Современные западные СМИ пытаются принизить роль Советского Союза в победе над фашистской Германией. Надеемся, этот рассказ в очередной раз прольет свет на события тех времен, побудит задуматься и возвратиться мыслями к минувшему, и, главное, не оставит равнодушным к тому, что пережила наша Родина и наш народ в великие и трагические годы Второй мировой войны.

Крохотные дольки хлеба мы не съедали сразу, а делили на три части: завтрак, обед и ужин. Каждое утро я ходила за хлебом, а дома на большом диване сидели мои маленькие двоюродные братья и не сводили глаз с дверей, ожидая моего появления.

Всю нашу семью спасала Зина. Она стояла с двух часов ночи в подъезде нашего дома, чтобы «отоварить» наши продуктовые карточки (только очень немногие могли получить в магазинах то, что им полагалось по карточкам), она ездила с санками за водой на Неву.

Что было в течение первых дней войны, я не помню. Потом пошли «установки»: научные учреждения АН должны быть законсервированы, начались сокращения, продолжавшиеся до весны 1943 г ., сотрудников записывали в добровольцы, ходили слухи об эвакуации. Слухи о том, куда будут эвакуировать Пушкинский Дом, менялись несколько раз в неделю.

За все сто тридцать лет, протекшие с того времени, как в Филях знаменитый фельдмаршал Кутузов предрешил победоносное завершение отечественной войны, не было времени, столь близкого к священной памяти двенадцатого года, как переживаемые дни нашей теперешней Великой Отечественной войны с Германией.

О начале войны я узнал не дома, как многие другие в тот памятный воскресный день, и не на работе. Работал я, к слову сказать, мастером краскозаготовительного цеха обойной фабрики, растил пятерых детей. Но как военнообязанный, был еще за месяц до 22 июня, именно на этот день, вызван повесткой на сбор.

Теперь мне осталось сказать последнее слово к американцам. Я не политик, а простой наблюдатель. Но всякий знает, что момент наступил самый страшный и ответственный для всего мира. Можно и должно сказать, что от конца событий в России зависят судьбы мира. И особенно — рабочего мира.

Я давно собираю и записываю истории, связанные с 90 псалмом, знаменитой молитвой «Живый в помощи Вышняго…» Многие из этих историй связаны с Великой Отечественной войной.

При приближении советских войск о.Иоанн вместе с епископом Вениамином и тремя духовными дочерьми покинули Полтаву, зная, что им неминуемо грозят сталинские лагеря, и на открытой платформе товарного поезда эвакуировались на Запад. Немецкий военный поезд шел без остановок в Германию. По мере приближения к границе о.Иоанн и епископ Вениамин все больше ощущали, что не могут уехать из России.

И тут мы все четко услышали женский плач. Побежали. И я, держась за бок, за всеми поплелся. Видим за домом женщина стоит на коленях, перед ней вверх лицом мальчик лежит лет десяти—двенадцати. Голова его запрокину­та. Лежит он на снегу, усыпанном соломенной трухой...

С самого начала оккупации разработанные нацистами меры в отношении религии имели успех: значительная часть духовенства и мирян поверила пропаганде. Приход немцев рассматривался некоторыми как спасение веры и Церкви.

В прозрачных сентябрьских далях громоздятся за Волгой черно-бурые плотные облака. Это горит Сталинград. Огня почти не видно, лишь раскаленный воздух струится над скелетами обугленных домов.

Он с трудом передвигал ноги, огромные глаза на иссохшем старческом лице с ужасом вглядывались в окружающий мир. Ноги его заплетались. Тамара вытащила большой, двойной, кусок сахара и протянула ему. Он сначала не понял и весь сжался, а потом вдруг рывком схватил этот сахар, прижал к груди и замер от страха, что все случившееся или сон, или неправда...

Патриотическая позиция Русской Православной Церкви была заявлена в первые дни и даже часы Великой Отечественной войны. Нацистская Германия напала на Советский Союз в День Всех святых, в земле Российской просиявших. В тот же день Местоблюститель Патриаршего престола митрополит Сергий (Страгородский) обратился с посланием к «Пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви».

