«Частица ни обречена»

|
«Правмир» продолжает серию успокоительных интервью для тех, кто слишком беспокоится о будущем русского языка. Сегодня гость рубрики «Мнимый больной» – кандидат филологических наук, доцент Института лингвистики РГГУ, научный сотрудник Школы филологии НИУ ВШЭ Александр Пиперски.
Александр Пиперски

Александр Пиперски

– Яндекс недавно проанализировал поисковые запросы пользователей и выяснил, что, когда спрашивают о русском языке, интересуются чаще всего орфографией. На пунктуацию приходится 7-8 процентов запросов. Мне всегда за пунктуацию обидно, носителям языка стали вообще не важны знаки препинания?

– Запрос про орфографию задать куда проще. Человек хочет употребить какое-то слово, не знает, как оно пишется, и прямо так и вводит: «досвидание как пишется», «ровестник или ровесник». А вот с запросами про пунктуацию всё по-другому.

Во-первых, целиком предложение не введешь – надо его проанализировать, чтобы понять, что именно спрашивать (хотя бы так: «перед и ставится запятая или нет»). Во-вторых, разумный пользователь понимает, что на орфографический вопрос он найдет ответ в словаре по первой же ссылке: пиши до свидания и ровесник, и всё тут – а пунктуационный вопрос принесет только головную боль: выдастся какой-то справочник, в который еще надо долго вчитываться. Вот и получается, что про пунктуацию проще и не спрашивать.

А что сейчас чаще встречается: лишние запятые или, наоборот, их недостаток? С чем это связано?

Что чаще – не знаю: это надо скрупулезно считать по текстам. Но зато можно уверенно сказать, что лишние запятые больше бросаются в глаза и сильнее раздражают читателя, чем недостающие. В соцсетях, в мессенджерах, в электронной почте требования к пунктуации ослаблены и пропущенные знаки препинания не воспринимаются как преступление, так что и не отличишь человека, который не умеет ставить запятые, от человека, который умеет, но ленится или спешит, – а вот лишняя запятая сразу выдает незнание правил.

Особенно заметна запятая между подлежащим и сказуемым, которую часто ставят, потому что там может быть пауза. Многие люди, (вот она, лишняя!) теперь так пишут, но лучше этого всё же не делать.

Если же говорить об орфографии, чаще всего интересуются написанием не и ни. Я за судьбой частицы ни слежу с волнением, тревогой и выражаю, как говорится, глубокую обеспокоенность: она не отомрет? А то уже слово «небо» стали рифмовать с «кем бы ты не был».

Как видно по поэтическому подкорпусу Национального корпуса русского языка, «уже» наступило по крайней мере 90 лет назад: первые примеры таких рифм находим у Иосифа Уткина и Дмитрия Кедрина, а это двадцатые-тридцатые годы прошлого века.

Думаю, что частица ни обречена: она всегда безударна, кроме как с формами одного, пусть и частотного глагола был, было и были, а значит, в абсолютном большинстве случаев не и ни читаются одинаково и оснований их различать мало. Другое дело, что агония может продолжаться очень долго: прожила же буква «ять» по крайней мере два века с тех пор, как она совпала по звучанию с е.

Какие ошибки сейчас особенно часто встречаются? И бывают ли «ошибки эпохи»? Например, для одного времени характерна путаница не и ни, для другого – гласные после шипящих.

«Ошибки эпохи», которые все замечают и про которые спорят, – это отличные индикаторы языковых изменений. Одни люди держатся за старую норму, не признавая права других на изменение, другие про старую норму уже полностью забыли, и в результате начинается война всех против всех с обвинениями в неграмотности.

Мне очень понравилось недавнее обсуждение петиции «Запретите склонять Сковородино!»: ни одна из сторон не имеет достаточно аргументов для окончательной победы, но все продолжают азартно спорить. Это, пожалуй, интереснее, чем какие-то скучные случаи, когда открыл Розенталя – и дискуссия закончилась.

