Гость

Крыши на храме еще не было. Не успели до холодного ноябрьского северо-восточного ветра привезти шифер. Справились бы в срок, да все собранные по трем селам деньги ушли на расчет с каменщиками из далекого Закарпатья, которые день и ночь не слазили с лесов, что бы успеть к холодам закончить свою работу. Они то все сделали и расчет получили, а вот у старосты в кармане остались лишь копейки, да проблема самая главная покоя не давала: пост к завершению шел, а крыши нет, значит и Рождество опять по хатам да домам встречать придется.

Ехать в епархию, священника просить? А где служить? Под открытым небом? Вопросы оставались без ответов.

Староста зашел в храм. Слева от алтаря, прямо на голой кирпичной стене висела икона Рождества Христова, под ней на земле стоял старый видавший виды сундук с большим навесным замком. Ключ долго не желал проворачиваться, наконец, механизм щелкнул и Филиппович, так звали старосту, открыл тяжелую крышку. На ее внутренней стороне, рядом с портретом последнего Царя-батюшки, были приклеены две полосы неразрезанных керенок и большой плакат призывающий на выборы в Верховный Совет. Обрамляли сундучную галерею новогодние и первомайские открытки годов послевоенных.

Филиппович перекрестился и свернул в сторону толстое лоскутное одеяло. Под одеялом лежали церковные книги, два креста, дискос с немного погнутым потиром и несколько больших икон – все то, что осталось от разрушенного старого храма. Что сумели сохранить…

Развернул староста видавшую виды, но еще крепкую, в кожаном переплете, Псалтирь, перекрестился и начал с обычного: «Святый Боже, Святый крепкий…». В храме хотя и прохладно, но сквозняка не было, успели окна затянуть толстой пленкой. Только сверху падали еще не оформившиеся снежинки.

Уже заканчивая кафизму Филиппович услышал сзади шорох. Оглянулся. В проеме притворной двери стоял высокий человек в кожаной куртке и такой же кожаной фуражке.

И. Левитан. Зима в деревеньке, 1885

– Молишься, дед? – спросил незнакомец.

– Молюсь, а ты помочь решил псалмы почитать? – тут же откликнулся Филиппович. – Так давай вдвоем, Богу слышнее будет.

Гость улыбнулся.

– Можно и вдвоем, да только неуютно как то книжку твою читать, когда за шиворот капает…

Хотелось старику ответить, мол, слова говорить все могут, а вот помолиться или помочь чем ни будь не всякий горазд,  но староста промолчал. Показалось ему, что видел он где-то этого незнакомца. Одет солидно, уверенный в себе, но на начальника не похож. Начальники они всегда торопятся, псалмы читать не соглашаются и советы дают. Этот не такой был. Уверенный.

– Скажи дед, а зима холодная будет?

– Я тебе не гадалка, – буркнул Филиппович, но потом, подумав, ответил. – По всем приметам холодная. Мыши по хатам толпами ходят, коты не справляются ловить; листья рано облетели, да и худоба с сараев выходить не желает.

Филиппович собрался еще добавить, что местный дед-травник тоже холодную зиму предрекает, да и бабка Евдоха, предсказательница сельская (ее «колдуньей» частенько называют), только и талдычит, что холод будет, какого после войны еще не было, но промолчал. Хотел сказать, да не сказал.

– Оно ему надо, чужаку этому?

Пока Филиппович раздумывал, как правильнее и ловчее объяснить приезжему незнакомцу, необходимость пожертвования на храм, тот внимательно осматривал стены. И только староста решился начать свое вступительное слово, как церковь строилась и каким дорогим трудом обошлась, незнакомец спросил:

– Дедушка, а вы, через пару часов сможете сюда подойти?

Староста удивился этому «выканью», а затем обрадовался – наверное, все же, полезный толк для храма от разговора этого выйдет.

– Смогу, чего же не смочь. Живу не далеко.

Пока Филиппович Псалтирь на место определил, да сундук закрывал машина, стоявшая неподалеку, вместе с незнакомцем уехала, но тут же появилась вездесущая Евдокия, по-местному «Евдоха».

Главной особенностью Евдокии была разговорчивость, причем говорила она всегда независимо от наличия слушателей. Рассуждения ее касались всех и вся, поэтому если надобно было узнать, что было, отчего произошло и какие будут последствия в жизни того или иного жителя, спрашивали у Евдохи. Если не боялись, конечно.

Дело в том, что бабушка эта хранила в своей памяти все события произошедшие в селе с каждым в отдельности и всех вместе оптом. Кроме этого она ведала предания старины глубокой, переданной ей ее бабкой. За божницей, в хате Евдокии, лежали три толстые тетради. Первая из них исписана была еще старорежимным шрифтом, вторая, похожая на амбарную книгу, заканчивалась немцами в 1942 году, а третья заполнялась уже ныне живущим автором, то есть самой Евдокией. Прочесть что-то там было практически невозможно. Евдокия, по причине слабо грамотности, писала одной ей ведомыми закорючками и загогулинами, что отнюдь не мешало ей оперативно определить, когда проросла редиска в 53-ем, и прогремел первый гром в 65-ом.

Был у Евдохи «коллега» в соседнем селе, дед Иван, но он угорел несколько лет назад, поэтому в качестве архива и справки для всех сельчан осталась одна Евдокия. Да только страшновато к ней обращаться и все потому, что ответит бабуля на вопрос, а потом и добавит, что-нибудь о том, что сам о себе не знаешь или о чем вспоминать не хочется, а то еще возьмет и скажет, что с тобой будет…

С Филипповичем у Евдокии отношения были сложные, так как староста все на Бога уповал, да его угодников почитал, а бабуля непонятно кому крестилась и с кем шепотом разговаривала.

– Здравствуй, Петро! – старосту Петром звали, обратилась к нему Евдокия и, не дождавшись ответа, тут же скороговоркой добавила:

– Ты бы не стоял, как пень, а место у церкви подготовил.

– Какое место? – не понял Филиппович.

– Да под железо на крышу.

Евдокия, развернулась да и пошла себе, чего то бурча под нос, а Филиппович начал убирать лежавшие у церковной стены обрезки досок и горбыли. Осознание того, что он выполняет наряд Евдохи пришло к старосте тогда, когда все было убрано.

Разогревая в сторожке чай, староста вздыхал да повторял раз за разом:

– Вот же напасть какая, Евдоха командует. Искушение.

Чай еще не допил Филиппович, как услышал гул большой и чужой машины. В том, что машина «чужая» сомнений не было. Из тех, что остались, в постепенно разваливающемся колхозе, с таким гулом транспорта никак не могло быть. Не те времена.

Староста не ошибся, но удивлению его предела не было. К северной стороне церкви, как раз туда, где Филиппович только что убирал строительные остатки, подруливал большой желтый кран. Пока крановщик с помощником устанавливали крановые лапы, из проулка, появилась еще один большой грузовик с торчащими из кузова шахтными арочными балками.

Зачем эта арка Филиппович не спрашивал. Он все понял. И не только понял, но и вспомнил… Вспомнил, где видел того незнакомца, который неполных три часа тому назад помешал ему читать Псалтирь и попросил не уходить.

Еще недели не прошло, как ездил староста в город, к главному шахтерскому начальнику, «генералу» по-местному. Денег на крышу просил. Денег ему не дали, а помочь чем ни будь пообещали. В это «чем ни будь» Филиппович не верил и приехал из города окончательно расстроенный. Вот там, на том приеме у генерального директора и видел староста своего сегодняшнего гостя. За столом он с главным начальником рядом сидел.

На третий день, крыша храма, где вместо деревянных стропил стояла шахтная арка, а шифер заменяла отслужившая свой шахтный век транспортерная лента, была готова. Суетились вокруг церкви прихожане, помогая заделывать оставшиеся щели, и, радуясь тому, что все это время, пока крышу сооружали, солнышко выглядывало и из туч снежком не сыпало. К обеду приковыляла и Евдокия, как всегда о чем то сама с собой рассуждавшая. Вокруг храма обошла, клюкой своей, зачем то, по углам церковным да ступенькам притворным постучала и к Филипповичу подошла.

– Ты, Петро, здесь не крутись, а езжай в область попа выписывать. Рождество то через девять дней. Или опять, как и раньше в город на службу идти?

Староста, внутренне уже свое мнение о Евдохе, кардинально изменивший, все таки хотел возразить сердито, мол не командуй здесь, да промолчал. Ведь действительно: церковь есть, просфоры спечем, книги главные богослужебные в наличии, надо священника звать.

***

Архиерейский секретарь долго объяснял Филипповичу, что приход сначала надо зарегистрировать, а только потом в него священника посылать. Да знал староста закон этот советский, за нарушение которого  когда то и сам пострадал, но ведь Рождество Христово через несколько дней, оно законам земным и, тем паче, начальникам никак не подчиняется.

Перекрестился Филиппович и решительно вопросил:

– Вот к вам, батюшка-секретарь, детки ваши на день рождения не придут, каково вам будет? А вы волхвов к Христу младенцу не пускаете!

– Каких это волхвов? – не сразу понял главный епархиальный священник.

– Да нас, прихожан. Они ведь дары приготовили уже, как раз к Рождеству Спасовому и храм построили, и вертеп сделали, и помолиться хотят…

Секретарю от таких примеров стало как то не по себе и пока он искал ответ, дверь за стулом епархиального начальства приоткрылась и из нее вышел улыбающийся епископ. Кабинет правящего архиерея за тонкой стеночкой находился, и владыка слышал весь разговор в подробностях.

– Что, Петр Филиппович, вразумляешь секретаря моего? – обратился архиерей к старосте.

– Да что вы, владыко святый, – смутился староста, испрашивая благословения, – я прошу только…

– Правильно просите, – заключил епископ. – Будет вам священник. Мы уж как то с властями сами все решим. Езжайте, готовьтесь к Празднику.

***

Рождественская служба в новом храме началась в два часа ночи. Хоть и боялись прихожане сельские, что мало кто придет в столь ранний час, но традиции старого, порушенного в годы лихолетья прихода, нарушать не пожелали. «Так деды наши служили» – этот аргумент и победил все страхи.

Зря боялись. Уже с полуночи церковь стала наполняться, а к тому времени, как запели на Великом повечерии «С нами Бог разумейте языцы…» храм был полон.

И не беда, что еще не было полов, что вокруг неоштукатуренные стены, что вместо иконостаса – три натянутые по проволоке простыни, с приколотыми булавками репродукциями икон – в воссозданном из казалось бы окончательного небытия храме, служилась служба Божия. Христа Рожденного славили и началу собственного спасения радовались.

За престолом, облаченным в белую парчу, возносил молитвы, приехавший накануне, молодой священник, в таком же белом блестящем облачении.

За день до приезда священника к Филипповичу домой приковыляла Евдоха с парой валенок. Поставила эту пару в горнице, перекрестилась в сторону залы и, как всегда, безапелляционно заявила:

– Петро, валенки пусть молодой поп на службу одевает. В ботиночках же городских приедет.

Священник действительно приехал в кургузом пальтишке и ботинках осенних. Так что валенки Евдокии, для длинной рождественской службы, в неотапливаемом храме были крайне уместны.

После службы, наскоро попив горячего чаю, священник с детворой и прихожанами отправились по селу «Христа славить». Плакали бабушки, украдкой вытирали слезы старики, удивленно смотрели на эту радость те, кто вырос без храма…

У небольшого домика Евдохи, на краю села возле маслобойни у калитки стояла сама Евдокия с иконой Христа в руках украшенной рушником. Пропели трижды «Рождество Твое Христе Боже наш» и в дом зашли.

К столу приглашал средних лет мужчина в красивом дорогом костюме. Откуда такой гость никто понять не мог. Вот только Филиппович признал незнакомца. Это он приезжал неполных две недели назад в храм и попросил задержаться ненадолго…

Вопросительно глянул староста на Евдокию, а та, смахивая невидимую пыль с длинной скамейки у праздничного стола, просто сказала:

– Вот правнучек мой на Рождество приехал…

Поздравления с Рождеством

Рождество Христово

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Принуждение к правоверию

Государство, которое регулирует веру подданных, довольно скоро само начинает решать, в чем состоит правая вера

Десять предков Пушкина

“И присмирел наш род суровый, и я родился мещанин”

Анника Тор: “Замалчивание только усугубляет тревогу”

Шведская писательница - о литературе для подростков, трудностях переходного возраста и разговоре с детьми о войне…