Осторожно, двери открываются!

Валерия Михайлова
Врач-реаниматолог Георгий Веселов:

«В реанимации не должно быть войны между врачами и родственниками»

Весной 2016 года, после петиции Минздраву о допуске в реанимационные отделения родственников пациентов, железные двери ОРИТов открылись. Открывались они и раньше, но скорее в качестве исключения. Сегодня – при всей строгости правил посещения – стало проще увидеться с тяжелобольным близким человеком. Для кого-то это последняя возможность проститься.

Анестезиолог-реаниматолог Георгий Веселов, окружной внештатный специалист, работает по специальности в отделениях реанимации и интенсивной терапии (ОРИТ) с 1996 года.
Болезни не знают расписания
Фото: ТАСС
Георгий Анатольевич, почему вообще могла появиться петиция о допуске в реанимационные отделения? Что ее спровоцировало?

Естественно, проблема с посещением родственниками реанимационных отделений родилась не на пустом месте. Пусковым механизмом появления письма Минздрава (информационно-методическое письмо «О правилах посещения родственниками пациентов в ОРИТ», направленное в регионы в мае 2016 года. – Ред.) явилась в большей степени закрытость детских реанимационных отделений, чаще всего – в регионах. К этому моменту Москва была более открыта, хотя, конечно, в каждом учреждении свои порядки и правила.

Мне довелось работать с Алексеем Петровичем Галуниным, который организовал несколько отделений детских реанимаций в роддомах. Посещение в его отделениях родителями новорожденных является обязательной частью лечебного процесса. В Морозовской больнице очень большая работа в этом направлении была проведена еще до письма Минздрава.

Во взрослых реанимациях основной движущей силой открытых ОРИТ стал Денис Николаевич Проценко, главный внештатный специалист, анестезиолог-реаниматолог.
Все люди инертны, медики – такие же, как и все, поэтому посещения реанимаций были и раньше, но в меньшей степени. Во многом посещение позволяет облегчить лечебный процесс и взаимопонимание в связке «врач-родственники-пациент», но в чем-то и приносит проблемы.

– Что за проблемы? В общих чертах, наверное, все понимают, что реанимация – особое отделение, и закрытый режим оправдан. В чем конкретно заключается его специфика?

– В реанимации реально очень большая нагрузка. Во-первых, потому что большинство пациентов реанимационного отделения – или на искусственной вентиляции легких, или привязаны к каким-то другим аппаратам жизнеобеспечения. Можно сказать, они беспомощны, как маленькие дети. Им нужна помощь санитарки, медсестры, врача у медперсонала всегда есть работа.

Во-вторых, реанимация работает в специфическом режиме. Представьте себе обыкновенного больного, который лежит в палате. Для него существует режим посещений, обычно – в вечернее время, когда имеется «окно» между процедурами, обследованиями и назначениями.

В реанимации манипуляции, процедуры, от которых зависит жизнь человека, идут постоянно, непрерывно, неразрывно.

Георгий Веселов
А есть такие манипуляции, которые неподготовленному человеку не стоит наблюдать мы привычны, а для других это неприятно. Кроме того, нахождение постороннего человека при этом может мешать медсестрам, врачам. Некомфортно делать уколы, когда рядом стоит родственник, неприятно тяжелого больного крутить, вертеть, санировать… А если пациент в сознании, естественно, его родным хочется с ним пообщаться, и медсестра, конечно, не полезет в этот момент с процедурами – они отодвигаются, работа сбивается.

Есть еще один момент. Большинство больниц в нашей стране старые по планировке. В палате достаточно много оборудования: инфузоматы, аппараты ИВЛ и т.д. Грубо говоря, для постороннего человека там просто нет места. Вмиг переформатировать реанимационные отделения невозможно. У одной медсестры в реанимации на попечении трое пациентов, поэтому палаты рассчитаны на троих. Одноместных палат в реанимации не бывает. Идеально было бы, как на Западе, на одного больного одна медсестра или больше. Но какая больница может это себе позволить?

По этим причинам реанимационные отделения закрытые и будут открыты для родственников в определенное время, иначе отделения не смогут выполнять свою основную функцию. Люди должны помнить, что ОРИТы делались для пациентов, а не для пациентов с родственниками. И постараться понять нас: мы меняемся, но не можем взять и вмиг изменить окружающие нас стены!

