Больничный клоун: Мы видим родительские слезы, но я не встречал горюющих детей

|
Как работа в больнице стала лучшей прививкой от депрессии и можно ли среди капельниц и лекарств чувствовать себя, как на море, рассказывает доктор-клоун Константин Седов.

Константин Седов – главный профессиональный больничный клоун России. После года работы по специальности выпускник юридического факультета Высшей школы экономики сменил галстук на красный нос – оставил карьеру юриста и начал работать клоуном в Российской детской клинической больнице. Спустя пять лет он создал первую в России профессиональную организацию «Больничные клоуны» и как ее художественный руководитель стал развивать больничную клоунаду по всей стране. Сегодня шестьдесят клоунов в разных регионах с помощью шуток и смеха помогают детям бороться с болезнью.

Зачем насильно веселить больных детей

– Константин, недавно в фейсбуке вы опубликовали фотографию с таким текстом: «Иногда поймают такой момент, и кажется, что ты на море в Новой Зеландии. Но пройдет секунда, и ты вновь в больнице… Кругом дети, родители, врачи, медсестры и коридоры, а настроение все равно, как на море». Как такое возможно?

v-tb-tp-td-tv-ta-td-tp-tb-1-ta-tb– На этой фотографии мы с клоуном-партнером в желтых рубашках стоим в больничном коридоре, светит солнце, и создается иллюзия, что где-то здесь за углом море. То ли Одесса, то ли Италия, то ли Португалия, где мы были на конференции больничных клоунов. Солнца всегда не хватает зимой, и когда оно появляется, настроение поднимается у любого: у меня, у клоуна-партнера, у детей. Сразу становится так светло, что хочется хулиганить.

– Один из часто задаваемых вам вопросов: разве можно насмешить того, кому сейчас не до смеха, зачем насильно веселить детей? Какая задача у больничной клоунады?

– Действительно есть такой дурацкий миф, когда о нас говорят: «Дайте детям умереть спокойно». Но зачем наклеивать такие шаблоны? Мы работаем уже 13 лет, и нас ни разу не выгоняли из палаты. Сначала всегда спрашиваем: «Можно?» И если нам говорят «нет», то уходим.

Работу клоуна можно сравнить с работой психолога. В команде с врачами мы можем вывести ребенка из какой-то закрытой эмоциональной ситуации.

Был такой случай: после операции или химиотерапии мальчик Паша лет 6-7 очень сильно ушел в себя и перестал коммуницировать с миром, даже с мамой и бабушкой. В таком состоянии он был неделю. Заведующая отделением попросила нас прийти к нему. Пришли.

Сначала Паша сидел в закрытой позе. Потом дал нам руки, положил их на баян, начал жать на клавиши, а мы раздвигали меха. Затем Паша стал разводить руки, обнимать клоуна-напарника и меня. Недели через три мы его не узнали: он бегал, разговаривал без умолку. То есть он при нас начал выходить из этого кокона.

Родители часто говорят, что ребенок возвращался в больницу на проверку, потому что там есть клоун, с которым он раньше общался.

8

Трагедия происходит, и как юрист ты не можешь помочь

– Как получилось, что профессиональный юрист, выпускник юридического факультета НИУ ВШЭ стал клоуном?

– Я занимался в театре-студии при Высшей школе экономики. У нас преподавали Ольга Глушко, Ирина Сиротинская, Нелли Уварова, Алексей Мусин – много талантливых актеров. Они нам привили честное отношение к сцене. И одно из направлений было цирковое. Клоунадой меня заразили окончательно.

А потом друг – волонтер фонда помощи при Российской детской клинической больнице «Дети.мск.ру» (региональный общественный благотворительный фонд помощи тяжелобольным и обездоленным детям, проект службы милосердия и благотворительности РДКБ. – Прим. ред.) – увидел мои театральные клоунские фотографии и привел меня как волонтера в фонд. Наша организация до сих пор дружит с этим фондом.

– А почему именно больница? Ведь вы работали в юридической фирме, юриспруденция же тоже – помощь людям.

– Я изначально шел в этом направлении, но потом разочаровался. Не в профессии, а скорее в себе в профессии. Друг ушел, сгорел вместе с подругой… С того момента я понял, что надо что-то делать, чтобы жизнь и каждый ее день не были прожиты зря. После этой смерти ощущение того, что хочется найти смысл жизни, очень остро встало передо мной и многими моими одногруппниками. Кто-то пошел в одну сферу, кто-то в другую.

