Где мужчина

Почему женщина начинает грешить? Какова вина в этом мужчины? В евангельском рассказе о Христе и грешнице, побиваемой камнями «присутствует и еще один персонаж, который остается за кадром. Ведь не одна же она грешила? "Мужчина-то где?", - спрашивает протоиерей Александр Ильяшенко, Настоятель храма Всемилостивого Спаса бывшего Скорбященского монастыря.
Протоиерей Александр Ильяшенко

Протоиерей Александр Ильяшенко

У многих девушек наблюдается искаженное понимание жизни, целомудрия потому, что в детстве им не хватило отцовской ласки. К сожалению, у нас так много неполных семей…

На одной международной конференции профессор психиатрии и одновременно священник сказал: «Когда ко мне, как к психиатру, приходит молодая девушка,  первый вопрос, который я ей задаю: «Какие у тебя отношения с отцом?» Опыт этого профессора-священника отражает тот факт, что если отец растил свою дочь, любил и лелеял, то ей гораздо легче выдерживать натиск соблазнов и собственных эмоций, потому что на интуитивном уровне осознает свое человеческое достоинство и свою внутреннюю независимость.

Кстати, далеко не все знают, что слово «невеста» происходит от слова «не ведать». Если девушка неведомая, то отношения в период жениховства – совершенно уникальные, сокровенные, трепетные, неповторимые. И страшно, когда они оскверняются похотью и невоздержанием.

В связи с этим мне вспомнился замечательный рассказ «Чья вина?» знаменитого американского писателя О’Генри. О’Генри со своим исключительным трагикомическим чувством юмора очень глубоко заглядывает в человеческую душу, в человеческие отношения, очень правильно и тонко расставляет акценты. Рассказ написан более ста лет назад, а звучит удивительно современно.

Вот он.

О’Генри

Чья вина

В качалке у окна сидел рыжий, небритый; неряшливый, мужчина. Он только что закурил трубку и с удовольствием пускал синие клубы дыма. Он снял башмаки и надел выцветшие синие ночные туфли. – Сложив пополам вечернюю газету, он с угрюмой жадностью запойного потребителя новостей глотал жирные черные заголовки, предвкушая, как будет запивать их более мелким шрифтом текста.

В соседней комнате женщина готовила ужин. Запахи жареной грудинки и кипящего кофе состязались с крепким духом трубочного табака.

Окно выходило на одну из тех густо населенных улиц Ист-Сайда, где с наступлением сумерек открывает свой вербовочный пункт Сатана. На улице плясало, бегало, играло множество ребятишек. Одни были в лохмотьях, другие – в чистых белых платьях и с ленточками в косах; одни – дикие и беспокойные, как ястребята, другие – застенчивые и тихие; одни выкрикивали грубые, непристойные слова, другие слушали, замирая от ужаса, но скоро должны были к ним привыкнуть. Толпа детей резвилась в обители Порока. Над этой площадкою для игр всегда реяла большая птица. Юмористы утверждали, что это аист. Но жители Кристи-стрит лучше разбирались в орнитологии: они называли ее коршуном.

К мужчине, читавшему у окна, робко подошла двенадцатилетняя девочка – и сказала:

– Папа, поиграй со мной в шашки, если ты не очень устал.

getty-images

Рыжий, небритый, неряшливый мужчина, сидевший без сапог у окна, ответил, нахмурившись:

– В шашки? Вот еще! Целый день работаешь, так нет же, и дома не дают отдохнуть. Отчего ты не идешь на улицу, играть с другими детьми?

Женщина, которая стряпала ужин, подошла к дверям.

– Джон, – сказала она, – я не люблю, когда Лиззи играет на улице. Дети набираются там чего не следует. Она весь день просидела в комнатах. Неужели ты не можешь уделить ей немножко времени и заняться с ней, когда ты дома?

– Если ей нужны развлечения, пусть идет на улицу и играет, как все дети, – сказал рыжий, небритый, неряшливый мужчина. – И оставьте меня в покое.

– Ах, так? – сказал Малыш Меллали. – Ставлю пятьдесят долларов против двадцати пяти, что Энни пойдет со мной на танцульку. Раскошеливайтесь.

Малыш был задет и уязвлен, черные глаза его сверкали. Он вытащил пачку денег и отсчитал на стойку бара пять десяток. Три или четыре молодых человека, которых он поймал на слове, тоже выложили свои ставки, хотя и не так поспешно. Бармен, он же третейский судья, собрал деньги, тщательно завернул их в бумагу, записал на ней условия пари огрызком карандаша и засунул пакет в уголок кассы.

