Исповедь: что лечить – симптомы или болезнь?

Продолжаем обсуждать проблемы, поднятые в статье протоиерея Павла Великанова  «Покаяние нераскаянное». Игумен Нектарий (Морозов) не согласен с мыслью протоиерея Алексия Уминского, что многим людям стоит исповедоваться реже, чем они причащаются.

На первый взгляд, определенные проблемы с тем, как обстоят сегодня дела с исповедью, и правда есть. Но это, дерзну сказать, именно на первый. Потому что при взгляде более пристальном, внимательном, становится ясно: в действительности проблема в другом, а это… Это лишь симптомы, проявление той, другой, куда более серьезной болезни.

Нам, священникам, и правда постоянно приходится сталкиваться с тем, как трудно дается многим людям Таинство покаяния, ну, а вместе трудно оно дается и нам. Нет, я не о том говорю, что человеку нецерковному тяжело впервые решиться открыть в присутствии священника свою душу перед Богом, поведать вслух о самом худшем в себе и в жизни своей. Это-то как раз вполне естественно, тут нечему удивляться.

Хотя, надо сказать, что современная жизнь с ее развращенностью и бесстыдством очень быстро учит человека как смело грешить, так смело и говорить о своих прегрешениях ― чего особенного, дело житейское, у психолога на приеме и не такое порой сказать придется!

Но это, слава Богу, не всех еще касается, остаются люди, которые хоть и грешат без удержу, да грехов своих все же стесняются, в том числе и на исповеди, почему и каются в них мучительно, с трудом, стыдом и болью сердечной ― как и должно. А еще и такие есть, которые и грешить стыдятся, поэтому грешат не много, не тяжко, а «легко» и «повседневно». Это в большинстве своем как раз люди церковные.

Вот среди них-то исповедь и дается многим трудно ― не в силу множества грехов и их тяжести, а в силу какого-то непонятного, казалось бы, «неумения» каяться, непонимания, как это делать, а иногда ― так даже и зачем именно.

Поэтому и приходится подчас слышать у аналоя с крестом и Евангелием вместо исповеди рассказ (хорошо, если не повесть и не роман) со множеством сопутствующих деталей, действующих или бездействующих лиц, лирическими отступлениями и прочими совершенно лишними ответвлениями от главного ― от покаяния в отягощающих совесть грехах. Или, наоборот, в несчетный раз внимать сухому (в том числе и потому, что бесслезному), безжизненному перечислению: «делом, словом, помышлением…».

Или с состраданием либо с огорчением (в зависимости от собственного душевного состояния) смотреть на силящегося и никак не могущего вспомнить свои грехи человека, который повторяет: «согрешил… согрешил…», а в чем ― никак не скажет. Ибо к исповеди он начал «готовиться» уже здесь, в храме. Но память почему-то ему ничего не подсказала.

И я не могу объяснять такое положение лишь пресловутым «пастырским нерадением». По своему опыту сужу: не раз и не два внебогослужебные беседы на своем приходе я посвящал разговору о Таинстве покаяния ― о разных его аспектах. Говорили и о том, в чем суть этого Таинства, и как готовиться к нему, и как избегать тех ошибок, которые наиболее распространены. И «частным» порядком, то есть уже после исповедания грехов приходилось, да и приходится давать какие-то наставления по поводу построения исповеди и подготовки к ней. А ситуация, если и меняется к лучшему, то медленно, трудно.

Но только я ни в коем случае не соглашусь с мнением, что причина этого в том, что исповедуются, дескать, церковные люди регулярно и оттого к Таинству привыкают, теряют способность по-настоящему глубоко его переживать, тем паче, когда грехов тяжких нет, а так, ерунда лишь какая-то. Это мнение, мне кажется, тоже симптом…

Суть на самом деле вообще не в исповеди, и потому говорить, наверное, уместно не о ней, как таковой, а об ином: мы исповедуемся так, как… живем ― не хуже и не лучше. И если кому-то кажется, что имеет место некий «кризис института исповеди», побуждающий к пересмотру отношения к нему, то скорее оправданно говорить о кризисе христианской жизни, а все остальное лишь следствие сего.

Если человек живет по-христиански всерьез, глубоко, то один из самых характерных признаков этой жизни ― его постоянный труд над собой, обусловленный стремлением измениться, исправиться, совлечься «ветхого человека». Это непрекращающаяся борьба с тем, что мешает нам быть с Богом ― с нашими страстями, греховными навыками, худыми привычками, которые кажутся нам порой нашей второй натурой, однако на самом деле ― лишь болезненные «наросты» на нашей душе, ее «искривления», мешающие нам не только быть собой в полном смысле этого слова, но даже и узнать себя как следует.

Борьба, о которой речь, может быть более или менее успешной, может приносить зримые, ощутимые плоды и, напротив, представляться весьма скромной по своим результатам, смиряя тем самым нас и заставляя о себе помышлять крайне невысоко. Но! Она должна быть, и именно непримиримой. Как только происходит «примирение с собой в наличном состоянии», христианская жизнь как таковая заканчивается, от нее остается лишь внешность, форма, место веры заступает «идеология». Эта болезнь может носить временный характер, может овладеть человеком надолго, а может стать хронической и восприниматься при этом уже как своеобразная норма.

