Чужие дети

|

В последние дни кто только не метнул в оппонента требование сначала усыновить ребенка, а потом уже выступать в поддержку пресловутого Иродова закона или против него. Пока мы будем переводить разговор на личности, мы ничего не добьемся. Лучше задуматься о том, почему большинство из нас не торопится усыновлять детей и что имеет смысл со всем этим делать.

Осинки-апельсинки

Вопрос «почему вы не усыновляете ребенка» так же неприличен, как «сколько вы зарабатываете», «почему ты не выходишь замуж» и «ребеночка-то не хотите завести?» Он требует раскрытия слишком серьезной персональной информации, которую мало кому хочется вываливать публично: медицинских тайн, семейных скелетов из шкафов и глубинных страхов.

Взять в семью чужого ребенка — страшно. Если он сам на тебя обваливается с неба-то здесь все проще как то: деваться некуда — ребенок жены от первого брака, осиротевший племянник… Жизнь сама вручает тебе ответственность за этого ребенка. И сколько вокруг примеров, когда люди не справляются с этой ответственностью.

Вот на днях известный кулинар Сталик Ханкишиев рассказал у себя в ЖЖ о печальном опыте воспитания племянников: «Знаете, что такое свои дети и что такое дети чужие? Свои поступают точно так же, как поступил бы ты. У них твои жесты, у них твой голос, у них все твое. Чужие дети поступают так, как ты бы никогда не поступил». Дальше — рассказ о мальчике, который был «просто чужой», который перестал расти и скучал по отцу-алкоголику, и девочке-ангелочке, которая «врет, гадит и врет постоянно», ворует и мошенничает…

Вот этого и боятся. Что чужой ребенок никогда не станет своим, что он непонятный, другой, что он ведет себя нелогично, непостижимо, что все это кончится очень-очень плохо — разбитой жизнью.

Такой пример есть в старой, 1994 года, жуткой повести Нины Горлановой и Вячеслава Букура «Чужая душа», где девочка, удочеренная семилетней, вносит хаос и ужас в новую семью — и уходит из нее, разрушив чуть не дотла:

«Мы думали, достаточно быть добрыми, ласковыми, достаточно научить читать, рисовать, мечтать, понимать, осознавать красоту — и будет хороший человек. Сколько вложено сил, сколько бессонных ночей проведено около Насти! И все впустую. А Антон и Соня? Но они с самого рождения с нами. Настю взяли семи лет, ее все время возвращала к себе и звала та старая жизнь, которую она прожила с матерью. Привычки, навыки из той жизни непреодолимо тянули к себе. А мы не одолели, не побороли».

И ладно, когда это осиротевшие племянники на тебя свалились неожиданно — но самому идти искать себе ответственности, с которой можешь не справиться?

Чуть не половина страны у нас ничтоже сумняшеся верует в гены алкоголизма, наркомании и преступности — мол, от осинки не родятся апельсинки, гены пальцем не раздавишь и все такое. Они заранее убеждены, что дети из детдомов имеют особую девиантную наследственность, и когда ребенок, как большинство детей в определенном возрасте, проходит через соблазны вранья и воровства, говорят уверенно: вот и началось.

Но и грамотному человеку с научным взглядом на мир понятно, что у детей из детдома часто отягощенный медицинский анамнез, что обстоятельства первых лет жизни с биологическими родителями и в детдоме накладываются на изначальные факторы риска и усугубляют их, что дети часто достаются новым родителям в состоянии, требующем долгой и трудной реабилитации.

А у российских семей очень часто довольно своего горя: онкологических или послеинсультных больных, бабушек в деменции, дедушек-инвалидов, психически больных, которые не хотят лечиться, пьющих отцов-братьев-дядьев. И свои дети — не очень здоровые, не вполне успешные в школе, создающие вечные проблемы. А ко всему этому — кризис в медицине, образовании и социальной сфере. Плюс квартирный вопрос, да зарплаты едва-едва хватает на прожить, — едва успевай крутиться. И нечего многим ответитьна вопрос, почему они, такие-сякие, никого не усыновляют, кроме тупого, тупикового «сил нет».

Десять лет

В 1996 году, впервые побывав в пресловутой Америке, в гостях у друзей-протестантов, я увидела своими глазами человеческую взаимоподдержку и взаимопомощь, о какой мы тогда в России, разодранной перестроечным выживанием в одиночку, и мечтать не могли. Там я встретила семейную пару, в которой жена была сирота, да еще из невезучих, сменившая четыре патронатных семьи.