– Ну и достанется тебе на орехи, – сказал один из приятелей, явно предвкушая удовольствие.

– Это уж моя забота, – сурово отрезал Малыш. – Наливай, Майк.

Когда все выпили, Бэрк – прихлебатель, секундант, друг и великий визирь Малыша вывел его на улицу, к ларьку чистильщика сапог на углу, где решались все важнейшие дела Клуба Полуночников. Пока Тони в пятый раз за этот день наводил глянец на желтые ботинки председателя и секретаря клуба, Бэрк пытался образумить своего начальника.

– Брось эту блондинку, Малыш, – советовал он, – наживешь неприятностей. Тебе что же, твоя-то уже нехороша стала? Где ты найдешь другую, чтобы тряслась над тобой так, как Лиззи? Она стоит сотни этих Энни.

– Да мне Энни вовсе и не нравится, – сказал Малыш. Он стряхнул пепел от папиросы на сверкающий носок своего башмака и вытер его о плечо Тони. – Но я хочу проучить Лиззи. Она вообразила, что я – ее собственность. Бахвалится, будто я не смею и заговорить с другой девушкой. Лиззи вообще-то молодец. Только слишком много стала выпивать в последнее время. И ругается она неподобающим образом.

– Ведь вы с ней вроде как жених и невеста? – спросил Бэрк.

– Ну да. На будущий год, может быть, поженимся.

– Я видел, как ты заставил ее в первый раз выпить стакан пива, – сказал Бэрк. – Это было два года назад, когда она, простоволосая, выходила после ужина на угол встречать тебя. Скромная она тогда была девчонка, слова не могла сказать, не покраснев.

– Теперь-то язык у нее – ого! – сказал Малыш. – Терпеть не могу ревности. Поэтому-то я и пойду на танцульку с Энни. Надо малость вправить Лиззи мозги.

– Ну смотри, будь поосторожнее, – сказал на прощанье Бэрк. – Если бы Лиззи была моя девушка и я вздумал бы тайком удрать от нее на танцульку с какой-нибудь Энни, непременно поддел бы кольчугу под парадный пиджак.

Лиззи брела по владениям аиста-коршуна. Ее черные глаза сердито, но рассеянно искали кого-то в толпе прохожих. По временам она напевала отрывки глупых песенок, а в промежутках стискивала свои мелкие белые зубы и цедила грубые слова, привнесенные в язык обитателями Ист-Сайда.

На Лиззи была зеленая шелковая юбка. Блузка в крупную коричневую с розовым клетку ловко сидела на ней. На пальце поблескивало кольцо с огромными фальшивыми рубинами, а с шеи до самых колен свисал медальон на серебряной цепочке. Ее туфли со сбившимися на сторону высокими каблуками давно не видели щетки. Ее шляпа вряд ли влезла бы в бочку из-под муки.

Лиззи вошла в кафе “Синяя сойка” с заднего хода. Она села за столик и нажала кнопку с видом знатной леди, которая звонит, чтобы ей подали экипаж. Подошел слуга. Его широкая улыбка и тихий голос выражали почтительную фамильярность. Лиззи довольным жестом пригладила свою шелковую юбку. Она наслаждалась. Здесь она могла давать распоряжения и ей прислуживали. Это было все, что предложила ей жизнь по части женских привилегий.

– Виски, Томми, – сказала она. Так ее сестры в богатых кварталах лепечут: “Шампанского, Джеймс”.

– Слушаю, мисс Лиззи. С чем прикажете?

– С сельтерской. Скажите, Томми, Малыш сегодня заходил?

– Нет, мисс Лиззи, я его сегодня не видел.

Слуга не скупился на “мисс Лиззи”: все знали, что Малыш не простит тому, кто уронит достоинство его невесты.

– Я ищу его, – сказала Лиззи, глотнув из стакана. – До меня дошло, будто он говорил, что пойдет на танцульку с Энни Карлсон. Пусть только посмеет! Красноглазая белая крыса! Я его ищу. Вы меня знаете, Томми. Мы с Малышом уже два года как обручились. Посмотрите, вот кольцо. Он сказал, что оно стоит пятьсот долларов. Пусть только посмеет пойти с ней на танцульку. Что я сделаю? Сердце вырежу у него из груди. Еще виски, Томми.

– Стоит ли обращать внимание на эти сплетни, мисс Лиззи, – сказал слуга, мягко выдавливая слова из щели над подбородком. – Не может Малыш Меллали бросить такую девушку, как вы. Еще сельтерской?