В тот момент случилась трагедия в Беслане. Это меня окончательно с рельсов юристов выкинуло. Понял, что надо делать что-то для других. Такое происходит, и ты не можешь как юрист ничем помочь. Значит, надо найти направление, где ты можешь.

Я пошел туда, куда меня повело. Но мне кажется, это был верный шаг. И я на своем месте, надеюсь. Потом уже как профессиональный больничный клоун я ездил в Беслан, работал с бесланскими детьми в РДКБ.

Бог привел. «Тут ты не разберешься, здесь не разберешься. Вот это твое». – «Так это мое любимое!» – «Бери!» Учился в Португалии, стажировался в Париже, Голландии, Израиле, Австрии, Испании. Через пять лет решил создать свою организацию, обучать людей и продвигать это дело в регионы. У меня и жена – больничный клоун.

С семьей. Фото: Konstantin Sedov / Facebook

С семьей. Фото: Konstantin Sedov / Facebook

– Была ли мысль, что вы уходите от успеха?

– Я не думал об этом. Может быть, я не карьерист, никогда не ставил деньги во главу угла. Я пошел туда, где мне нравилось. С Божьей помощью удалось создать организацию и найти финансирование, чтобы это еще и приносило деньги. В Москве у нас 28 клоунов, а остальные 24 – в регионах. Наши ребята работают в Ростове, Казани, Орле, Санкт-Петербурге, Рязани.

– Помните свой первый выход?

– Да! На мне была желтая рубашка, оранжевый строительный комбинезон, синяя шапка, как у гнома. Белое лицо, синие глаза, яркий контур рта – друг так загримировал. Это была жирная масляная краска, было очень тяжело дышать, я вспотел, даже где-то грим подтек, но мне понравилось. Дети сами придумывали игры, видимо, соскучились по общению. Они феерили и заряжали меня, на любое предложение говорили «да». И дальше пошло-пошло-пошло.

Фото: Konstantin Sedov / Facebook

Фото: Konstantin Sedov / Facebook

Скорый уход детей дает желание делать больше

– Кто ваши пациенты? Только дети?

– В первую очередь ребенок, а также мама, врач, медсестра. И даже спонсоры, которых мы постоянно мотивируем: «Мы помогаем детям, помогите нам помочь им более качественно и системно».

– А какой ребенок запомнился вам больше всех?

– Детей много, все разные. Настя, которую я впервые как волонтер фонда повез в зоопарк смотреть на белугу и дельфинов – это была ее мечта, правда, последняя. В Кургане она ушла. Ее папа был пожарным на Чернобыльской АЭС. Потом была Даша – девочка-сирота, после взрыва бомбы в Абхазии потерявшая родителей и находящаяся в вегетативном состоянии в РДКБ. Настя Рогалевич, которой собирали деньги на операцию по пересадке печени. Тогда была трагедия, что мы не успели… Потом был Дима Рогачев – дружбан, победивший лейкоз, но, к сожалению, умерший от сопутствующего заболевания после химиотерапии.

Ваня, Ваня, Даша, Аня, Аня, маленькая рыженькая Аня, Катя, Ванечка… Очень много. Я перечисляю имена в порядке, в котором обычно указываю в записках об упокоении. Всех, кого помню. Так много детей и так много выходов, что, наверное, память обрезает… Помнишь трагичные моменты, уход, но и тех, кто выздоровел. Маша, Таня, Лена, Антон, Денис, Вова… Они уже подростки. С ними мы иногда общается, ребята спустя год, два, три могут писать. Мы же о себе не напоминаем. Мне кажется, не нужно напоминать детям о болезни, если они уже выздоровели.

– Как вы вообще смиряетесь с тем, что дети уходят?

– Это не то что смирение, это допущение, что я не могу все контролировать. Есть какое-то провидение, у Бога на мир есть Свой взгляд, который я не могу пока понять своим умом. Но это не значит, что я меньше верю или больше возмущаюсь. Я допускаю, что это не в моей власти. Работаю ради живых.

– В вас это не уменьшает желание работать в больнице?