Она мечтала о большой семье, четырех погодках, и была беременна в третий раз, но беременность протекала тяжело, и со своими девочками полутора и трех, что ли, лет мама не управлялась. Тогда друзья семьи из их церковной общины договорились брать по очереди детей, пока папа на работе. Понедельник дети проводили в одной семье, вторник в другой, и так до пятницы. Моя подруга брала их по четвергам; мы ездили с девочками в зоопарк, кормили, укладывали спать, вечером отвозили к родителям.

В России на тот момент я и не видала такой простой и деятельной человеческой помощи ближнему. Прошло несколько лет; люди встали на ноги, выкарабкались из ямы, перестали ежедневно бороться за существование и стали жить; уже через десять лет коллективная помощь- по крайней мере, в кругу моих друзей, — стала скорее нормой, чем редким исключением.

Десять лет назад на одном семинаре по гражданскому обществу россияне горьким смехом встречали рассказы иностранных ораторов о самоорганизации снизу и призывы объединяться, чтобы решать проблемы, к примеру, ям на дорогах и безобразий в ЖКХ. «Сил нет» было главное возражение. Прошло десять лет — и общественные движения вполне себе занимаются ямами на дорогах.

Люди, занимающиеся проблемами усыновления, говорят: раньше детей почти не брали, сейчас берут; раньше российские семьи не брали инвалидов — сейчас берут, но мало…

Для того, чтобы человек перестал только брать и начал отдавать, — в том числе чужим детям — надо, чтобы у него было что отдавать. Не только в материальном смысле. Когда в семье уроки делаются с воем и воплями, папа с мамой до ночи на кухне ругаются, теща заботливо маслица в огонь подливает — куда тут еще приемного ребенка? Тут свой кошмар ежедневный, петрушевщина в полный рост.

Я иногда думаю, чем, собственно, отличаются мои знакомые семьи, которые растят усыновленных детей, от других, где дети только кровные. Почти ничем не отличаются — и достаток разный, и семьи полные и неполные есть, и москвичи, и жители регионов… Разве что у тех, кто усыновляет, — и у мам, и, что очень важно, у пап, если они есть, — очень мирные семьи и спокойный взгляд на усыновление: ну да, ну взяли, ну растим, и чего? Вы своих растите, и мы своих растим, какая разница-то?

Для одних усыновление — подвиг и геройство, для других — ну да, и чего?

Может быть, десять лет пройдет, и по мере взросления и стабилизации населения страны — если ничего не помешает — вот это спокойное «ну да, и чего?» перестанет быть статистической редкостью и станет повсеместной нормой.

Но за эти десять лет в детдомах вырастет еще одно потерянное поколение.

9.00 — подвиг

Усыновленного ребенка надо адаптировать к семейной жизни, его надо лечить и учить. Вместо помощи родители регулярно получают недоуменные взгляды врачей и учителей — зачем вам этот дефективный, с порчеными генами? А куда бежать, если ребенок так и не может научиться читать, или всех вокруг колотит, или «врет и ворует», или ножницами режет дома вещи других детей, или писает в комнате на пол? У всех этих проблем и диких поступков есть рационально объяснимые причины, есть способы с ними справиться, но нужен специалист, который поможет разобраться. Но хороших специалистов мало, невероятно мало по сравнению с тем, как сильно они нужны.

Ведь и в рассказе Сталика Ханкишиева видно, что семья столкнулась с обычными, в общем то, для приемной семьи проблемами, решаемыми: когда семьи понимают, с чем имеют дело и как с этим бороться, они могут справиться. Но это не врожденное знание, не обычное житейское, этому специально надо учиться. И в «Чужой душе» видно, как семья уповает исключительно на ласку и заботу, добрые книжки и развитие таланта, а всего этого оказывается недостаточно, потому что уж очень страшный у ребенка был прежний опыт, и никто не знал, что с ним делать.

Свежеиспеченных приемных родителей подстерегает беда, давно и хорошо известная родителям детей-инвалидов, детей с проблемами обучения и поведения, вообще детей, хоть как-нибудь отклоняющихся от нормы. Все очень просто:

ВАШ РЕБЕНОК — ВАШИ ПРОБЛЕМЫ.

Вы его взяли? Взяли. Теперь он ваш, живите как хотите. А мы будем контролировать, чтоб вы не злоупотребляли.

У приемных детей проблемы далеко не всегда те же самые, что у кровных детей с инвалидностью и проблемами поведения, у них есть еще своя специфика: с одной стороны, тяжелое наследство жизни в асоциальной семье, с другой — сама детдомовская система за государственный счет калечит изначально здоровых детей, разрушая их привязанность, делая из них социальных инвалидов и создавая те самые проблемы, с которыми потом мучаются приемные родители.