– Да, уже два года, – повторила Лиззи, понемногу смягчаясь под магическим действием алкоголя. – Я всегда играла по вечерам на улице, потому что дома делать было нечего. Сначала я только сидела на крыльце и все смотрела на огни и на прохожих. А потом как-то вечером прошел мимо Малыш и взглянул на меня, и я сразу в него втюрилась. Когда он в первый раз напоил меня, я потом дома проплакала всю ночь и получила трепку за то, что не давала другим спать. А теперь… Скажите, Томми, вы когда-нибудь видели эту Энни Карлсон? Только и есть красоты, что перекись. Да, я ищу его. Вы скажите Малышу, если он зайдет. Что сделаю? Сердце вырежу у него из груди. Так и знайте. Еще виски, Томми.

Нетвердой походкой, но настороженно блестя глазами, Лиззи шла по улице. На пороге кирпичного дома дешевых квартир сидела кудрявая девочка и задумчиво рассматривала спутанный моток веревки. Лиззи плюхнулась на порог рядом с ребенком. Кривая, неверная улыбка бродила по ее разгоряченному лицу, но глаза вдруг стали ясными и бесхитростными.

– Давай я тебе покажу, как играть в веревочку, – сказала она, пряча пыльные туфли под зеленой шелковой юбкой.

Пока они сидели там, в Клубе Полуночников зажглись огни для бала. Такой бал устраивался раз в два месяца, и члены клуба очень дорожили этим днем и старались, чтобы все было обставлено парадно и с шиком.

Фото Jacob Riis

Фото Jacob Riis

В девять часов в зале появился председатель. Малыш Меллали, под руку с дамой. Волосы у нее были золотые, как у Лорелеи. Она говорила с ирландским акцентом, но никто не принял бы ее “да” за отказ. Она путалась в своей длинной юбке, краснела и улыбалась-улыбалась, глядя в глаза Малышу Меллали.

И когда они остановились посреди комнаты, на навощенном полу произошло то, для предотвращения чего много ламп горит по ночам во многих кабинетах и библиотеках.

Из круга зрителей выбежала Судьба в зеленой шелковой юбке, принявшая псевдоним “Лиззи”. Глаза у нее были жесткие и чернее агата. Она не кричала, не колебалась. Совсем не по-женски она бросила одно-единственное ругательство, любимое ругательство Малыша – таким же, как у него, грубым голосом. А потом, к великому ужасу и смятению Клуба Полуночников, она исполнила хвастливое обещание, которое дала Томми, исполнила, насколько хватило длины ее ножа и силы ее руки.

Затем в ней проснулся инстинкт самосохранения или инстинкт самоуничтожения, который общество привило к дереву природы?

Лиззи выбежала на улицу и помчалась по ней стрелою, как в сумерки вальдшнеп летит через молодой лесок.

И тут началось нечто – величайший позор большого города, его застарелая язва, его скверна и унижение, его темное пятно, его навечное бесчестье и преступление, поощряемое, ненаказуемое, унаследованное от времен самого глубокого варварства, – началась травля человека. Только в больших городах и сохранился еще этот страшный обычай, в больших городах, где в травле участвует то, что зовется утонченностью, гражданственностью и высокой культурой.

Они гнались за ней – вопящая толпа отцов, матерей, любовников и девушек, – они выли, визжали, свистели, звали на подмогу, требовали крови. Хорошо зная дорогу, с одной мыслью – скорее бы конец – Лиззи мчалась по знакомым улицам, пока не почувствовала под ногами подгнившие доски старой пристани. Еще несколько шагов – и добрая мать Восточная река приняла Лиззи в свои объятия, тинистые, но надежные, и в пять минут разрешила задачу, над которой бьются в тысячах пасторатов и колледжей, где горят по ночам огни.

Забавные иногда снятся сны. Поэты называют их видениями, но видение – это только сон белыми стихами. Мне приснился конец этой истории.

Мне приснилось, что я на том свете. Не знаю, как я туда попал. Вероятно, ехал поездом надземной железной дороги по Девятой авеню, или принял патентованное лекарство, или пытался потянуть за нос Джима Джеффриса (1), или предпринял еще какой-нибудь неосмотрительный шаг. Как бы то ни было, я очутился там, среди большой толпы, у входа в зал суда, где шло заседание. И время от времени красивый, величественный ангел – судебный пристав – появлялся в дверях и вызывал:

“Следующее дело!”

Пока я перебирал в уме свои земные прегрешения и раздумывал, не попытаться ли мне доказать свое алиби, сославшись на то, что я жил в штате Нью-Джерси, – судебный пристав в ангельском чине приоткрыл дверь и возгласил:

– Дело № 99852743.

