Болезнь Достоевского: человек гениален не благодаря, а вопреки болезни!

|

О Дмитрии Евгеньевиче Мелехове и книге подробнее…

Очень поучительным для священника примером врожденной наследственной эпилепсии является болезнь Ф.М. Достоевского: гениальный писатель страдал с 15 лет эпилепсией. Это была относительно благоприятная по течению форма смешанной эпилепсии с редкими припадками и эквивалентами, благодаря чему он до конца жизни сохранил творческие способности, хотя и страдал значительными дефектами памяти.

Заболевание дало обострение в студенческие годы, а затем в период суда, смертного приговора, лет каторги и солдатской службы.

Грубой ошибкой являются наивные попытки объяснить болезнью, “выводить из болезни” мировоззрение и творчество писателей и общественных деятелей. Ф.М. Достоевский был гениальным писателем “не благодаря, а вопреки” болезни. Будучи писателем автобиографическим, он в своем творчестве показал в частности и все многообразие и противоречивость проявлений и переживаний неуравновешанных типов человеческой личности. В то же время как верующий человек, вера которого прошла “сквозь все горнила сомнений,” он в ряде своих героев отразил и свои попытки осмыслить свою болезнь и опыт борьбы с болезнью.

Наиболее полное отражение эта сторона переживаний писателя нашла в образе князя Мышкина (роман “Идиот”).

В сопоставлении с самоописаниями автора в его письмах, письмах и дневниках жены мы имеем возможность по этому роману детально познакомиться с раздумьями гениального художника и мыслителя о болезни в свете религиозного опыта.

Из записных книжек Достоевского мы знаем, что к созданию образа князя Мышкина он подходил с четко осознанной задачей “показать положительного героя в условиях нашей русской действительности.” “Восстановить и воскресить человека.” Обсуждая при этом бывшие до него попытки дать образ положительного героя в литературе, автор упоминает Дон Кихота, Пиквика, Жана Вальжана и считает их неудачными. А для выполнения поставленной задачи выбирает образ и судьбу человека, больного эпилепсией?!

Перед нами – человек больной с детства. Мы встречаемся с ним после его многолетнего лечения, проведенного в условиях специального лечебного учреждения. Болезнь замедлила его развитие, оставила в его психике черты детскости, незрелости, наивности. Психофизическая его организация надломлена болезнью, но тем не менее по своим духовно-моральным качествам он стоит неизмеримо выше всех окружающих. Клинически состояние его описывается в начале романа как состояние терапевтической ремиссии, “послабления болезни,” в периоде без припадков и эквивалентов, что позволяет ему вернуться на родину. Он полон любовью к людям, особенно к детям. В его планах – работа по воспитанию детей, организация клуба для них. Но при встрече его с обществом того времени начинают выявляться парадоксы: это – нездоровый человек, с эпилептическими чертами характера и поведения, с преобладанием защитных дефензивных черт и гиперсоциальности. Его за необычные суждения и поступки, не стесняясь, в лицо называют “идиотом.” Но в то же время он производит на окружающих неизгладимое впечатление: он покоряет самых разных людей своей человечностью, добротой и мудростью. Конечно, с точки зрения врачебной, он и в это время ремиссии не полностью здоров: его организация надломлена болезнью (как и сам автор был, конечно, надломлен болезнью, хотя и не сломлен), его ранимость, сверхчувствительность к чужому горю и несправедливости окружающей жизни обрекают его на страдания.

Его душевный мир нарушается благодаря крайней ранимости, сенситивности, что приводит в конце концов к рецидивам припадков, но в этой чуждой среде петербургского мещанства того времени он оказывается единственным человеком, кто “сохраняет духовную независимость, поэтическую гармонию естественно проявляемых чувств” (как стремится показать его артист Смоктуновский на сцене).

И, наконец, что самое удивительное, наиболее высокие состояния духовного подъема, озарения, самые глубокие, почти пророческие высказывания непосредственно связаны у этого больного человека с предприпадочными состояниями, входят как бы в общую структуру предвестников припадка. Отношение самого больного, как верующего человека, к этим состояниям представляет большой интерес для врача и священника. Поэтому здесь приводится описание случая на вечере у Епанчиных целиком, так как оно сделано автором, конечно, на основе своего опыта и дано с точностью и полнотой медицинского документа (“Идиот,” изд. 1957, стр. 626).