Насколько возросла нагрузка на врачей и медсестер с тех пор, как двери стали открыты?
– Нагрузка, естественно, стала больше, потому что персонал должен минимизировать объем работы во время посещений. Но это бывает сделать достаточно сложно. Как я уже сказал, реанимация – отделение с постоянной активностью: болезни не знают расписания. Хотелось бы, чтобы родственники с пониманием относились к тому, что даже в установленное для посещений время может случиться аврал разной степени тяжести, и их не только могут не пропустить, к ним даже некому будет выйти на беседу.
Что представляет собой такой аврал, что в этот момент происходит за закрытыми дверьми?

Допустим, во время посещения – в каждой больнице это время свое, с часу до двух, с двух до четырех, по-разному могут поступить 2-3 человека по «скорой», или же кому-то в отделении может стать хуже. Болезнь, повторюсь, не знает временных рамок или расписания. А ведь родственников нельзя просто пустить, им же тоже надо уделить внимание: объяснить, ответить на вопросы и краем глаза следить за посторонними в отделении, потому что, если что-то случится, отвечать будут врачи.

Как правило, люди этого не понимают, поэтому во время таких авралов случаются даже мини-митинги: почему мы пришли, а к нам никто не выходит? Поймите: в этот момент больными и, может быть, в том числе и вашими родственниками занимаются врачи и просто физически не могут выйти.
Иеромонах Феодорит (Сенчуков),
врач-реаниматолог:


«У нас действуют еще советские нормативы, когда одна медсестра приходится на трех больных, один врач – на шесть больных. Многие отделения реанимации находятся в приспособленных из других отделений помещениях. Да и перегружены отделения реанимации, бывает, что и на 200%. А при этом оборудование изменилось, его стало больше, а свободного места– меньше. И вот в такое отделение предлагается пустить родственников…»
Когда нет доверия…
Несмотря на все сказанное, вы все-таки сторонник открытой реанимации. Почему?

Да, реанимация должна быть открыта. Потому что все эти моменты людям легче объяснить в сотрудничестве, а не оставшись за закрытыми дверьми. Потому что происходит очень много скандалов, вплоть до судебных разбирательств, из-за того, что люди друг друга не поняли, кто-то не так объяснил, вовремя не увидели своего родственника, к ним не вышли и появился какой-то нехороший осадок. Это недовольство накапливается, как снежный ком, и человек заводится, заводится персонал – все мы люди, все мы устаем и бываем неадекватными. Чем больше нагрузок, тем больше конфликтов. Не так ответил, не так посмотрел – иногда даже с этого начинаются скандалы.
Хорошо, когда родные видят, что пациент был очень тяжелый, но им занимаются, и буквально на их глазах ему становится лучше. Вот недавний пример. В очередное время посещения пришла дочь пациентки, которая около двух недель находится на аппаратной вентиляции легких. Дочь увидела свою маму в самый плохой период и видела, что наметилось улучшение. Придя, она спросила о самочувствии мамы, я ответил, что сначала ей надо пообщаться с мамой, а потом – все расскажу. Прибегает после общения с мамой в слезах, но это слезы радости, потому что та чувствует себя значительно лучше, дышит сама и разговаривает. Объяснил, что так течет болезнь, и у пациентки восстановился необходимый ресурс для улучшения общего состояния, но сложный путь еще не закончен.

Но бывают и другие, грустные, примеры. Когда пациент достаточно стабилен, есть какие-то надежды, но происходит осложнение болезни, которое не всегда можно предвидеть оно может даже быть не связано с основным диагнозом, ну вот так совпало! Родственники приходят и видят, что больной ухудшается. Реакция может быть разная. Одни воспримут это адекватно: человек был в тяжелом состоянии, ухудшился, умер, несмотря на усилия врачей. А другие скажут: «Вы ничего не сделали, чтоб ему стало лучше!» Так бывает потому, что нет доверия между людьми…
Если удается достичь контакта с родственниками даже в фатальной ситуации, это дорогого стоит, но это тоже не панацея. Нередко родственники пациентов свои проблемы и горести переносят на медиков - так проще жить.
– Вы говорите о каких-то неадекватных реакциях?