Чем ярче выражены проблемы у ребенка — тем больше его семье надо ресурсов. И далеко не всегда это чисто материальные ресурсы. Дать побольше денег усыновителю — это не решение. Потому что нужна система помощи приемным семьям, нужна система помощи детям-инвалидам, нужна нормально работающая система образования для них. А пока все это не работает или работает фрагментарно, — родители, взявшие сложного ребенка, обречены прошибать стены лбом и реветь от того, что не могут помочь ему, вынуждены становиться профессиональными бойцами и общественными деятелями.

Иностранцы, берущие наших детей-инвалидов, берут себе просто детей для мирной жизни, ясно представляя себе, на что подписываются: там жизнь с ребенком-инвалидом не требует ежедневного подвига в расписании. Россияне в нагрузку к ребенку, с которым и так непросто, получают набор ветряных мельниц, медный таз, копье и старого Росинанта. Странное дело, почему так мало народу записывается на подвиги?

Многим помогают Школы приемных родителей, серьезно и профессионально занимающиеся проблемой адаптации приемных детей к новой жизни. Но Школы приемных родителей — это дело еще новое, дело энтузиастов, которые где-то есть, а где-то нет. Ну да, вот государство велело, чтобы они непременно были, и чтобы каждая приемная семья прошла обучение в ШПР до усыновления ребенка. Но школ не хватает, специалистов не хватает.

Их, может быть, готовят по особой государственной программе лучшие эксперты в этой области? Или, может быть, государство выделило огромный грант на развитие соответствующих заведений — вот хоть Института развития семейного устройства? Может быть, у нас есть государственная программа по ликвидации детдомов в кратчайшие сроки и превращения их в консультационные центры для приемных родителей?

Сейчас государство если и присутствует в жизни приемной семьи и семьи ребенка-инвалида, то обычно с настырным контролем вроде требования брать у опеки разрешение на расходование пенсии по инвалидности, а не с реальной помощью. Некоторые приемные семьи, где ребенок, не дай Бог, набьет синяк или шишку, по нескольку дней не пускают его в школу или детсад, чтобы там не сообщили куда следует, что ребенка дома бьют. И каждый раз, как где-нибудь случается скандал вроде истории с Глебом Агеевым (очень сомнительной, кстати, с правовой точки зрения), народные трибуны начинают произносить громкие речи об «ужесточении контроля над приемными семьями».

А стоило бы, наверное, об адекватной работе с ними.

Госдума надумала

Из года в год люди, занимающиеся проблемой устройства сирот, говорят об одном и том же:

— Надо пересматривать политику работы с семьей, у которых отбирают детей. Очень часто это семьи, у которых не хватает ресурсов, чтобы разобраться с запутанным клубком юридических, материальных, жилищных проблем и просто встать на ноги. Этим семьям нужна помощь в самых разных аспектах: с дневным пребыванием ребенка, с ремонтом аварийного жилья, с приобретением или социальной арендой нового, с поиском работы, с получением документов взамен утраченных, с получением гражданства, оформлением регистрации, устройством на работу, еще с миллионом разных проблем.

Вместо этого семью шпыняют от одной инстанции к другой, а ребенка изымают по любому поводу. (Вот на минувшей неделе я отыскивала нужную информацию для бабушки осиротевшего мальчика: опека собралась отнять ребенка только из-за плохого состояния жилья). Государство, к сожалению, наказывать умеет хорошо, а помогать — плохо. Отнимать ребенка можно только в исключительных случаях, это должно быть прописано законодательно, — и даже в этом случае с семьей надо работать, помогая ребенку вернуться в семью.

— Надо продумывать формы временного семейного устройства — замещающие семьи. Нельзя считать, что если ребенок попал в детдом-то он пристроен и беспокоиться не о чем. Если он в детдоме — это ненормально. Это значит, ребенок в кризисной ситуации, ему надо срочно помогать выбраться в семью, хоть бы и замещающую. А замещающие семьи сами просто так не появятся — надо создавать целую систему, чтобы они появились.

— Надо сокращать время на оформление усыновления и количество бумаг; надо сокращать время пребывания грудничков-отказников в больницах.

— Надо не столько контролировать семьи — и кризисные, и семьи инвалидов, и приемные семьи, — сколько помогать им. Не столько наказывать за допущенные нарушения прав ребенка, сколько предотвращать их. Строить работу так, чтобы семья не боялась государственной помощи.