“Князь был “вне себя,” много смеялся коротким, восторженным смехом, говоря короткими фразами, между которыми не всегда улавливалась связь. “Неужели в самом деле можно быть несчастным? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? О, я только не умею высказать, а сколько вещей на каждом шагу прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на Божью зарю, на траву, как она растет, посмотрите в глаза, которые вас любят…” – он давно уже говорил стоя… (пропуск). Аглая быстро подбежала к нему, успела принять в свои руки и с ужасом услышала дикий крик “духа сотрясшего и повергшего” несчастного. Больной лежал на ковре.”

Напомним, что в другой раз перед припадком (стр. 266) при встрече с Рогожиным на лестнице “князь помнил только первый звук своего странного вопля, который он никакой силой не мог остановить.” И еще одна страница (255-256), где Федор Михайлович в словах князя Мышкина излагает, конечно, свои размышления над проблемой болезни и ее значения в общем духовном опыте человека. “Он думал о том, что в эпилептическом состоянии его была одна степень, когда (если только припадок проходил наяву), вдруг среди грусти, душевного мрака, давления – мгновениями как бы воспламенялся мозг, и с необыкновенным порывом разом напрягались все силы жизни. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом, все волнения, все сомнения, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полной, ясной, гармонической радости и надежды, полной разума и окончательной причины (но и это было только предчувствие той окончательной секунды, с которой начинается самый припадок. Эта секунда была, конечно, невыносима).”

Раздумывая об этом мгновении уже в здоровом состоянии, – продолжает дальше Достоевский, – он часто говорил себе, что все эти мгновения и проблески высшего бытия не что иное как болезнь, как нарушения нормального состояния, а если так, то это вовсе не высшее бытие, а наоборот, должно быть причислено к самому низшему. И однако же, он дошел, наконец, до чрезвычайно парадоксального вывода: что же в том, что это болезнь! Какое до этого дела, что это напряжение ненормально, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженное молитвенное слияние с самым высшим синтезом жизни.”

В этот момент, говорил он Рогожину, становится понятным необычайное слово, что “времени больше не будет.” Эти туманные выражения казались ему очень понятными, хотя еще слишком слабыми. В том же, что это – действительно “красота и молитва,” что это действительно “высший синтез жизни,” в этом он сомневаться не мог, да и сомнений не мог допустить.

“Ведь не видения же ему снились в этот момент, как от гашиша, опиума или вина. Мгновения эти были именно одним только усилием самосознания. Эта секунда по беспредельному своему счастью может стоить всей жизни.”

“Впрочем, за диалектическую часть своего вывода он не стоял: отупение, душевный мрак, идиотизм стояли перед ним яркими последствиями этих высочайших минут… Но действительность ощущения была вне сомнения и смущала его.”

“Что же в самом деле делать с действительностью?”

Отсутствие лечения, бытовая неустроенность, сверхсильное напряжение переживаний в чужой среде приводят к новому обострению. Будущее князя Мышкина остается неизвестным. Но этим не умаляется значение попытки князя Мышкина (alter ego – второе “я” Достоевского-эпилептика) осмыслить значение болезни в общей сумме религиозного опыта личности.

Князь Мышкин (он же и Достоевский) “не стоит за диалектическую часть своего вывода,” но явно допускает, что переживания болезненного происхождения, непосредственно связанные с динамикой болезни, при определенных условиях могут стать источником положительного духовного опыта, имеющего большое значение для личности: “что же в том, что это болезнь?.. если самый результат оказывается в высшей степени гармонией… дает неслыханное чувство полноты… красоты и молитвы… высшего синтеза жизни… беспредельного счастья?..” Такой вывод предполагает моральную ответственность человека и за противоположные обусловленные болезнью состояния злобы, агрессии, жестокости и т.п., но об этом ниже.

Здесь, в порядке отступления, необходимо хотя бы коротко суммировать поучительное для врачевателей тела и души больных отношение Достоевского к болезни и борьбе с ней. Больной гений! Всю сознательную жизнь боровшийся с болезнью и преодолевший ее! Это находит отражение в дневниках Достоевского и его жены, в изданных ею воспоминаниях и письмах, и в творчестве. Гениальность, конечно, не болезнь. Но болезнь гения – является фактом большой художественной и духовной значимости, в особенности у Достоевского. Все его герои в их противоречивости и двойственности отражают его личный опыт, его “удивительную, прекрасную и жестокую судьбу” (Б. Бурцев).

Отличительная черта патологических характеров – выраженная полярность, противоречивость проявлений – отражается в его жизни и творчестве необычайно ярко.