– Про неадекватность отдельная история. У нас, бывает, люди не гнушаются прийти в больницу проведать своего родственника в алкогольном опьянении. И попробуй сделать им замечание! Реакция может быть разная.

Но я говорю о другом. Каждый человек не хочет оказаться виноватым. Бывает, люди подсознательно понимают, что в какой-то момент что-то упустили, но виновными себя признать не хотят – надо найти виноватого. Поскольку сейчас в обществе негативный взгляд на врачей, естественно, все переводится на медиков. Бывает, больной умирает от инсульта. Лет 20 назад инсульт был приговором, а сейчас нам говорят: «Вы не смогли спасти человека от инсульта, значит, вы ничего не умеете!»

– В медицине часто встречается непредсказуемость, когда и стабильный пациент может умереть, и, казалось бы, безнадежный – выкарабкаться?
Родственник, который приходит в реанимацию, надеется от тебя как от врача услышать только хорошее. Но никогда нельзя исключать неожиданного развития событий.
– И такое, и такое может быть. В чудо вроде бы не веришь, но чудеса бывают – пациент выкарабкивается. Однако этого не бывает в однозначно фатальных ситуациях. Когда становишься в специальности старше, пытаешься донести это до людей как можно раньше.

У меня был такой печальный пример, когда я был помоложе. Женщина в стабильном состоянии лежит в реанимации. Болезнь нехорошая, но вроде бы ее течение благоприятное. Пришли родственники, я им сказал: «Не переживайте, состояние стабильное, дня через три переведем в палату». А когда я пришел на работу через два дня, оказалось, что эта женщина умерла. Иногда очень сложно спрогнозировать, как разовьется болезнь…

Все хотят одного – чтобы все было хорошо и все были счастливы, но это нередко за пределами наших возможностей. В сотрудничестве это проще понять и объяснить.
Артемий Охотин, врач-кардиолог:

«Врачи боятся, что их заподозрят в неправильном лечении, в невнимательном отношении, в плохом уходе, в отсутствии лекарств, расходных материалов, медсестер или санитарок. А все это есть, ситуация в медицине действительно ужасна, не хватает самого элементарного. Но закрытые двери — плохая защита, они только усугубляют недоверие, подпитывают страх».
Основное зависит от пациента
– Насколько, по вашему опыту, люди готовы соблюдать правила посещения, насколько знают эти правила?

– Родственники пациентов подписывают информированное согласие о правилах посещения реанимационного отделения. Чаще всего жалуются на неудобность времени посещения, а также хотят находиться рядом с больным все время, отведенное для посещения. Но обычно относятся с пониманием к тому, что всех одномоментно невозможно пустить в отделение, там ведь не один и не два пациента.

– Можно ли сказать, что эта мера – доступ в реанимацию – действительно сказывается положительно на состоянии больных?

– Конечно! Какие бы мы ни были хорошие, все равно мы для пациентов чужие.
– Вы можете вспомнить какие-то характерные, запомнившиеся вам истории из практики, когда улучшение наступало после общения с близкими?

– Прямо озадачили. Давно было… Тяжелый пациент, на искусственной вентиляции, без динамики, не контактирует с персоналом. Пропустили жену к пациенту, а он вроде бы не реагирует и слезы льет. Потом супруга сказала, что он молчаливый и не эмоциональный. Совпадение это или нет, может, просто течение болезни, может, нет, но после посещения пациент стал выздоравливать.

Любовь, внимание и забота, конечно, дорогого стоят, но основное делает пациент.

– Что вы имеете в виду? Это воля к жизни или нечто другое, какая-то совокупность факторов?

– Я имею в виду, что врачи, особенно в реанимации, могут человеку только помочь, поддержать его в сложный период его жизни. Реаниматолог может какие-то функции сложные заменить, дыхательную, почечную функцию, но если нет ресурса организма, ничего не сделаешь.