Носители языка и особенно борцы за его чистоту любят с гордостью говорить: наш язык самый сложный! Если оценивать русский по десятибалльной шкале, то сколько ему можно поставить по сложности? И есть ли вообще объективные критерии?

Объективной меры сложности пока не существует, хотя многие лингвисты очень стремятся ее найти. Это очень похоже на биологию: можем ли мы оценить по 10-балльной шкале и сравнить сложность слона, тигра, хомяка и колибри?

Если очень хочется это сделать, можно выбрать какой-нибудь один параметр: например, посчитать количество разных грамматических категорий и их возможных значений и составить рейтинг. Так же и в биологическом примере можно принять какое-нибудь произвольное решение: скажем, объявить, что «сложность организма легче всего оценить по числу типов клеток, входящих в его состав».

Но кто сказал, что подсчет падежей и глагольных времен или подсчет типов клеток – это и есть полноценный способ измерения сложности? Поэтому на нынешнем этапе развития лингвистики про сложность приходится говорить с осторожностью, пока еще на ощупь, но зато можно говорить про трудность языка для изучения носителями тех или иных языков. И тут действительно оказывается, что, например, для носителей английского языка русский оказывается более трудным, чем испанский или французский.

Мои украинские коллеги жалуются на то, что в русском очень сложная система ударений. Никогда не запомнишь, где, что и почему. Русские ударения действительно сложны для иностранца?

Да, русское ударение – это большая проблема для людей, владеющих русским не как родным. Мы эту проблему не замечаем: в школе обращают внимание только на несколько десятков слов, произношение которых полагается заучить, потому что норма в них противоречит тому, как говорит значительная часть людей (ку́хонный или кухо́нный? обле́гчить или облегчи́ть? то́рты или торты́?).

При этом в абсолютном большинстве слов мы не имеем никаких разногласий, хотя схемы ударения бывают самые прихотливые: например, мы все откуда-то знаем, что в формах пишу́ – пи́шешь ударение на разных слогах, а в беру́бере́шь – на одном и том же, но не задумываемся об этом – а иностранец всё это должен учить.

А для человека, говорящего по-украински, русское ударение может быть трудным по другой причине: для него русский язык существует на фоне известной ему очень похожей системы, которая при этом отличается во множестве мелких пунктов.

Например, по-украински женский род прошедшего времени от глаголов дати и спати звучит как да́ла и спа́ла, а по-русски в норме полагается говорить дала́ и спала́ – и даже не выведешь общего правила «в женском роде прошедшего времени переноси ударение на слог вправо», потому что, скажем, ми́ла так и останется мы́ла. Пусть это и мелочи, но их много.

А чем наш язык отличается от других? Какую особенность вы бы назвали основной?

Самая впечатляющая меня черта русского языка – это его единство. Все другие языки с такой численностью говорящих и с таким географическим охватом: китайский, испанский, английский, арабский – имеют ярко выраженные региональные варианты, часто даже невзаимопонятные. А русский язык примерно одинаков в Минске, в Москве, в Бишкеке и во Владивостоке. Разве это не удивительно?

Я, правда, люблю эту идею про единство ниспровергать и рассказывать, что в Киеве говорят одним способом, в Ижевске другим, в Санкт-Петербурге третьим, но тот факт, что ее надо специально ниспровергать, уже говорит о многом.

В одном из интервью вы говорили, что школьная лингвистика сейчас стремительно набирает обороты. Благодаря чему это происходит? Почему школьники стали интересоваться этой сферой?

В 1965 году в Москве впервые прошла олимпиада по лингвистике для школьников, которая в последние годы стала фактически всероссийской: у нее появились многочисленные региональные площадки. В 80-е и 90-е годы лингвистические олимпиады стали проводиться и в других странах, а в 2003 году появилась Международная олимпиада по лингвистике, в которой сейчас участвует три десятка стран (в этом году она будет в Индии).

Появляются и другие мероприятия: конкурс по лингвистике на Турнире имени Ломоносова, Международная олимпиада молодежи для русскоязычных школьников из разных стран и так далее.