Амплитуда колебаний – необычайная. Дисгармония – по видимости – сплошная. Периоды безудержного влечения к азартной игре в рулетку вплоть до зрелых лет, приступы дикого гнева, когда он, по его словам, “способен убить человека” и периоды горького раскаяния и самоуничижения.

Периоды творческого подъема, когда он за 26 дней пишет к сроку роман “Игрок,” которые он сам сравнивает с увлечением рулеткой, и периоды упадка, наступающие после припадков, которые его “добивают окончательно, и после каждого он суток четверо становится беспамятным, не может сообразиться с рассудком.”

Состояние высокого подъема, счастья, озарения, проникновения в “иные миры” и периоды, когда он (в особенности в утренние часы и в дни после припадков) становится, по свидетельству Белинского, уже в студенческие годы “в общении с людьми трудным до невозможности, с ним нельзя быть в нормальных отношениях, что весь мир завидует ему и преследует его.” Или, по свидетельству его жены Анны Григорьевны, уже при первой встрече с ним в 1866 году он производит на нее “такое тяжелое, поистине удручающее впечатление, какого не производил ни один человек в мире” [4]. Сам он пишет о себе: “Я дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор ( 1854 г .), даже и до гробовой крышки,” а к концу жизни, ссылаясь на Великого Инквизитора и главу о детях в “Братьях Карамазовых,” говорит, что “нет и не было до него такой силы атеистических выражений: стало быть, не как мальчик я верую во Христа и Его исповедую, а через большое сомнение моя осанна прошла…”

Такую же полярность мы видим и в героях романов, которые ведут начало от Достоевского как человека: Раскольников и Порфирий Петрович в романе “Преступление и наказание,” князь Мышкин и Рогожин в “Идиоте”; ясность, смирение и вера старца Зосимы и “бунт” Ивана Карамазова; ясность и чистота Алеши Карамазова и глубокое моральное уродство (“инфернатильность”) Федора Карамазова и Смердякова; безудержная власть влечений и аффектов у Дмитрия, сменяющаяся глубоким покаянием, жаждой избавления путем страдания и т.д. И, наконец, в жизни самого Федора Михайловича соединение надлома, надрыва, самоказнь, сознание себя неисправимым грешником и пророческий характер выступлений, вершиной которого была речь о Пушкине. Он сознавал себя пленником своей судьбы и болезни и вел с ней борьбу. Двойственность, двойничество – судьба не только его героев, многие из которых гибнут в борьбе со своими двойниками. Двойничество он сознавал и в себе и к концу жизни подводил итоги своего опыта борьбы с ним. Еще до каторги (как видно из письма к брату Михаилу) он знает, что он болен, что хотя глубокая депрессия преодолена, но “болезнь остается при мне.” А в 1867 г . пишет Майкову: “Характер мой больной, и я предвидел, что она (Анна Григорьевна) со мной намучается.” А незадолго до смерти он в письме так анализирует двойственность: “Эта черта свойственна человеческой природе вообще. Человек может, конечно, век двоиться и, конечно, будет при этом страдать… надо найти в себе исход в какую-либо деятельность, способную дать пищу духу, утолить жажду его… Я имею у себя всегда готовую писательскую деятельность, которой предаюсь с увлечением, в которую влагаю все мои страдания, все радости и надежды мои, и даю этой деятельностью исход.”

Итак, перед нами пример больной личности гения, который был человеком исключительной силы. Каторга “переломила его жизнь надвое, но не сломила его.” Он жил на 15 лет дольше Гоголя, но до конца своих дней сохранил творческие силы, критическое отношение к болезни, к своему характеру и живое сочувствие к людям. Двойничество было трагедией больного гения и его героев. Но он сохранил, как писал о нем Страхов, “глубокий душевный центр, определяющий все содержание ума и творчества,” из которого исходила энергия, оживляющая и преобразующая всю деятельность. “Поражала всегда неистощимая подвижность его ума, неиссякаемая плодотворность его души. Он не отказывался от сочувствия к самым разнородным людям и даже противоположным явлениям, как скоро сочувствие к ним успевало в нем возникнуть.” Психиатры скажут, что мы в Достоевском имеем пример серьезного и длительного заболевания, которое благодаря большой сопротивляемости гениального художника и мыслителя позволило ему до конца жизни сохранить “ядро личности,” творческие способности, сознание болезни и критическое отношение к себе, несмотря на выраженные черты патологического характера, наложившего печать болезни на всю его жизнь и творчество.