Некоторые болезни, к сожалению, фатальны. Какая бы ни была медицина, любой организм смертен. Слава Богу, я не доживу до тех времен, когда человеку можно будет менять органы, чтобы он жил и жил, да и я надеюсь, что этого никогда не будет. Так что надо понимать, что не все можно повернуть вспять.
Ни в коем случае нельзя винить родственников, да и пациента тоже, по большому счету. Неопытный доктор может сказать: «Где вы были раньше?» Нельзя так говорить!
Одна родственница пациента сказала: «Почему с такой медициной ничего нельзя было сделать?» Сделать можно было, если бы пациентка обратилась на год-полгода раньше. Время ушло. Но говорить об этом родственнику, я считаю, нельзя. Во-первых, это значит провоцировать его на скандал. Во-вторых, родные часто не виноваты – они тоже не знали, что происходит с пациентом – зачастую человек не говорит, что стал себя плохо чувствовать. Мы же все боимся... Мы не хотим показывать и признавать свои болезни.

Мы не знаем, какие тут замешаны факторы: может, у человека времени не было, может, он обращался, но случай оказался нестандартный. С позиции обвинения к этому подходить не стоит.

– Вы часто слышите слова благодарности за свою работу, даже от людей, чей близкий умер, кого не удалось спасти?

– Зачастую люди с пониманием реагируют, даже пусть и эмоционально. Когда к нам поступает возрастной пациент с тяжелой патологией, родственники видят, что их отцом или матерью занимаются, но невозможно повернуть время вспять, вернуть молодость. И когда такой человек умирает, его родные все равно говорят: «Мы видели, что вы делали все, что от вас зависело. Спасибо». Такие бывают родственники, и немало.


– На ваш взгляд, всегда ли родной человек должен быть рядом с тяжелобольным, с умирающим?

– Да, но в домашних условиях. Большой вопрос – нужно ли присутствие родственников у постели умирающего в реанимации. Во-первых, зачем людям нужна такая травма? Во-вторых, это тяжело для медперсонала. Работа в реанимации тяжелая, а тут кто-то будет стоять за спиной и наблюдать. Каждый должен заниматься своим делом. Мы же не пойдем в атомный реактор смотреть, правильно ли расщепляются атомы, понимаете?

– По вашему опыту, человек легче уходит, когда он один или когда рядом есть кто-то близкий? Или это не зависит от присутствия, а от чего-то другого?

– Это сложно, лично. На все не дашь единый рецепт. Со своим отцом я простился сразу после окончания реанимационных мероприятий. Получилось так, что я был на работе, когда мне позвонили и сказали, что уже реанимация идет. Я понимал, что результат будет однозначно плохой, дождался, когда по времени можно будет подойти… Я не один медик в семье, мой брат тоже врач, и не думаю, что он очень хотел проститься с отцом прямо там. Это очень сложно. Конечно, мы понимали, что болезнь тяжелая, папа умрет. Естественно, хотелось, чтоб он пожил подольше. И хотя я вроде бы адаптированный к такому, со смертью в силу профессии сталкиваюсь постоянно, но не хочу никому того пожелать. Мы все разные. Смерть в любом случае – горе…
Диана Невзорова,
врач-онколог, главврач Первого
московского хосписа:


«Я считаю недопустимым устанавливать запрет на возможность людям сказать друг другу последние, важные слова или на присутствие мамы при смерти ее ребенка. Никто, даже самый профессиональный врач, не имеет права решить за другого человека, тяжело ему будет или нет видеть глаза самого любимого человека в момент умирания».
"Лучше, когда двери реанимации открыты"
– Специализация реаниматолога более требовательная и тяжелая, чем, скажем, работа в поликлинике или инфекционной больнице, где нет тяжелых состояний, нет частых смертей?

– Самое трудное в работе – это общение, хотя вроде бы именно за это не платят зарплату. Поэтому поликлинику считаю самым тяжелым местом – передовой.

– А что самое тяжелое в работе в реанимации для вас?

– Когда нет взаимопонимания и заинтересованности. В первую очередь, с сотрудниками. Иногда не получается командной работы, а это очень плохо. Потому что часто сталкиваются интересы многих врачей. И чем лучше работает команда, тем лучше результат.
– Вас задевает отношение в обществе к медикам?