Из толпы бодро вышел сыщик в штатском – их там была целая куча, одетых в черное, совсем как пасторы, и они расталкивали нас точь-в-точь так же, как, бывало, полисмены на грешной земле, – и за руку он тащил… кого бы вы думали? Лиззи!

Судебный пристав увел ее в зал и затворил дверь. Я подошел к крылатому агенту и спросил его, что это за дело.

– Очень прискорбный случай, – ответил он, соединив вместе кончики пальцев с наманикюренными ногтями. – Совершенно неисправимая девица. Я специальный агент по земным делам, преподобный Джонс. Девушка убила своего жениха и лишила себя жизни. Оправданий у нее никаких. В докладе, который я представил суду, факты изложены во всех подробностях, и все они подкреплены надежными свидетелями. Возмездие за грех смерть. Хвала Создателю!

Из дверей зала вышел судебный пристав.

– Бедная девушка, – сказал специальный агент по земным делам, преподобный Джонс, смахивая слезу. – Это один из самых прискорбных случаев, какие мне попадались. Разумеется, она…

– …Оправдана, – сказал судебный пристав. – Ну-ка, подойди сюда, Джонси. Смотри, как бы не перевели тебя в миссионерскую команду да не послали в Полинезию, что ты тогда запоешь? Чтобы не было больше этих неправых арестов, не то берегись. По этому делу тебе следует арестовать рыжего, небритого, неряшливого мужчину, который сидит в одних носках у окна и читает книгу, пока его дети играют на мостовой. Ну, живей, поворачивайся!

Глупый сон, правда?

———————————————————-

1) – Известный американский боксер.


Думаю, что если бы суд не приснился О’Генри, а состоялся в реальности, то земное правосудие вынесло бы совершенно иной приговор. Рыжий, небритый, неряшливый мужчина, который сидит в одних носках у окна и читает книгу, пока его дети играют на мостовой, совершено ни при чем, Малыш Меллали – жертва, а Лиззи, если бы ее схватили, понесла бы наказание по всей строгости закона. Вряд ли среди нас нашелся бы человек, который подобно О’Генри посчитал бы, что виновата не только она.

Рассказ, конечно, – вымысел, и суд Божий нам неведом. Мы знаем только, что суды Божии – не наши суды. Что это так, нам говорит Писание и, в частности, событие, описанное Евангелистом Иоанном Богословом.

Спаситель сидел во дворе храма и учил окружающий его народ. Вдруг к нему приблизилась толпа людей, которые влекли женщину, взятую в прелюбодеянии. Назвать этих людей озверевшими будет несправедливо по отношению к зверям, было бы вернее назвать их осатаневшими, потому что они, вооружившись камнями, готовы были предать ее позорной и мучительной казни, и не только ее. Вожди иудейского народа искали повода обвинить Иисуса Христа в таком преступлении, которое дало бы им основание вынести Ему смертный приговор. Поэтому они не сразу пошли, как того требовал закон, за черту города для совершения казни, а сначала направились к Нему. Оттеснив слушателей, они окружили Спасителя, поставили согрешившую женщину перед Ним и спросили Его: «Учитель! Эта женщина взята в прелюбодеянии, а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями. Что Ты скажешь?» (Иоанн гл. 8 4,5).

Гравюра Гюстава Доре

Гравюра Гюстава Доре

Закон Моисеев был столь суров, можно сказать, жесток, потому, что люди, стоящие на определенной ступени развития понимали только язык силы. Мягкое обращение они воспринимали, как проявление слабости, и не только не подчинялись, но и не уважали. Только страхом самых суровых наказаний можно было оградить от нравственного разложения народ, живущий в жарком климате, окруженный языческими народами, для которых разврат, в том числе и ритуальный, был нормой.

Спаситель беседовал со Своими слушателями сидя, а когда приблизилась толпа этих людей, замолчал и опустил голову и не отвечал на их вопрос. Но они продолжали настойчиво требовать от Него ответа.

Сделаем небольшое отступление. Представим себе на минуту на месте Спасителя какого-то в меру доброго, в меру сентиментального человека и попытаемся представить, что бы он ответил этим палачам, прикрывавшимся личиной благочестия?

Если это был бы человек незлой, то он, наверное, сказал бы: «Разве вы не видите, как она напугана, она уже и так получила свое. Пожалейте, отпустите ее». Но ведь они пришли к Спасителю именно для того, чтобы услышать этот ответ: они хотели найти повод, чтобы Его обвинить. А ведь оправдание грешной женщины, то есть нарушение закона Моисеева, было как раз таким поводом. На это они ответили бы: «А, ты хочешь нарушить закон, значит, ты хочешь, чтобы наши дочери и жены стали прелюбодейками, чтобы женщины рожали без мужей, и дети росли бы без отцов, чтобы наш народ стал бы таким же развращенным, как и другие народы? Значит ты сам такой, значит, ты пойдешь с нами, и мы побьем тебя камнями!»