Так что да, школьная лингвистика становится всё более массовым делом. В первую очередь этому способствует вирусный маркетинг: те, кому с нами понравилось, вовлекают всё новых и новых людей. Но помогает и интерес к прикладной стороне лингвистики: сейчас многие школьники наслышаны про компьютерную лингвистику и задумываются о том, чтобы ею заняться.

Может быть, стоило бы ввести какие-то основы лингвистики в школьную программу?

Это наверняка приведет к тому, что быстро сформируется небольшой свод фактов, которые можно проверить в тестовой форме, и его-то и будут преподавать. Думаю, что оптимальное решение состоит в том, чтобы немного сдвинуть курс русского языка в сторону изучения реальной языковой практики, а не искусственных правил по текстам XIX века.

Как вообще популяризировать лингвистику? У нас много для этого делается?

Самое главное – рассказывать, что наука о языке – это не только и не столько про то, как писать в соответствии с нормой, а про живое многообразие в пределах одного языка и вообще про языковое разнообразие мира.

Российские лингвисты в последние годы занимаются популяризацией очень активно (это, кстати, не общемировой тренд: например, во франко- и немецкоязычном мире такого подъема нет). Скажем, на Постнауке сейчас 259 публикаций про язык – больше, чем про астрономию, химию или медицину.

И это приносит свои плоды: представление общества о лингвистике меняется. Есть история про академика Виноградова, который в 60-е годы захотел поотвечать на телефонные звонки в справочной службе русского языка. Он делал это целый день, а потом в Институт русского языка стали поступать возмущенные отклики: «Уберите этого идиота, мы хотим узнать, как правильно, а он начинает рассказывать: „Ну, можно и так и так. У Пушкина встречается один вариант, а у Тютчева другой“». Но сейчас, благодаря публичным выступлениям Андрея Зализняка, Максима Кронгауза, Владимира Плунгяна, Ирины Левонтиной, Бориса Иомдина и многих других, положение дел изменилось: публику уже интересует не только вопрос, как правильно.

Стоит мне в каком-нибудь публичном выступлении неосторожно сказать «правильно говорить фено́мен, а не феноме́н», не сделав десять оговорок про то, что вообще-то по-гречески было разное ударение в разных формах слова, а во французском ударение на последний слог, и это слово, наверное, заимствовано из французского, а в XIX веке говорили феноме́н и т. д. и т. п., как появляются комментарии «Да что это такое? Пусть люди говорят как хотят, а вы изучайте их речь!» – и я очень рад такой реакции.

– Легко ли создать искусственный, вымышленный язык? Что нужно знать, чтобы его придумать?

Создать легко, а вот заинтересовать своим языком кого-то еще куда сложнее. Искусственные языки изобретают самые разные люди – те, кто много знает про естественные языки, и те, кто знает мало. У первых лучше получается изобретать языки без чрезмерно трудных для освоения грамматических черт (скажем, эсперанто) или, наоборот, такие языки, в которых сам черт ногу сломит, потому что в них собраны все изюминки, которые удалось найти в естественных языках (таков, например, язык ифкуиль). А людям без глубоких лингвистических знаний, наоборот, проще придумать что-то совсем нетривиальное и непохожее на естественные языки.

И наш традиционный вопрос. Какими словами вы бы успокоили тех, кто думает, что русский язык умирает?

– Ну мы-то всё равно умрем раньше, так что это пусть русский язык о нас беспокоится.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
В каких словах “Тотального диктанта” сделали больше всего ошибок?

Глава экспертной комиссии Тотального диктанта – о трудностях и секрете популярности акции

Раздражают не ошибки, а люди с интеллигентским снобизмом – Андрей Усачев

Разговор с автором текста Тотального диктанта детским писателем и поэтом Андреем Усачевым

Марина Королева: «Без пропаганды и с мусоропровОдом»

Становятся ли россияне грамотнее, каких иноязычных слов не стоит бояться и к чему приводят журналистские ошибки