– Именно поэтому я довольно активно публикуюсь в фейсбуке, пишу о нашей работе. Хочется сформировать какое-то более или менее позитивное отношение к профессии врача. Про врачей-убийц ведь писать проще всего, да и о любой сложной ситуации можно написать так, что выйдет – виноваты врачи… А состояния войны между врачами и пациентами, конечно, быть не должно.

Поэтому еще раз скажу: я за сотрудничество. Люди всегда будут умирать, жизнь имеет завершение. Но лучше, когда двери реанимации бывают открыты…
Антон Родионов, врач-кардиолог:

«Посещение больных в реанимации родными и близкими является общепринятой во всём мире практикой, необходимость и безопасность которой давно доказана».
«Человек, далекий от медицины, не представляет, что его ждет за дверьми»

Василий Михайлов,
в прошлом медицинский работник
С одной стороны, я, конечно же, на стороне посетителей, которые хотят увидеть своих близких, может быть, в последний раз с ними встретиться глазами. Как медик, я всегда, когда было нужно, прорывался в реанимационные отделения к друзьям и к родственникам: надевал халат, показывал удостоверение, и проблем никогда не возникало.

Но с другой стороны, я на стороне врачей. Сам работал в реанимационной бригаде и знаю, как себя там вести, что там делать, чего ожидать, чего делать не следует. Знаю, как не сесть случайно на какой-нибудь провод или трубку от аппарата жизнеобеспечения – а такие случаи реальны; знаю, что, когда бежит бригада с перекошенными лицами, надо не мешаться, а вжаться в стену, как будто тебя нет. А человек, далекий от медицины, плохо представляет, что его ждет за дверьми реанимации, не умеет себя там вести. А если таких много?
Наши реанимационные отделения не приспособлены для посещения, они заточены под борьбу со смертью. Там физически нет возможности, чтобы к каждому больному пришел родственник.
В этом случае за каждым пришедшим должен следить какой-то медицинский работник, а лишних врачей или медсестер в отделении нет – больницы сейчас сокращают.
Должно быть и пространство, как в европейских или американских сериалах показывают: занавесочками огороженное место, где лежит больной и еще 8 человек могут поместиться. У нас такого нет. Поэтому я боюсь, что, если в реанимацию повалит куча людей с криками: «У меня есть право, вы меня обязаны пустить!», врачи разведут руками, всех пустят – и работа встанет.

Кроме того, у врача-реаниматолога может сложиться такая ситуация, когда он должен сконцентрироваться, подумать, побыть один на один с какой-то проблемой. А в это время к нему подойдет кто-то из посетителей и скажет: «Там у моего родственника подушка съехала в сторону»… Бывают случаи, когда у пациента два состояния, терапии которых взаимно исключают друг друга. И врач должен принять единственно верное решение – что в первую очередь купировать, какое состояние.

…Моя мама умирала в отделении реанимации, и я, как медик, понимал, что спасти ее уже невозможно. Слава Богу, успел попрощаться с ней, в машине скорой помощи, когда мы ехали в больницу с ней в последний раз. Я сказал, что люблю ее. Для меня это великое счастье, что мы успели примириться и сказать друг другу самые важные слова… Поэтому я даже не рвался в реанимацию, зная, в каком напряжении там работают врачи и медсестры.

Туда все-таки пропустили священника, которого мы привезли, чтобы причастить маму. Причем в коридоре перед отделением оказался молодой батюшка, который был не столь настойчив, как наш умудренный жизненным опытом отец Александр, и его просто не пускали. Хотя по правилам вроде бы должны были. Нашего батюшку с неохотой, но пустили, кто знает, то ли из-за его уверенного вида, то ли еще потому, что врачи знали, что маме осталось совсем немного. Она умерла той же ночью, причастившись. И это тоже великое счастье…
«Важно успеть сказать: „Я тебя люблю"»