Подобную реакцию легко предвидеть и, чтобы сохранить себе жизнь, можно было бы сказать: «Ну, что вы меня спрашиваете? Как в законе написано, так и поступайте». Но это означало бы подписать ей смертный приговор. Тогда бы они сказали: «Правильно говоришь, но не думай, белоручкой не останешься. Пойдем с нами, и ты первый бросишь в нее камень!» Спасителю подготовили ловушку, из которой обыкновенный человек, не потеряв жизнь, или не став соучастником жестокой казни, то есть, утратив нравственный авторитет, не мог бы выбраться.

И вот, Спаситель молчит, опустив голову, но не потому, что не знает, что сказать, а потому, что знает, что люди в таком состоянии способны слышать только то, что они хотят услышать, и не способны воспринимать что-то иное. Он молча сидит, опустив голову, что-то рисует на песке, и окружающие видят в Его облике поистине царское величие, непоколебимое спокойствие, твердость, мужество, видят, что Он совсем их не боится, но молчит, потому что не желает с ними говорить.

И вот, в толпе происходит неуловимое изменение, люди, ее составляющие становятся способными воспринимать обращенные к ним слова.

Вот тогда Спаситель поднимает голову и обводит толпу взглядом и каждому глядит в глаза Своим божественным взором. Столько в этом сияющем взгляде любви, радости, света, настолько много в этом взгляде тепла, сострадания, настолько он глубоко проникает в душу, освещая ее самые сокровенные потемки, обнажая перед ними самими их жестокость и греховную жизнь, что им становится стыдно. Вот тогда Господь и произнес Свои знаменитые слова: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень», и опять опустил голову. «Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних» (Иоанн гл. 8:9).

Хочется отметить, что толпа разъяренных людей ориентируется на наиболее злобных, агрессивных и жестоких, то есть на худших. Но рядом с Господом все иначе. Первыми выбросили камни те, у которых раньше заговорил голос совести, то есть лучшие. Вслед за ними стали расходиться и остальные.

Толпа разошлась, но женщина осталась. Казалось бы, ей естественно было, как можно скорее скрыться от чужих глаз, привести себя в порядок, прийти в себя и удалиться куда-нибудь подальше, где никто не знает о ее позоре. Но она стоит и не уходит, ждет, когда Он ей скажет что-то необходимое, без чего она не может дальше жить. Спаситель вновь поднял голову и спросил: «Женщина! Где твои обвинители? Никто не осудил тебя? Она отвечала никто, Господи. Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши» (Иоанн гл. 8:10,11).

Подчас приходится слышать, когда, извиняя какой-то греховный поступок, говорят: «Кто без греха, пусть кинет камень», не задумываясь над тем, что цена этих слов – жизнь грешницы, которую Господь спас, избавив от позорной и мучительной смерти. Поэтому нельзя произносить их легко, нельзя также забывать и обращенные к ней слова: «иди и впредь не греши», указывающие всем, а также и каждому из нас путь в жизнь вечную.

Но в этом евангельском рассказе присутствует и еще один персонаж, который остается за кадром.

Ведь не одна же она грешила? Мужчина-то где? То ли его отпустили по принципу «ворон ворону глаз не выклюет», то ли, получив свое удовольствие, он сбежал, бросив ее одну отвечать за их общий грех? В подобных ситуациях мужчина уходит от ответственности – так часто бывает. Получается, его не было рядом со Христом, и по своему малодушию он не слышал Его спасительных слов.

Повторим, суды Божии – не наши суды. А какой суд, наш ли, человеческий, или суд, который «приснился» О’Генри, ближе к суду Божественному, пусть каждый решает сам.

Записала Оксана Головко


Читайте также:

Протоиерей Александр Ильяшенко: Если депутаты переживают за демографию, им нужно заботиться о здоровье людей

Протоиерей Александр Ильяшенко: Любить – хорошо, но береженого Бог бережет

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Не понимаю, что читают на службе!

Протоиерей Александр Ильяшенко о переменах в Церкви

Мужчины не понимают, что они делают

Протоиерей Александр Ильяшенко об отношениях до брака и мужчинах-естествоиспытателях

Анна Кузнецова о 57 школе: Здесь нужны жесткие решения

«Виновные должны быть наказаны. И надо создать условия, при которых такая ситуация не могла бы повториться»,…