– Я думаю, наоборот, увеличивает. Благодаря пониманию бренности этого мира и смертельности заболевания хочется успеть больше, посетить больше детей и сделать сильнее организацию.

Я работал клоуном и первые полтора года занимался в больнице при фонде еще и организацией похорон детей. В этом плане прививка от безделья и от депрессии мне была сделана колоссальная.

11

Мы видим в ребенке партнера по радости

– В одном из интервью вы сказали: «Страшен теперь не выговор от начальства, страшно недоработать». Как вы понимаете, что доработали?

– Доработать – это так грамотно распределить свои силы по всему отделению в больнице, чтобы последние палаты не были халтурой и технической работой. Чтобы хватило сил на всех. Это важно.

– Какие типажи родителей вам встречаются и как складываются отношения с врачами?

– Врачи разные. Бывают суровые, есть те, кто обожает детей, но без эмоций, некоторые готовы обнимать, целовать и на руках носить. Мы пытаемся с каждым общаться как с равным партнером. Так же и родители: разговорчивые, неразговорчивые, с юмором, надменно грубые, но на самом деле добрые, закрытые, плачущие – они все разные. Стараемся к каждому найти подход, чтобы никого не ранить и не напугать.

Однажды выходим из палаты, а нас спрашивают: «Вы что, здесь родителей веселите, а детей нет?»

Все, что вызывает у ребенка улыбку или усмешку через родителя, тоже замечательно. Когда улыбается мама, улыбается и ребенок. Они же единое целое, особенно в первые годы жизни.

– Больничным клоунам приходится наблюдать за болезнью ребенка и вместе с этим шутить?

– Мы видим ребенка, но не его болезнь. Мы видим партнера по игре, партнера по радости. Про болезнь, например, что это онкология, мы догадываемся, потому что работаем в онкологических клиниках, в иммунологических и ортопедических отделениях. Но мы не врачи, мы не ставим диагнозы, не прогнозируем и не боремся с болезнью.

Мы со скукой боремся, с равнодушием, ленью, пассивностью. Даже не боремся, а взаимодействуем, чтобы как-то расшевелить это добровольно, мягко и ненавязчиво. Мы создаем настроение. И нам полегче. Конечно, иногда видим родительские слезы, но я не встречал горюющих детей. В больнице все равно остается детство.

– Вы сказали «партнер по радости». Больничного клоуна так и называют?

– Это фраза из французского кодекса больничных клоунов. Мы его перевели и адаптировали. Не брать деньги и благодарности, не обсуждать процесс лечения, не навредить, не спорить с врачом, не навязываться родителям и ребенку – его краткое содержание.

10

 

Смерть – это горечь утраты, но и радость обновления

– Константин, а к вере вы как пришли?

– Наверное, было два момента. После похорон друга я начал задумываться о смерти и бессмертии, о душе. Потом стал работать волонтером фонда при РДКБ, а в клоунскую одежду переодевался в храме Покрова Пресвятой Богородицы.

И фонд, и храм находятся прямо в здании больницы, в большом зале. Их основал еще отец Александр Мень. А тогда настоятелем храма был отец Георгий Чистяков. Я с ним познакомился, ходил на службы, причащался. Вот такой получился двойной приход к вере.

– Наверное, как многие родители и врачи, вы искали ответ на вопрос, почему болеют дети?

– Ну да… Потому что все болеют. Кто-то тяжелее, кто-то меньше. Главное – чтобы мы, не опуская руки, до конца лечения делали все возможное, чтобы ребенку было легче, чтобы его спасти. Тогда это хорошая история, чем бы она ни закончилась.

А что вы думаете о смерти?

– Я думаю, смерть – это данность, которую никто не может изменить. И в этом, конечно, есть горечь утраты. И радость, что жизнь идет, обновляется и что-то изменится сегодня, завтра, через 20 лет. На семинарах по смерти мы говорим: «Вот представьте, никто не умирает. Буквально через пять лет начнется перенаселение. Ни воды, ни еды, ни воздуха не хватит. Начнется ад». Законы природы работают на сохранение вида, и в этом ее мудрость.

– Всегда было такое отношение?

– Мне кажется, что ничего не поменялось. Как я поставил себе маяки лет 12 назад, так они и остаются. Появились дети, переживаешь за их жизнь, здоровье, за свою, немножечко больше нервничаешь. Но то, что ты думаешь, не отдалит твой уход. Фрустрация иногда начинается, но она бессмысленна.