На этом примере можно кратко суммировать отношение самого верующего больного к проявлениям болезни и наметить основные линии поведения священника духовника с больным эпилепсией. О двух основных обязанностях священника духовника в отношении этих больных было сказано раньше: 1) побудить больного к врачебному обследованию и в случае необходимости – систематическому лечению и 2) помочь больному в борьбе с болезнью, в критическом осознании и преодолении своих аномалий характера и поведения.

Врач-психиатр может лечить больного в периоды острых психозов, помочь сделать приступы болезни и припадки более редкими и по возможности предупредить их рецидивы.

Роль духовника особенно важна для этих больных в периоды между припадками, когда они осознают мучительные противоречия полярных состояний подъема и упадка, озарения и дикого гнева, просветления и помрачения сознания, полярных состояний благостного доброжелательства к миру и людям и мрачного озлобления, раздражения, подозрительности и морализующих поучений. Острее чем при других психических заболеваниях верующий больной воспринимает мир, вместе с героями Достоевского как арену борьбы Бога с дьяволом, а сердца людей как “поле битвы” добра и зла. Поведение священника определяется общей задачей пастырства: помочь человеку найти глубину покаяния, восстановить правильное духовное ощущение жизни в душе человека, правильное отношение к своему греху и к своему бессмертному человеческому достоинству, которое подвергается таким драматическим испытаниям у больных, когда “двойничество” выражено максимально. Неудивительно, что в этом плане имеет такое большое значение судьба Достоевского и его героя князя Мышкина, образ которого создан со специальной целью: “восстановить и воскресить человека.”

В книге “Философия православного пастырства” дифференцируются 2 формы (степени) одержимости по их духовно-душевной структуре:


  1. Бесноватость (песессия) – как полная связанность души демоном, когда человек теряет всякое самосознание; личность его совершенно пленена, и
  2. Одержимость (обессия) – как частичная плененность злой силой души человеческой или тела: человек сохраняет полное самосознание, возможность нравственной оценки своих поступков, но не имеет силы справиться с “влекущей его силой.”

“Уговорить одержимого, а тем более бесноватого – нельзя, ему надо помочь.”

С точи зрения врачебной также разграничиваются 2 формы эпилептических припадков и нарушения психической деятельности.

1. С полной потерей самосознания во время приступа и полным последующим забвением (амнезией) всего происходившего с больным и совершенного им.

2. С частичным помрачением или сужением сознания, с сохранением сознания своей личности и воспоминаний о происшедшем, с невозможностью справиться со своими аффектами, влечениями и побуждениями. Возможны (в особенности при длительных эквивалентах и сумеречных состояниях) колебания ясности сознания, смена периодов сохранности воспоминаний и отнесения переживаний к “я,” к личности больного и периодов кратковременного помрачения или сужения сознания, когда эти периоды как облака на ясном небе (“обнубиляция” – колеблющееся, мерцающее сознание).

Все события и поступки больных во время приступов первого типа, даже самые тяжелые преступления, судебной психиатрией определяются как поступки, совершенные в состоянии невменяемости; больные освобождаются от ответственности за совершенные деяния, выносится решение о необходимости их стационарного лечения. В случаях тяжелых правонарушений (убийств, насилий, лишенных цели многодневных путешествий с нарушением правил общежития и т.д.) назначается принудительное длительное лечение в условиях строгой изоляции и надзора.

Если эти больные, узнавая от окружающих или от врачей о совершенных ими преступлениях против юридических законов и нравственных норм, приходят в недоумение, в ужас и сознают всю тяжесть своего антисоциального поведения, сожалеют о нем, то это служит признаком сохранности личности больного, способности критического отношения к болезни и гарантией того, что больной будет впредь выполнять все медицинские назначения и примет необходимость стационарного (и даже принудительного) лечения.

Если же больной является верующим христианином, сознающим не только социальную и моральную, но и духовную ответственность за свои поступки, то он принесет покаяние за поступки даже совершенные и в бессознательном состоянии. Это будет выражением и доказательством правильной, самокритической оценки своего поведения и сознания того, что “извнутрь из сердца человеческого” (а значит, и из области подсознания) исходят злые помыслы и они оскверняют человека даже в состоянии сна и беспамятства. Когда поведение определяется биологическими, психофизическими, “природными” процессами, “от естества,” по Иоанну Лествичнику, у такого человека, имеющего сознание духовной ответственности за свои поступки, совершенные даже и при помрачении сознания, священник не может отказаться принять покаяние, отпустить грехи (если нужно, то с наложением эпитимьи), и это будет путем к правильной самооценке и восстановлению человеческого достоинства у больного, пришедшего в ужас или депрессию от сознания совершенного им.