— Надо на базе детдомов делать центры помощи семьям — и семьям инвалидов, и приемным, и матерям, попавшим в трудное жизненное положение, — всем, кто нуждается в помощи.

— Огромные, массовые детдома — это вообще недопустимо: детей нельзя растить в казарме. Жить можно в небольшом доме, в домашних или хоть полудомашних условиях.

— Надо развивать институт семейного устройства. Надо вести работу с потенциальными родителями, нужны факты вместо мифов. Нужно, чтобы люди знали, где найти помощь, и чтобы эта помощь была доступна.

Собственно, здесь есть еще миллион всяких очевиднейших «надо», от создания возможностей для самостоятельного проживания взрослых инвалидов до развития организаций, помогающих выпускникам детдомов адаптироваться в жизни, подготовиться к поступлению в вузы и т. п.

На днях вот уполномоченный по правам ребенка Павел Астахов предложил президенту принять федеральную программу «Россия без сирот», где сказано много хороших слов про «разукрупнение» детдомов, поддержку семей в трудной ситуации и пр. (ну и, конечно, про «минимизацию и упорядочение иностранного усыновления»).

Но то, что происходит в реальности — это движение ровно в обратную сторону.

Маленькие приюты и детдома ликвидируются под предлогом «низкой наполняемости», детей свозят в большие приюты и большие детдома. Все укрупняется: школы, поликлиники, учреждения дополнительного образования, — но даже закрытие очень хорошей маленькой школы не так душевредно, как уничтожение детдома семейного типа и перевод детей в большой казенный дом. Все это происходит под флагом оптимизации расходов и большей экономической эффективности.

Единственным реальным вопросом, который обсуждается в связи с семейным устройством сирот, оказывается вопрос о запрете иностранного усыновлении, а главной законодательной инициативой — безумный «Антимагнитский» закон, о котором уже сказано много справедливых резких слов.

Хуже того, в один день с «Антимагнитским» законом Госдума приняла Закон об образовании, в котором (среди прочих новшеств) ликвидирована прежде существовавшая для сирот льгота: возможность поступить в вуз вне конкурса при условии хорошей сдачи экзаменов.

Алена Аршинова, заместитель председателя комитета Госдумы по образованию, утверждает, что сироты все равно в вузах не удерживаются, их отчисляют вскоре после поступления за неуспеваемость, а закон позволяет сиротам целый год учиться на подготовительных курсах и пользоваться общежитием. Очень хорошо, но для инвалидов сохранили и подготовительные курсы, и льготу на поступление, что же сироты? Тот же закон сохраняет для бакалавриата и специалистов лишь 10% обязательных бюджетных мест, тут и домашним-то детям трудно, а сиротам куда деваться?

И что теперь

Что, собственно, с этим всем делать — в том числе тем, кто сирот до сих пор не усыновил и не планирует.

Прежде всего, вот тут идет сбор подписей под обращением к президенту «О реформе учреждений для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей». Там изложена совершенно внятная программа того, что нужно делать на самом деле. Можно подписывать.

25 декабря в Сахаровском центре будет открытая дискуссия на тему “Дети: государственные, ничьи или наши». Можно приходить и участвовать. Подробности тут.

А можно лично поучаствовать в финансировании программы помощи семей в трудной жизненной ситуации. Подробности о программе «люди, а не вещи» — здесь.

Можно помогать Центру равных возможностей для детей-сирот «Вверх», которые помогают воспитанникам и выпускникам коррекционных детдомов и психоневрологических интернатов окончить среднюю школу и получить аттестат за 9 или 11 классов.

Можно внести свой вклад в совместную программу компании ProektPro и фонда «Краски детства» по профориентации для воспитанников детдомов.

Можно самостоятельно найти реально работающие программы — и помогать им посильным участием. Все больше толку, чем скидываться всей конторой на конфеты для сирот или сотрясать фейсбук яростными перепостами.

Читайте также:

Ночь перед Рождеством?

Людмила Петрановская: Усыновление — мифы, решения, ошибки

Закон «Об образовании» не менее страшен, чем закон «Димы Яковлева»

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Полюбили, потому что похож?

Что же тут плохого, если приемные родители хотят похожего на них ребенка?

Я не видела карту, где специалисты поставили на дочери крест (видео)

Девушка-волонтер - о том, как решила стать приемной мамой

В детдоме я поняла, что добро не всегда побеждает зло

История одной девочки, чье детство закончилось в 12 лет

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!