– У вас есть рецепт оптимизма?

– Оптимистом можно быть везде. Без оптимизма смысл существовать есть, а смысла жить нет.

Жить – это кайфовать хотя бы от одного часа каждый день. А лучше от всего дня.

А как этому научиться, я не знаю. Учиться своими желаниями. Делать то, что нравится. А если это дело еще и для кого-то, то есть социально значимо и полезно, это вообще круто. Мне повезло, я нашел такое предназначение, призвание.

– Когда вы это поняли?

– Ровно 12 лет назад. В 2005 году. Понял, что это гигантский обмен энергиями. И я результат вижу здесь и сейчас. Я очень нетерпеливый. Мне нужно, чтобы результат «Оп!» и был. А не чтобы семечко бросил, и только через полгода оно прорастет. Я засну! А результат за секунду я люблю. И дети эту возможность мне предоставляют.

 

Я стал более конкретным

13– Работа в больнице изменила ваше отношение к боли?

– Ты понимаешь, что твоя боль – это детский сад. Понимаешь, какие боли бывают у детей, какие страхи у их родителей, какие ситуации со здоровьем у ребят в разных регионах и в разных больницах, и думаешь: «Боже мой, что ты так переживаешь, что у тебя ботинок порвался или палец порезан?» Это пример ценности жизни. Как за жизнь борются взрослые, я еще допускаю, но как за нее борются дети – это вне всякого понимания.

– Вы стали более твердым?

– Я стал более конкретным. Но точно не остался таким, как был: мягким, инфантильным, веселым. Надеюсь, я и остался веселым, но все остальное немножко поменялось. Конечно, семейная жизнь влияет, работа. Да просто я старею! Мне уже 36 лет. А начал я в 24 года.

– А что вы узнали о детях, работая больничным клоуном?

– Я понял, что все дети разные: кто-то активный, кто-то пассивный, плачущий или истеричный. И мои уж точно будут разными. Мне кажется, очень важно понимать каждому родителю, что дети не будут их точной копией и вообще никому ничего не должны.

– Изменилось ли у вас отношение к юмору?

– Думаю, я стал более конкретным в понимании того, что есть допустимое и недопустимое. Я не про то, что есть «черный» юмор и юмор «ниже плинтуса». Но нельзя высмеять то, что является чьей-то болью, грустью, проблемой. Во всем остальном юмор – эта такая прививка от хандры и депрессии, которую нужно вкалывать каждому доз по двадцать. Мне кажется, нашей «улыбчивой» действительности это необходимо.

– Если резюмировать – все-таки какой самый ценный урок дала вам работа больничным клоуном?

– Все относительно. Все. Слезы. Даже горе. Все проходит, все вновь начинается. Каждая секунда не похожа на другую. Одна палата не похожа на другую. Даже твое настроение в одной палате не похоже на настроение в другой. И нужно всегда быть здесь и сейчас. Не в будущем или где-то в прошлом. А быть здесь, с чаем с красной смородиной.

– А когда вокруг белые стены, нет зелени и серость за окном, как быть «здесь и сейчас» и сохранять такое настроение, словно вы на море – как на той фотографии в фейсбуке?

– Больницы бывают разные: бедные, богатые, технологичные, нетехнологичные. Дело в сознании: море вот тут. Кого-то заряжают горы, меня и мою жену – море. Ты сам цепляешься за хорошее, веселое или невеселое. Когда овладеваешь этой техникой «быть здесь и сейчас», то сохраняешь настроение и контролируешь момент не ради себя, а ради детей и родителей. Им грустный клоун не нужен.

Надежда Прохорова

Фотографии из архива АНО «Больничные клоуны»

и личного архива Константина Седова

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Родители-сироты: Нас теперь там кто-то ждет

Три истории об ушедших детях, рассказанные на Дне памяти Детского хосписа

“Мамы говорят, что не хотят надежд, но мы все равно работаем”

Чего отчаянно боится игровой терапевт детского хосписа

Алексей Васильчук: Не хочу быть самым богатым человеком на кладбище

Владелец «Чайхоны №1» о том, как жить, если в любви нельзя считать

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!