Алёна Биккулова
певица, актриса
Мой папа ушел рано и неожиданно, в 50 лет, после пяти недель, проведенных в реанимации. Случилась трагедия: он упал с лестницы, разбил голову, его увезла скорая. После того как отцу сделали операцию и его положили в реанимацию, меня допустили туда.
Я взяла его за руку и сказала: «Папа, я тебя люблю». Я понимала, что он не может мне ответить – он был в коме и обездвижен, он никак не мог отреагировать на мои слова. Но я видела, как расширились его зрачки, то есть я поняла, что он меня слышит.
Врач сразу сказал, что операция была сделана поздно, и даже если мой отец придет в себя, он останется обездвиженным, уже не поднимется. Это был для меня очень сложный момент в жизни, потому что я не понимала, о чем просить Бога. Просить, чтобы папа остался в живых, значило обрекать его на муку и самим бросить все, чтобы ухаживать за ним, быть прикованными к нему из-за его состояния. Но с другой стороны, это же не просто один из близких людей, это твой родной отец! И он умирает. Поэтому я даже не могла молиться, просить о чем-то. Просто приходила в храм и сидела там… Пребывала в состоянии невесомости, в котором ждала решения «сверху», не дерзая просить ни о чем.

Это очень сложный момент – желать, чтобы твой родной человек вернулся. Я читала, как супруга Николая Караченцова после страшной аварии, в которую он попал, все время сидела рядом с ним в больнице, когда он был в отключенном состоянии, звала его. Он рассказывал, что видел уже некий прекрасный мир, но слышал ее голос, зовущий его, и вернулся. Получается, очень важно, чтобы человек слышал голос близких людей, которым он нужен. Но есть и оборотная сторона: а может, его судьба – уйти, а не остаться здесь, в обездвиженном, немощном состоянии? А вместе с тем, когда родной зовет его, просит остаться, он принимает на себя крест, выполняет служение любви своему близкому, в каком бы состоянии тот ни находился. Это очень тяжелый вопрос, вопрос Божьего Промысла и человеческой воли. И для меня он до сих пор открыт...
Меня редко допускали в реанимацию к отцу. Иногда могли сказать: «Извините, сегодня нельзя». Или: «Зайдите, только быстренько». Я не чувствовала в себе желания сидеть рядом часами, звать обратно, мне хотелось просто за руку подержать, что-то сказать, может быть, попросить прощения, чтоб он знал, что я люблю его.

Однажды я приезжаю, а врач мне говорит: «Его перевели в палату». И я, счастливая, бегу туда, думая, что раз перевели в палату, значит, случилось чудо и ему лучше! Но в палате я поняла, что папа – в том же состоянии, в каком был в реанимации. Просто его не могли больше держать там – он лежит уже, кажется, три недели – его перевели, чтобы я ухаживала за ним сама.

Прошли сутки в этой палате. Очень тяжелые сутки. Я пела папе песни, но понимала, что он не слышит уже: зрачки не реагируют, ничего не происходит. Это было страшнее, чем просто приходить к дверям реанимации и получать краткие сведения о его состоянии. За эти недели он просто медленно уходил. Действительно, его уход был неизбежен. Вскоре он умер…
Мне кажется, тут важно внутреннее состояние человека, который рядом. Мы же часто не в состоянии адекватно реагировать, не в состоянии принимать Божий Промысл, понимать, что Господь сейчас ждет от меня, чего Он хочет для моего родного, за которого я пытаюсь «грызть» врачей.
Алена Биккулова
Весной 2016 года я подписала петицию за изменение правил доступа родственников в реанимацию. Исходя из своего опыта, я понимаю, как важно успеть сказать родному человеку о том, что ты его любишь! Когда человек в реанимации, мы не знаем, уйдет он или нет. В общем, мы не знаем это и по жизни.

С тех пор я всегда всем говорю: «Ребята, вы не знаете, когда уйдет ваш близкий, скажите ему сейчас, что любите, попросите прощения, даже если вы чувствуете обиду!» Я же не знала, что папа так рано уйдет. Когда я в последний раз с ним прощалась, за два дня до его падения с лестницы, не знаю, что на меня нашло – я его обняла и в первый раз в жизни сказала: «Папа, я тебя люблю». Видимо, было какое-то предчувствие. И потом произошла эта трагедия: он упал и больше не приходил в сознание.

Поэтому, мне кажется, когда человек в реанимации, важно прийти и сказать ему самые важные слова. Он обязательно их услышит, в каком бы состоянии ни находился.
«Мы все смогли попрощаться с мамой

Тимур Долидзе
врач-травматолог
Я убежден, что посещения в реанимации необходимы – и человеку, который находится в отделении, и его родственникам. Тем из них, кто хочет этого человека навестить.
Если говорить о личном опыте, то моя мама провела в реанимации 16 дней, и нам дали возможность навещать ее каждый день. У нас семья врачебная, поэтому мы прекрасно понимали, что шансов, к сожалению, практически нет. И с каждым днем их становилось все меньше. Но то, что нас пускали в реанимацию, дало нам возможность всем попрощаться с мамой. За эти дни ее навестили все. И уже взрослые внучки приходили (детей в реанимацию не пускают). Я благодарен всем врачам, медицинским сестрам и санитаркам отделения нейрореанимации, до последнего боровшимся за жизнь мамы, ухаживавшим за беспомощным человеком, терпевшим ежедневные визиты родственников, для которых двери были открыты. Мы старались этим не злоупотреблять.

Никто не просил мыть полы, обработать – все было уже сделано, все чисто, аккуратно, все лекарства были, все, что надо, имелось. Мама не была в коме, это было лекарственное сонливое состояние, так было надо. Она не реагировала на речь, но какое-то непродолжительное время могла пожимать мою руку, значит, знала, что рядом кто-то свой.
С человеком, находящимся в коме, надо разговаривать, а не просто сидеть рядом. В таком состоянии человек слышит. И лучше всего слышит родной голос, а не посторонний.
Это предположение, но доказать его, наверное, можно – ведь снимались энцефалограммы, фиксирующие реакцию человека в коме на внешние раздражители. Думаю, на голос родного человека реакция иная, нежели на голос незнакомца. Муж моей сестры не смог приехать, они живут в Греции, но записал свой голос, и мы дали маме его послушать. Я не знаю, слышала она или нет, но мне кажется, если у человека нет возможности приехать, очень хорошо будет записать добрые слова и дать послушать больному.

Если говорить о пациентах, которые находятся в стабильной коме, например, вследствие черепно-мозговой травмы, тут никто не знает, что будет завтра. Человек может выйти из комы в любой момент. И ему все-таки желательно увидеть родное лицо.
Конечно, надо согласовывать посещение с лечащим врачом: насколько это необходимо, сколько человек может прийти, в какие часы. Потому что, скажем, даже в состоянии комы у больного есть биологические часы: какое-то время он должен отдыхать, а какое-то – условно – бодрствовать. Все зависит от диагноза, от состояния, от активности мозговой деятельности.

Есть ситуации, когда посещение родственников мешает работе врачей. Во-первых, не во всех больницах просторные реанимационные отделения. Во-вторых, в любой момент с любым пациентом может произойти что-то, требующее экстренной помощи – может быть, кардиореанимации, и на глазах у посторонних это делать нехорошо. В-третьих, есть такой нюанс: если человек лежит не в индивидуальной палате, а рядом с другими, они, возможно, не хотят, чтобы кто-либо знал об их состоянии: у всех в отделении указаны их фамилия, имя, диагноз, вводимые им лекарства. Никто не вправе разглашать эти сведения. Может быть, даже имеет смысл брать согласие: «А вы не против, если родственники придут к этому пациенту?» Хотя я не думаю, что родственникам есть дело до других пациентов.
Тимур Долидзе
Так что я согласен, что возможность посетить своего родного человека в реанимации должна быть. Конечно, желание должно быть обоюдным, если это возможно. Я сам недолго, 1 день, находился в реанимации после ДТП, и когда меня перевели в палату, в день ко мне приходило до 10 человек. Это было несколько утомительно.
Главное, я думаю, от всего должна быть какая-то польза, посещать для галочки – ни к чему.
Кстати, не все родственники охотно идут на посещение. Я видел, как некоторые приходили просто узнать от врача о состоянии своего родного и даже не пытались попроситься в отделение. А кого-то пропускали – видно было, что человек хочет пообщаться, хотя бы посмотреть, в каком состоянии больной. Но это разговор о взрослых.

Допуск в детскую реанимацию даже не обсуждается: у меня самого трое детей, и я не понимаю, как можно не пропустить родителей к ребенку, если, конечно, это не ранний послеоперационный период. Хотя, наверное, это тоже можно обсуждать.
Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.