Отсутствие такого сознания является свидетельством либо далеко зашедшего эпилептического слабоумия, либо врожденного морального уродства, пре-морбидной патологии нравственного сознания и совести, что должно учитываться и врачами, и духовником в процессе их психотерапевтической и воспитательной работы с больным.

Так было в одном случае бессмысленного, безмотивного и крайне жестокого убийства, совершенного эпилептиком в сумеречном состоянии: равнодушное отношение к преступлению при выходе из сумеречного состояния у молодого человека без явлений слабоумия вызвало недоумение у врачей. Когда же они, собрав все данные о развитии и жизни больного, обнаружили у него старое органическое заболевание мозга с задержкой развития высших качеств личности, с господством низших биологических потребностей, без каких-либо интересов и моральных ценностей, это отсутствие моральной оценки стало понятным. Больной был признан невменяемым, и ему было рекомендовано принудительное лечение в условиях строгой изоляции как представляющему социальную опасность, совершившему преступление в сумеречном состоянии.

Необходимость воспитания правильного критического отношения и социальной и моральной оценки своего поведения, своих поступков и аномалий характера в полной мере относится к приступам второго типа, протекающим без помрачения сознания, с сохранением воспоминаний о происшедшем.

Эти поступки и аномалии характера имеют закономерную, определяемую внутренними, физиологическими процессами, смену фаз и динамику, которая покоряет волю больного и во время приступа делает его неспособным справиться с “влекущей его силой аффектов и влечений.”

По критериям Иоанна Лествичника такие состояния и колебания настроения, неподвластные духовным воздействиям и не прекращающимся от молитвы, происходят “от природы, от естества.” И тем не менее, поскольку они проходят с ясным самосознанием, с сохранением чувства “я,” отнесенности этих переживаний к “я” и сохраняются в памяти больного, они входят в общую сумму отрицательного или положительного личностного опыта, и, конечно, подлежат нравственной и духовной оценке. И борьба с ними должна вестись как врачебными и фармакологическими (лекарственными) средствами, так и у верующего человека – духовными методами и прежде всего выработкой “правильного отношения к своему греху и своему человеческому достоинству.”

Этот вывод требует некоторого пояснения в свете положений, приведенных в первых главах.

Разделяя в человеке три сферы, три пласта его бытия, мы никак не должны забывать, что личность человека должна рассматриваться в единстве ее телесной и духовно-душевной организации. Митрополит Антоний (врач-хирург и психиатр по своему образованию и профессии) говорит так о значении тела в духовной жизни: “Тело, даже мертвое, лежащее в гробу, это не только кусок поношенной одежды, которая должна быть отброшена, чтобы душа могла быть свободной. Для христианства тело – нечто гораздо большее: нет ничего из того, что происходит с душой, в чем тело не принимало бы участия. Мы получаем все впечатления в этом мире, но также и в духовном мире частично через тело: вода крещения, хлеб и вино Евхаристии и т.д. взяты из материального мира. Мы не можем быть добрыми или злыми иначе, чем в союзе с нашим телом. С первого и до последнего дня жизни тело остается соратником души во всех делах и вместе с душой составляет целостного человека. Оно по праву соединено с миром духовным, божественным.”

Достоевский лучше многих других знал, что стремления к духовным идеалам стоят человеку больших усилий. Преклоняясь перед свободой человеческого духа, он уважал естественные законы развития: “Что бы он ни делал, на всякое дело он смотрел как на выявление натуры” (Бурсов). Также он понимал и болезненные проявления в своих припадках и характере. Наверное, он не раз вместе с ап. Павлом мог восклицать: “Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?” И, понимая болезненное происхождение, природную обусловленность (“от естества”) как своих вспышек гнева и страсти, так и своих высоких минут озарения и счастья, он не освобождал себя от ответственности за состояние злобы, мрака и двойничества, не мог их отделить от “себя,” раскаивался в них и вел с ними борьбу. Также не мог он отказаться от состояний счастья и высшего молитвенного раскрытия мира, природы и людей в минуты озарения: они обогащали его внутренний опыт и входили в общую иерархию ценностей, которыми он обладал. Не случайно эти слова князя Мышкина о счастье любви ко всем людям, ко всей природе, потом повторяет старец Зосима.

