер Дик не допишет никогда, в виде воздушного змея летят ввысь, куда-то туда, где это путаное повествование только и может быть прочитано и понято.. . А права оказывается все-таки Бабушка, которая постоянно твердит: «Никто не знает, кроме меня, какой ум у этого человека!». У мистера Дика абсолютно зоркое сердце, — чистое сердце Заповеди Блаженства. Поэтому он становится другом ученейшего доктора Стронга, который тоже «не от мира сего» и тоже чист сердцем; мудрая ученость и абсолютная, клиническая простота сходятся:

«Когда я думаю о них, прогуливающихся взад и вперед под окнами классной комнаты. — о докторе, о том, как время от времени он помахивает листами рукописи, сопровождая чтение любезной улыбкой или важным покачиваньем головы, и о мистере Дике, который внимает чтению как зачарованный, тогда как его бедный разум витает на крыльях непонятных слов Бог весть где, — когда я думаю о них, это зрелище представляется мне одним из самых умилительных, которые я когда-либо наблюдал. Мне кажется, что, если бы они могли вечно прогуливаться взад и вперед, мир стал бы лучше и что тысячи вещей, о которых так много шумят, приносят меньше пользы и миру и мне, чем эти прогулки мистера Дика и доктора».

И когда силы зла обступили семью доктора Стронга и добрые, хорошие, умные герои бессильны что-либо сделать — спасение приходит от мистера Дика:

«Бедняга-сумасшедший, сэр! — воскликнул мистер Дик. — Дурак! Слабоумный! Это я о себе говорю, вы знаете! — еще один удар в грудь. — И он может сделать то, чего не могут сделать замечательные люди. Я их помирю, мой мальчик, постараюсь все уладить !»

И помирил. И уладил. И разом разорвались кошмарные путы подозрений, лжи, клеветы, и просияло лицо Любви…

…В протестантском мире больше нашего читают и знают Библию, и в том числе, конечно, слова апостола Павла: « Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом …» (1 Кор. 3, 18–19), — да и другие слова его о безумии Христа ради, о юродстве проповеди, о том, что « Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное » (1 Кор. 1, 27). А вот вместить это в бытовом, человеческом и художественном плане западная культура в целом не умела. У Диккенса же этот мотив— сквозной, постоянный. С фантастическим богатством и разнообразием он находит все новые и новые вариации этой темы и дает образы «чистых сердцем», которых не вмещает мир.

bolnadНачав с чудаков, продолжив «слабоумным и сумасшедшим», я закончу простаком, простодушным, одним из любимых моих диккенсовских героев — Джо из «Больших надежд» (самого, быть может, совершенного его романа — как «Дэвид Копперфильд» самый задушевный, любимое дитя автора). Он крайне симпатичен с самого начала, и с самого начала его чистое простодушие пленяет. Но весь путь этого романа воспитания мы проходим вслед за героем, Пипом, а тот смотрит на Джо любящими, но все более критическими глазами, и на определенном этапе критическое отношение почти перевешивает… Но этим, конечно, для читателя обличается сам Пип, а в Джо все яснее проявляется не только сердечная чистота но и подлинное здравомыслие, и мудрость, а к финалу романа, когда разбиты все большие надежды Пипа, а Джо буквально вынянчивает его из тяжкой болезни и потрясения — подлинное величие .

Величие тех, кто не вписывается в законы мира сего,— чистых сердцем, которые Бога узрят, кротких , которые наследуют землю, — чувствовал, чтил и умел передать Диккенс. В сущности, ангел — вестник Божией любви и Божией правды — в нашей жизни может явиться именно что «в коротких штанах, гетрах и в очках», как Пиквик, или дурачком с воздушными змеем, как мистер Дик, — а не в благолепном обличии правильности и уж тем более не с крыльями и в сиянии. Во всей западноевропейской литературе этого никто не умел так почувствовать и передать, как Диккенс.

А есть и еще огромное количество областей, в которых он первенствует среди западноевропейских классиков. Отношение к «униженным и оскорбленным», ужасы нищеты, благотворительность подлинная и мнимая, религиозное ханжество, моральное лицемерие и буржуазное фарисейство… Эти и другие проблемы, стоящие перед совестью человека, а значит, и перед его верой, не устарели, и Диккенс дает нам множество ответов на вопросы, важные для нашей души сейчас, сегодня.

Читайте также:

Рождественская история Земекиса: Время, деньги и Рождество

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Церемониймейстер Рождества

Стены рабочего кабинета Чарльза Диккенса со всех сторон были увешаны зеркалами

Джейн Остин и зомби вокруг нее

Знаменитый роман как жертва ремейков

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!