К началу Великой Отечественной войны отношения между государством и религиозными организациями в СССР были далеки от нормальных. Множество запретов опутывало Церковь со всех сторон, сотни священников томились в тюрьмах и лагерях. Так, в одной из крупнейших епархий страны - Ленинградской - к лету 1941 г. уцелел лишь 21 православный храм

Эта сцена не имела места в реальности. В действительности, вечером 30 апреля 1945 года красное полотнище было вывешено из окна верхнего этажа расстрелянного здания парламента. Тем не менее, превосходная инсценировка Халдея возникает перед глазами каждого, кто вспоминает о падении Берлина.

Дома у нас была бабушкина икона (она и в настоящее время у меня), моя мама всю войну и после молилась, благодарила Бога, что мы остались живы. У нас горела лампадка, мама стояла перед нею на коленях, а когда немцы сильно бомбили, она выбегала во двор и кланялась, кланялась: Господи, помилуй, Господи, помилуй!»...

Стояли на Смоленщине жаркие июльские дни. Немецкие войска рвались к Москве 16 июля в Смоленск вошли части гитлеровцев и захватили районный город Ельня, что юго-восточнее Смоленска, откуда намеревались совершить бросок на Москву, превратив город в хорошо укрепленный оборонительный рубеж.

Во время учения в Московском художественном училище на живописном отделении Михаил Ефимович часто бывал на богослужениях в различных храмах Москвы, чаще всего в Сретенском монастыре.

20 июля 1941 года нас, студентов, повезли рыть противотанковые рвы вдоль берега Луги под Нарвой, деревня Манновка. Рвы нужно было вырыть 3-х метровой глубины. Первых бомбежек мы не боялись, спокойно работали, так как это было довольно далеко от нас, и поэтому не так ощутимо. Вдруг ближе к вечеру видим, что мимо идут ряды красноармейцев. Мы все высыпали к дороге, стоим, смотрим. Офицер из колонны спросил нас, кто мы и что здесь делаем.

На пробеге пришлось свернуть влево, чтобы не угодить в какую-то канаву. А пламя разгоралось, трещала обшивка, дым окутывал кабины. Выскочили из самолета в нижний люк, отбежали метров тридцать и услышали, как с воем взорвались ракеты в кабине штурмана. Жаль красавца самолета, он весь объят пламенем. Вой ракет жалобный, умоляющий, и меня охватывает чувство потери чего- то, очень мне дорогого

9 мая мы находились в северной части Тихого океана. Штормило. Многие крепко выпили, хотя и не слишком. В этом, пожалуй, своеобразным образом помог им я, так как произошла такая неожиданная для меня самого ситуация.

В конце победного мая 1945 года на нашей родной Хронике — или, как она стала называться, на Центральной студии документальных фильмов началась подготовка к съемкам парада Победы, который должен был состояться 24-го июня на Красной площади. Для этого нужно было собрать как можно больше операторов-документалистов.

В мае 1941 года мне исполнилось семь лет, и я с нетерпением ждала сентября, так как была уже записана в первый класс. Увы, в первом классе мне не суждено было учиться, через год начала со второго. Но это произошло уже совсем в другой жизни, разделенной пропастью блокады.

Это было наше тринадцатое боевое задание. И хотя мы не верили в приметы и к цифре 13 относились без предубеждения, все равно чувствовали себя несколько напряженнее, чем в предыдущие 12 вылетов.

Мы надеялись: штурма, о котором говорило командование, не будет. Мы, комбаты, не верили в своего командира полка. Где он, там гибель людей совершенно неоправданная! Не верили, но таили в себе чувство надвигавшейся опасности... Наш новый адъютант старший батальона Федор Шкарлат и я выезжаем на санках по вызову к командованию дивизии.

В обязанности дежурного входило при попадании на чердак зажигательной бомбы взять ее щипцами, бросить в ящик с пес­ком и потушить. Вроде бы и просто, но находиться на чердаке в одиночку, когда в небе гудят тяже­логруженые немецкие самолеты, жутко. Кто его знает, какие бомбы будут сбрасывать, зажига­тельные или фугаски? Ведь от фугасной на чердаке не спрячешься, там нет воронок, как в поле! Но всем дежурным нашего дома повезло: в дом, на чердак не упало ни одной бомбы.

Имя епископа Белгородского и Грайворонского Панкратия (Гладкова) ныне почти забыто. Но это был архиерей, память о котором должна навсегда сохраниться в истории Русской Православной Церкви и в Истории Великой Отечественной войны. О нем известно немногое, но и известного достаточно, чтобы обратить внимание на этого незаурядного человека, на его трагическую судьбу.