_________________________

Здесь мы подошли к глубоко интимным переживаниям верующего человека перед лицом болезни. И вывод этот имеет значение не только для больных эпилепсией, но и для других болезненных форм.

Депрессия обрекает больного на сознание безнадежности, уныния, преувеличенного чувства вины за свои грехи с мыслями о самоубийстве. Раскрывая больному болезненное, “природное” происхождение этих мыслей, духовник должен помогать врачу вооружать больного на борьбу с этими мыслями и намерениями, раскрывать их греховный характер, напоминать, что верующий человек не может подчиниться унынию и тем более думать о самоубийстве. Принятие и терпеливое несение креста в недели и месяцы депрессии, если она не уступает лечению – единственно верный путь.

Также больным в противоположном маниакальном состоянии, с переоценкой своих возможностей, с солнечным безоблачным настроением, с наплывом горделивых мыслей о реформаторских, паранояльных, бредовых планах надо помогать сохранять самокритику, призывать к смирению и раскаянию в своих безрассудных поступках во время болезни. Восстановление критики к болезни будет симптомом выздоровления – психического и духовного, как это было в последние годы жизни Дон Кихота, который отбросил все свои бредовые планы о рыцарских подвигах, принес покаяние за свои безрассудные путешествия и закончил жизнь в душевном мире.

Итак, на примере болезни Ф. М. Достоевского – князя Мышкина – выявилось в полной мере значение борьбы за сохранение критического отношения к болезни духовного ядра личности и глубины покаяния. Пока у больного это сохраняется, можно говорить о духовном здоровье даже при наличии душевной болезни, если она не мешает больному сохранять основные признаки “духа в человеке” (по еп. Феофану):


  1. жажду Бога, стремление к Нему.
  2. благоговение и страх Божий.
  3. совесть, приводящую человека к покаянию. При этих условиях болезнь душевная даже и врываясь в область духовных переживаний, может сохранить больного от ложной мистики, от бреда, от прелести.

Видимо, этот вопрос о сохранении духовного ядра личности в болезни и критического отношения к ней Ф. М. Достоевскому представлялся столь важным, что он в поисках положительного героя, с целью “воскресить и восстановить человека,” остановился на человеке больном. Именно поэтому творчество Достоевского и обладает такой силой – психотерапевтического воздействия на больных и духовно возрождающего влияния на всех людей.

Примечания к статье Мелехова

[1] Позволим себе напомнить только на двух примерах, что эта мысль о единстве, цельности всех сторон личности человека, как признака здоровья, проникает не только в религиозную психологию, но и в объективную науку и художественную литературу. И. П. Павлов к концу своей жизни говорил не раз, что его физиологическое понимание высшей нервной (психической) деятельности никак не зачеркивает духовных проявлений человеческой личности. В частности, для физиологического понимания высших человеческих функций, регулирующих и тормозящих деятельность системы безусловных (чисто биологических) рефлексов и систем условных (ассоциативных, познавательных) рефлексов он создал учение о З-ей функциональной системе высшей нервной деятельности, так называемой 2-й сигнальной системе – специфически человеческой, которой и придавал высшее регулирующее значение. При этом он прямо говорил, что основа здоровой личности, цельности нашего “я” коренится в единстве и взаимодействии этих “трех систем друг на друга.” Американский писатель Леон Фейхтвангер хорошо писал о наших предках, которые “обладали способностью воспринимать дух и переносить его на других без посредства обедняющей и иссушающей письменности и устной речи. Они могли непосредственно воспринимать все существо человека как нечто единое. Так земля впитывает дождь. Мы – современные люди – нищие. Мы лишились этого дара. Только немногие еще обладают им.”

[2] Ср. самонаблюдения А. С. Пушкина: осенние периоды подъема и творческой продуктивности и весенние периоды упадка (“весной я болен,” “таков мой организм”).

[3] Следовательно, в этой главе не рассматриваются те случаи, когда эпилептические приступы развиваются в структуре какого-либо органического заболевания головного мозга (менингитов, энцефалитов, травм, опухолей, атеросклероза и т. п.), т.е. являются лишь симптомами этих заболеваний и потому нередко имеют общее название симптоматических эпилепсий.

[4] Эта встреча была как раз в период после очередного припадка у 46-летнего Достоевского и не помешала ей, тогда 20-летней девушке, через месяц принять его предложение о браке.

Источник: «Душа моя – храм разоренный. Что разделяет человека и Бога». М.: Русский Хронограф, 2006.

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность о семье и обществе.

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: