Доплыть до свободы

|
Книгу о побеге двух молодых людей из ГДР в ФРГ за три месяца до падения Берлинской стены представляют немецкая писательница Дорит Линке и переводчик Вера Комарова.

Я никогда не чувствовала себя жертвой режима

— Дорит, когда Берлинская стена пала, вам было 18 лет. Как вы переживали это событие?

— Конечно, в моей собственной биографии и для людей, живущих в то время, это стало переломным моментом. Когда появилась информация о том, что стена пала, я была как раз на одной из постоянно проходивших тогда демонстраций. Это был четверг, я помню. Кто-то из демонстрантов сказал, что стена пала. Мы не могли поверить, что это правда.

Для всех это означало большие изменения. Многие люди потеряли работу: вся промышленность находилась в плачевном состоянии еще во времена ГДР, и после падения стены все начало просто разваливаться. Было очень сильное ощущение нестабильности, никто не понимал, что будет дальше. Сама я в тот момент изучала медицину в университете.

Когда стена пала, появилась информация, что вся система образования будет перестраиваться. Для меня это означало невозможность продолжать дальше учебу. Я уехала на полгода в Англию, в Манчестер, провела там время и по возвращении к медицине уже не вернулась. Стала изучать ландшафтный дизайн в Берлине.

— Что было бы невозможно, если бы стена не пала. Профессии ландшафтного дизайнера ведь наверняка не было в ГДР?

— Да, действительно, в ГДР, конечно, ничего такого не было. Эта профессия появилась в Западном Берлине в 70-е годы. После того, как я побывала в Англии, посмотрела мир, мне, конечно, уже не хотелось возвращаться в Росток. Все-таки это довольно маленький город. Изучать медицину я не хотела еще и потому, что это означало бы оставаться там. А тема окружающей среды интересовала меня всегда, поэтому я пошла на дизайнера. И потом даже немного работала по специальности. Но с рабочими местами было сложно, и потом я начала писать и разными другими путями зарабатывать деньги.

— В СССР было мнение, что в ГДР гораздо больше комфорта и свободы, и люди точно живут лучше, во всяком случае с точки зрения быта. Мне было любопытно читать в вашей книге, что в каких-то моментах жизнь в ГДР была даже более строгой, система была более тоталитарной по сравнению с СССР времен перестройки. Как вы себя ощущали? Чувствовали себя «жертвой режима»?

— Нет, «жертвой режима» я себя никогда не чувствовала. Я не была совсем равнодушной, хотя в школе не испытывала тех терзаний, что выпали на долю Ханны и Андреаса. Но ближе к падению стены я, как и многие мои друзья, ходила на демонстрации, потому что понимала, что мне как представителю молодого поколения важно там быть, высказывать свое мнение. Кто-то из учителей это порицал, кто-то, заботясь о нас, отговаривал. Но мы все равно ходили.

Однако вся автобиографичность книги сводится к тому, что местом действия выбран Росток, мой родной город. И когда я жила в нем, мне было примерно столько же лет, сколько Ханне и Андреасу. Лично я никогда не испытывала давления и не имела всех тех проблем, о которых подробно рассказано в книге. И, на самом деле, это как раз была одна из целей книги — сделать фокусом истории людей, оказавшихся в меньшинстве, тех, кто не хотел подстраиваться под систему. Это история меньшинств во времена диктатуры, у которых было другое мнение и мужество его высказывать, и того, что для них это значило.

Я тоже слышала от тех, кто бывал в СССР в то время, что да, у нас уровень жизни был выше. Но есть и другое мнение: некоторые из читателей говорили, что описания действительности были им удивительны. Как раз в аспекте строгости к гражданам ГДР. Но я осознанно хотела обратить на это внимание.

Помните, как говорила Роза Люксембург? Что настоящая свобода в государстве определяется уровнем свободы инакомыслящих людей, живущих в нем.

Именно это мне было важно показать как можно более подробно в своей книге.

Никто не думал, что стена может пасть

— Вера, а вы узнали что-то новое о жизни в ГДР? Какие-то стереотипы разбились?

—К воспоминаниям Ханны, честно признаюсь, я относилась поначалу чуточку свысока: я родилась и выросла в СССР и отлично помню, как все было при «старшем брате». А чтобы «младший брат» переплюнул «старшего» по части тоталитаризма? Это казалось невероятным. Но, оказалось, все возможно. Конечно, очень многое похоже: пионерская и комсомольская организации, сборы отряда, сборы макулатуры и бдительное око учителей, следивших не только за успеваемостью, но и за лояльностью учеников, та же опасность «загреметь» за чтение антисоветских книг вроде «1984».

И в СССР исключали из комсомола за вроде бы невинные шалости, вынуждали уходить из общеобразовательной школы в ПТУ и техникум. Но исправительный интернат? В первый день учебного года парторг школы орет на ученицу и запирает ее в классе? Дальше — только хуже. Вторая половина 80-х, а гайки продолжают закручиваться. Перед самым выпуском Ханне не дают сдать экзамены и отправляют на завод. Так что «младший брат» оказался впереди. В общем-то, это не удивительно, что я его недооценивала.

Что, собственно, советский человек знал о ГДР? Очень мало. Считалось, что там жизнь богаче, немецкие товары были ценимы — пена для ванн «Бадузан» (почему-то она вспоминается первой), таблетки от кашля «Фалиминт», мебель, наборы «Сделай сам», фотопленка, пишущие машинки, передача по телевизору «Делай с нами, делай как мы, делай лучше нас!». Знали, конечно, что там располагались советские войска. Еще можно было предположить, что у восточных немцев есть возможность смотреть западное телевидение и слушать западную музыку. Вот и все, пожалуй. В школе я учила немецкий, но знаний о стране это не добавляло. Когда вспоминаю наши учебники — смех сквозь слезы: мертвечина и лозунги типа «Дружба — Freundschaft!».

То есть очень многое для меня в книге было новостью, причем новостью отнюдь не радостной. Получалось, что в процессе перевода не было «отдушины» — и сам побег, и воспоминания были тяжелы, каждый на свой лад. Разве что Сакси подбодрял, не в последнюю очередь своими анекдотами, было весело искать их аналоги на русском.

— Главные герои устраивают побег в августе, не дождавшись перемен буквально трех месяцев. Неужели герои в книге и реальные люди в жизни не чувствовали, что уже веет свободой? Это было совершенно неожиданно?

— Лично для меня возможность падения стены казалась чем-то совершенно непредставимым. Процессы, происходившие в ГДР перед падением стены, были действительно жестче и строже по сравнению с тем, что было в СССР при Горбачеве. Гласность и перестройка пугали руководство нашей страны, они пытались отдалиться от СССР и говорили, что Союз нам больше не друг, и дальше мы будем развиваться сами, идти по своему пути. Все границы были закрыты, нельзя было поехать даже в Польшу или Чехию, страны ранее дружественные. Да, гайки закручивались со всех сторон.

Холодная война и ее последствия еще очень сильно ощущались. И в августе ни у кого не было даже мысли, что что-то подобное может произойти. В сентябре была зафиксирована последняя попытка побега через Балтийское море. Это тоже подтверждает мои слова о том, что многие люди даже не подозревали о возможном падении границ. Можно, конечно, было следить за всемирной политикой, мы знали об изменениях, происходивших в других странах, в СССР, но все равно такого информационного потока, как сейчас, не было.

А демонстрации, которые осенью происходили в самой ГДР, воспринимались скорее как признак возможных изменений внутри страны. Может быть, будут больше уважать права человека или проведут важные реформы. Но о том, что может пасть стена, не думал никто.

Падение берлинской стены. Фото: АР

Падение берлинской стены. Фото: АР

Для меня быть человеком — это смотреть немного дальше себя

— Дорит, вы были пионером?

— Да, как и большинство всех, кого я знала. У меня был один-единственный знакомый, не являвшийся членом Союза свободной немецкой молодежи. Почти все были членами государственных организаций, это было обязательно.

— Я читала, что для советского пионера ГДРовский синий галстук был предметом вожделения и мечтаний. В книге пионерия представлена как один из механизмов порабощения. Как вы воспринимали то, что вы — пионер? С гордостью носили этот галстук?

— Мои первые детские воспоминания, посвящение в пионеры в первом классе, довольно хорошие. Это была возможность провести весело время с одноклассниками, съездить в поездки. Это не воспринималось как подавление или принуждение. Наоборот, это было что-то веселое, совместное, по средам, в день пионерии, нужно было обязательно прийти в чистой рубашке, не забыть галстук. Если забывал, то тебе могли сделать замечание, но на этом все сложности и «подавления» заканчивались.

Хуже стало, когда пришла пора вступать в Союз свободной немецкой молодежи. Там уже было понятно, что говорить свое мнение нельзя, надо стоять и помалкивать. Это уже совсем не радовало, предстоящее вступление в партию уже пугало, этого не хотелось, мне это не нравилось.

— Этот путь прошли миллионы людей и в ГДР, и в СССР: когда сначала жили и воспринимали все как норму, как обычную жизнь, не чувствовали себя жертвами режима. Потом у нас происходит развал СССР, у вас объединение Германии, появляется много новой информации, книг, воспоминаний. И у многих происходил пересмотр, часто очень болезненный, своего прошлого, истории страны, того, как все воспринималось раньше. Было ли подобное у вас?

Для меня, в принципе, эти перемены были нормальны. Они дали мне возможности уехать из Ростока. Если бы я осталась, я должна была бы максимально быстро выйти замуж и родить детей: программа жизни женщины в ГДР существовала вполне конкретная. И да, тогда для меня все было бы по-другому. А так мои 18 и падение стены гармонично совпали: я хотела и была готова покинуть родительский дом, и у меня сразу появились совершенно различные возможности сделать это. Пусть я и не знала еще, как буду строить свою жизнь, но я оставила в Ростоке все старое и шагнула в это будущее. Может быть, поэтому сильного переосмысления прошлого у меня не было.

— Можно ли сказать, что ваша система ценностей отстраивалась уже в свободной Германии?

— Основные мои ценности все-таки сформировались в моей молодости, во времена жизни в ГДР. Не хочется произносить слово «коллективизм», но это связано с моими друзьями, с нашей общностью, с ощущением, что мы вместе. И когда я начала активное взаимодействие с Западом, было впечатление, что все вокруг самоуверенные, говорят, что все знают и могут. Это, конечно, было неправдой, но люди так себя презентовали.

Отличие восточных немцев было в скромности. Если их спрашивали, они честно говорили, что это они не умеют или не так хорошо могут сделать.

В этом была и честность, и смелость признаться. Сейчас, когда я размышляю об этом 30 лет спустя, многие ценности, сформированные тогда, до сих пор играют роль. Тот же вопрос денег: я не считаю, что они решают все и очень важны в жизни. Большее значение имеют вопросы морали, отношений с другими людьми. И это все я как раз взяла из жизни в ГДР.

— Почему тогда человек, которому хорошо жилось в ГДР, пишет свою дебютную книгу, начинает путь писателя с описания другой точки зрения, с описания побега из этой системы? Как тогда эта книга родилась?

— Для меня быть человеком — это смотреть немного дальше себя, по-немецки это выражение звучит как «выглянуть за край собственной тарелки». Конечно, меня интересовали истории людей, которые пережили этот переворот, смену режима, и что это значило для них, для их жизни. Я вспоминаю, как приехала после падения стены домой.

Бабушка с мамой сидели на диване и обе плакали. С одной стороны, они были очень рады. А с другой – чувствовали себя потерянными, не знали, что делать со своей жизнью. Осознавали в этот момент все то, чего у них не было из-за того, что они жили в ГДР, и все то, что они сейчас потеряли. Все эти процессы для людей после 40 были очень болезненными.

И было несколько причин, чтобы написать такую книгу. Во-первых, мне хотелось написать о моем родном городе Ростоке, сохранить воспоминания о том Ростоке, где прошли мое детство и юность. Падение и переворот очень сильно изменили города, многие вещи исчезли совершенно бесследно. И хотелось это воспоминание сохранить и для тех людей, которые это пережили, и для будущих поколений. Плюс хотелось написать захватывающую историю, не что-то милое, а чтобы в этой истории говорилось о судьбах людей, принимавших решения и бравших на себя ответственность. Это актуально для любого времени и важно лично для меня.

Сейчас я живу в Берлине недалеко от аэропорта Темпельхоф, и буквально в соседнее здание привозят беженцев. Я постоянно вижу, как молодые люди, неравнодушные, приходят туда, помогают, стараются что-то сделать. Для меня тоже важно быть неравнодушным человеком и, видя истории, ситуации, которые происходят вокруг, быть одним из тех людей, которые не просто декларируют какие-то ценности, но и живут по ним. Вот так и родилась эта история.

Для молодежи это просто история

— Вера, а вы как встретились с книгой, как познакомились с ней?

— В марте каждого года в Германии объявляют номинантов на Немецкую премию детской и юношеской литературы, и я этот список обязательно просматриваю. В 2015 году, т.е. ровно два года назад, в разделе «литература для подростков» появилась книга Дорит Линке «По ту сторону синей границы» — о побеге из ГДР вплавь через Северное море.

Дорит Линке /Фото: manfred.sause / wikimedia commons

Дорит Линке /Фото: manfred.sause / wikimedia commons

Сразу возникло интуитивное предчувствие: это может быть очень интересно.

В библиотеке, которой я пользуюсь, книги-номинанты появляются быстро, так что я взяла там «Границу» и прочла. Предчувствие не обмануло! Я написала издательству «Самокат», и довольно скоро было принято решение переводить.

При первом прочтении больший интерес вызывал как раз сам побег. Мне уже давно хотелось перевести что-то о предельных физических усилиях, я искала немецкие книги о спорте, но вдохновляющих, к сожалению, не находилось (вообще, книг на эту тему удивительно мало). А тут, можно сказать, два в одном: и экстремальный заплыв, и история Восточной Германии. Ухватилась двумя руками.

— У нас многие испытывают ностальгию по СССР, в Германии есть специальный термин «остальгия» для тех, кто тоскует по ГДР. Вы испытываете остальгию по прошлым временам?

— Конечно, иногда бывают моменты, когда мне хочется вернуться в те времена. Но, на самом деле, это больше связано с тем, что я тогда была молодая, и было ощущение защищенности, уюта, даже если оно было иллюзорным. Сейчас, анализируя, я понимаю, что это связано не с особенностями жизни в ГДР, а просто с тем, как это было раньше.

За 30 лет мир изменился очень сильно. Сегодня нас просто атакуют потоки информации, фейсбук, твиттер, скайп и так далее, постоянная доступность. Тогда у нас дома даже не было телефона.

И то, чего мне не хватает, по чему я скучаю, это покой. Личная жизнь была более личная, если можно так сказать. Доступность всего сейчас, на самом деле, утомляет. Но я не связываю это с ГДР, а больше связываю с общим развитием мира.

— Для молодых людей в Германии, которые прочитают вашу книгу, события, которые в ней описаны, это дела давно минувших дней? ГДР, ФРГ, стена? Или это важные события, которые они тоже как-то по-своему проживают?

— Для многих, конечно, это просто история. То, что довольно далеко от них. У меня самой было похожее отношение ко Второй мировой войне: ты постоянно слышишь об этом, но непосредственного влияния на твою жизнь это не оказывает. Что касается нынешней молодежи, может быть, для тех, у кого у родителей была яркая история, связанная с ГДР, например, они бежали или пытались бежать, какая-то сильная эмоциональная связь с тем временем, для них, возможно, эта книга будет иметь более ощутимое значение. Но все-таки для большинства молодых людей это уже далекая история о том, что сначала стену построили, потом ее сломали.

— Тогда для них, может быть, это просто история о герое и героизме? Вне исторических событий?

— Да, скорее всего, так. Нет потребности привязывать эту историю непосредственно ко временам ГДР: примеры такого героизма мы видим и сегодня. Сегодня тоже люди вынуждены бежать от условий войны, переплывать Средиземное море.

Я — счастливый переводчик

— Вера, что для вас было трудного и интересного в работе над переводом?

— Одной из главных трудностей был саксонский диалект. Понятно, что для передачи местных особенностей чужого языка русский (да и любой другой) не приспособлен, и диалекты при переводе обычно передают малообразованной речью. Но очень хотелось поэкспериментировать! Поэтому и в русском тексте Йенси стал растягивать гласные и заменять глухие согласные на звонкие и наоборот. Понятно, что все время так говорить героя не заставишь, это будет слишком трудно для восприятия, но хотя бы обозначить его сильно отличающуюся речь, как мне кажется, удалось.

Две линии повествования — побег и вся жизнь героев до того — перемешаны, и реминисценции следуют друг за другом не в строго хронологическом порядке, а так, как они «наплывают» на Ханну. Линке изменяет времена глаголов: в «морских» главах они всегда стоят в настоящем времени, а в воспоминаниях — в прошедшем. Казалось бы, как просто! И как действенно обе линии уравновешивают друг друга — благодаря и этому приему тоже.

Ханна и Андреас движутся вперед, силы постепенно оставляют их — и читателю это видно! Буквально видно графически — фразы становятся все короче и короче, а в конце, когда Ханну спасают, это уже только отдельные слова. Еще одна удача автора.