Меня часто спрашивают: «Как удалось выжить в блокаду?» И действительно, как? Ведь 125 граммов хлеба – да и хлебом-то этот вязкий черный комочек не назовешь – и вода из талого снега, - все это уже за пределами человеческого существования.

Дорогие товарищи, послезавтра мы будем встречать Новый, 1943 год. В городе, обстреливаемом и бомбардируемом, во вражеском окружении мы научились любить и ценить каждую минуту жизни, каждую ее, даже самую простую, радость. О, как ценили мы, что значит домашнее гнездо, что значит уют и тепло!

В последние годы мы, жители России, утешали себя надеждой, что военный пожар, охвативший едва не весь мир, не коснется нашей страны. Но фашизм, признающий законом только голую силу и привыкший глумиться над высокими требованиями чести и морали, оказался и на этот раз верным себе. Фашиствующие разбойники напали на нашу родину.

Ленинградец, помни: если ты обработаешь и засеешь 15 сотых га, ты получишь капусту, ты получишь редиску, лук, морковь… Этого вполне хватит, чтобы обеспечить свою семью овощами на весь год. Вот две страницы из твоего дневника, ленинградец. Между ними год войны, из них десять месяцев блокады.

Не миновала сия чаша и меня. При отходе на восточный берег реки Вопь, где-то на окраине Копыревщины, на нас налетели юнкерсы. Помню как услышал противный вой пикировщика, но все же успел прыгнуть в какой-то окопчик. Далее был взрыв. Была темнота.

В 1943 году наша дивизия участвовала в прорыве вражеских позиций на линии Болохово-Мценск. Когда мы переезжали Оку по понтонным мостам, я увидел, что вода в реке окрасилась кровью. Повсюду тела убитых и раненых. В воздухе – сплошной стон. Стонут люди, стонут лошади. Я подумал тогда: «А еще говорят, что ада нет. Вот он, ад».

Накануне мы, студенты третьекурсники, сдали очередной экзамен и договорились отпраздновать это событие 22 июня, как раз воскресный день, поездкой в Петергоф. ы собрались и стали думать: как поступить? И решили – ехать…Мы приехали в Петергоф… Но никакого праздника не получилось. У всех на душе было невыносимо тяжело, все мысли были только о войне. Всякое желание веселиться пропало начисто, как будто и не было…

…Когда началась война, мне не было и семнадцати, но свою позицию по отношению к ней определила для себя сразу: надо помогать фронту, и пошла в ФЗО. Время обучения в фабрично-заводском училище в Красноармейске, где тогда жила наша семья, пролетело незаметно. Летом 42-го я уже работала на судоверфи электросварщицей. С фронта, который был уже недалеко, ежедневно приходили сводки одна тревожнее другой.

Орудийный снаряд попадает в штаб временной дислокации. Русский самолет с небольшой высоты обстреливает нас из пулемета. Немецкий самолет "Штука" пикирует на русские танки, расположившиеся близ города, и два из них уничтожает.

Вот еще один вагон с высокими поручнями; в нем едут до зубов вооруженные немецкие солдаты. В остальной части состава — открытых платформах, вроде той, на которой ехали мы, — перевозился совсем иного рода груз. Вначале я с непривычки даже не смог разобрать, что же это, и лишь через несколько мгновений понял, что вагон
переполнен человеческими телами, за которыми сидели или стояли скорчившись живые
люди. Самый осведомленный из нас коротко пояснил: “Русские военнопленные”.

Погиб мой лучший друг, Юра Жаков, с которым я сидел все десять лет на первой парте. Он был студентом МГУ, и я немного завидовал ему, а он — мне, узнавая о моих успехах в овладении военным делом… Знали мы, что воевать нам придется. И сколько молодых ребят, не успевших подготовиться к войне, погибло! «Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя, но к тебе не приблизятся»…

Она села на стул и увидела на груди у летчика несколько наград. “Ничего себе, нахватал за наши сбитые самолеты, гад! Сейчас я ему докажу…”
Сняв шлемофон, Лиля тряхнула волосами и нарочно расстегнула комбинезон так, чтобы немец мог видеть два ордена на гимнастерке. Теперь можно было хорошо рассмотреть его. На худощавом лице надменное, высокомерное выражение, хотя чувствовалось, что держится он настороже.