Я переводила книгу несколько месяцев и именно в «морских» главах очень сильно идентифицировалась с героями. Каждый раз, оказываясь в воде (зимой в бассейне или летом на озере или пруду), я тут же вспоминала Ханну и Андреаса, пыталась представить их запредельное психологическое и физическое напряжение. В их ситуации русский человек не раз использовал бы крепкое словцо. Но все-таки использовать эту сторону «великого и могучего» я не рискнула.

«Эмоциональную» пунктуацию Линке использует очень скупо, и это совершенно оправданно: рассказчик, Ханна, – вообще человек сдержанный, и чтобы добиться от нее фразы с восклицательным знаком в конце — надо очень сильно постараться.

04878ae78f1941228bef47f2d4574fac

В первом варианте перевода я все это сохранила, но в русском тексте сдержанность выглядела совсем по-другому — получалось слишком сухо, отстраненно, почти равнодушно. Так что мы с редактором пользовались и восклицательным знаком, и многоточием, и в целом Ханна получилась несколько более эмоциональной, чем в оригинале.

Примечания в этой книге абсолютно необходимы. Частично они переведены, частично адаптированы, частично добавлены специально для российских читателей. В двух-трех строчках объяснить, что такое Штази, ГУЛАГ, пакт Молотова — Риббентропа, перестройка и гласность, было непросто, но интересно.

— А сам процесс перевода изменился с развитием техники и прогресса?

— Конечно. Современный переводчик работает, сидя за компьютером! Текст книги присылают в формате pdf. Словари — электронные, и «гугл в помощь». Мне очень нравится, что, например, есть возможность тут же послушать песню, которую поют герои, и посмотреть на фотографиях то место, где они находятся. Несколько лет назад, когда возникали вопросы к автору переводимой книги, приходилось писать в немецкое издательство и просить помочь с ним связаться, а сейчас я просто пишу автору на его страницу в фейсбуке.

Но интернет, понятно, не всемогущ: стихотворение Уве Бергера о солдате, пьющем из фонтанчика на вокзале, я перевела сама, потому что перевод 1980 года в сети не выложен. Теперь очень хочется сравнить.

Проверять, проверять, проверять реалии — это обязательно! Один из выпусков обожаемой Сакси «Мозаики» называется «Der falsche Hanswurst». Ни о чем не подозревая, я перевела его как «Самозваный Гансколбас» и была вполне довольна. Потом случайно узнала, что имя Хансвурст принадлежит персонажу немецкого кукольного театра, но поезд, то есть книга, уже ушел — в типографию. Утешаюсь мыслью, что «Гансколбас» звучит смешнее, и стараюсь не думать, где еще я могла наврать.

Если бы издателем была я, обязательно сделала бы на форзацах карту Ростока и той части Северного моря, где плывут Ханна и Андреас. И вообще есть желание — съездить в Росток и Варнемюнде, посмотреть на все своими глазами.

Я — счастливый переводчик, все переведенные мной книги — хорошие и очень хорошие. Но «Граница» для меня стоит наособицу. Не побоюсь впасть в пафос — я счастлива, что перевела ее. И очень рада, что первый перевод «По ту сторону синей границы» сделан на русский язык.

— Дорит, вы знали заранее, что Андреас погибнет? Или у него просто не хватило сил и веры в себя?

— Изначально это не было для меня четко определено. Было понятно, что Андреас — трагическая фигура, и у меня были размышления, что он покончит с собой в специнтернате. Что важно, это ведь то, что не говорится однозначно, что он умер.

Мне встречаются среди читателей те, кто интерпретирует это иначе: может быть, его подобрал какой-то корабль, и он не погиб. Ведь в книге прямым текстом об этом не говорится. Это же важно и для Ханны, которая доплывает, в том числе, благодаря тому, что уверена: Андреас жив и ждет ее на пляже. Хотелось, с одной стороны, чтобы не было ощущения, что все трое друзей прибыли для счастливой жизни на прекрасном Западе.

Мне хотелось отдать должное всем тем людям, которые погибли, пытаясь бежать, и сохранить их память таким образом. Но в то же время мне хотелось сохранить судьбу Андреаса открытой, чтобы был простор для интерпретаций для тех читателей, которые этого хотят.

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Евгений Евтушенко. “Единственное большое интервью”

Исповедь Евтушенко писателю Соломону Волкову

Как бандит по прозвищу «Семинарист» помогает людям обрести веру

И для чего священник пишет православные детективы

Архимандрит Савва (Мажуко): Монахи тоже ставят друг другу фингалы

Когда архимандрит за иеромонахом с палкой гоняется, а иеродиакон их разнимает

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!