И тогда, конечно, очень трудно исповедоваться раз за разом со слезами, с сердечным сокрушением, с болью в душе, исповедь становится формальной ― такой же, как и жизнь. И молитва становится формальной. И участие в богослужении. И духовное чтение… И если удается порой от формальности уйти, воспрять ненадолго, то лишь по действию призывающей человека к изменению Божественной благодати.

Мне не раз приходилось сталкиваться в интернете с рассуждениями о том, что «одно дело монахи, а другое миряне» и потому, следовательно, «одно дело исповедь монашеская, а другое ― мирского человека». Согласиться с этим не могу никак ― по многим причинам. Во-первых, потому что, к сожалению, монашествующие в наше время нередко живут жизнью едва ли не более насыщенной и наполненной попечениями, нежели миряне. А во-вторых, потому что тут, в этом рассуждении, как мне видится, происходит какое-то смешение двух различных вещей ― исповеди как таковой и откровения помыслов, которое действительно делание преимущественно монашеское, однако сегодня уже редко где вполне сохранившееся.

Исповедь же в своем существе у монахов и мирян ― одна. Понятно, что мирянин вряд ли будет каяться на исповеди в нарушении «обетов послушания, целомудрия и нестяжания», как может каяться монах (ну, или будет, но не понимая, разумеется, о чем, собственно, речь). Но в том, что касается душевных страстей и грехов делом, словом и помышлением, разницы существенной нет. Как нет и Евангелия для монахов и для мирян, а есть лишь одно ― для всех христиан вообще… Поэтому выскажу уверенность: определяющим фактором в отношении исповеди является не «статус», а живая, не уснувшая сном бесчувствия совесть.

Что вызывает у меня еще большее несогласие, так это утверждение, что кому-то на исповеди «специально приходится придумывать грехи, чтобы получить допуск на Причастие». Их кому-то и правда надо придумывать? А разве у нас у всех их и так не полно? Вопрос в другом ― видим ли мы их?

Священномученик Петр Дамаскин говорит о том, что видение грехов бесчисленных, словно песок морской, служит признаком «начала здравия души». Посему, если мы настолько не видим своих грехов, что возникает соблазн «придумать» что-то специально для исповеди, чтобы священника «не искушать», то надо, наверное, хотя бы одно со скорбью исповедовать: что наша душа настолько больна, что мы и болезни этой уже не замечаем даже.

Более того скажу: среди церковных, часто исповедующихся людей крайне редко можно встретить человека, у которого «не хватает» грехов. Зато люди, которые исповедуются раз или два за год, очень часто просто «святые» и на исповеди не то, что грехов назвать не могут, а прямо-таки говорят о своих добродетелях.

Мне трудно избежать некоторой горячности при обсуждении этой важной темы, хотя и хотелось бы. Трудно потому, что она и правда очень важна: голоса в пользу отмены исповеди как обязательного условия для Причащения звучат все чаще и все уверенней. Я не считаю, что это невозможно в принципе. Возможно и порой даже необходимо. Например, в некоторых афонских обителях, где братия причащается четыре раза в неделю, а исповедуется чуть реже… Но говорить об этом как о норме церковной жизни в современной России очень опрометчиво.

Святитель Игнатий (Брянчанинов) указывает на исповедь как на одно из самых необходимых деланий для новоначального ― неважно, монаха или мирянина. Того самого новоначального, который ничего еще не умеет как следует ― ни вести духовную брань, ни подвизаться в воздержании, ни молиться. Того самого новоначального, от которого ничуть не отличаемся практически все мы ― при всем нашем к самим себе и друг другу уважении…

Исповедь ― всегда повод так или иначе «войти в себя», разобраться с тем, что происходит в нашей жизни и в душе, собраться, принять необходимые решения, особенно ― для того, кто обычно живет рассеянно и расслабленно. Не потому ли практически каждый сталкивался и сталкивается порой с тем, что на исповедь очень не хочется? А если дать этому «не хочется» законное основание, сделать ее необязательной, предоставив суду совести человека решать ― нужна она сейчас или же только через полгода? Той самой совести, которая так часто спит и просыпается нехотя, с трудом, мучительно…

И самое главное ― если быть последовательными, то ведь ко многому придется пересмотреть отношение. Зачем молиться долго, если мы все равно молимся невнимательно? Не лучше ли все эти каноны, правила заменить молитвой краткой, а еще лучше ― лишь текущим нуждам посвященной? Зачем такое сложное и продолжительное богослужение, если во время него мы размышляем о чем-то своем? Не обратиться ли к опыту братьев католиков и не свести ли все к краткой и не обременительной потому мессе?

А пост? Да разве кому-то удается поститься точно по Типикону ― при наших-то немощах телесных да стрессах постоянных? Мучения одни и никакой пользы, искушения только… Не разрешить ли тогда официально постом ― кому на молоко, кому на рыбу, а кому и на мясо?

И придется ведь ― коли так рассуждать…

Хотя есть гораздо более естественный и, главное, правильный, а еще главней ― Богу угодный ― способ разрешения «проблемы»: учиться жить по-христиански по-настоящему, а не между делом и кое-как…

Читайте также:

Покаяние нераскаянное?

Покаяние: дурная бесконечность или творческое озарение?

Исповедь – проходной билет ко Причастию?

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Слава Тебе, Господи, что моя дочь – троечница

Отличник на исповеди – кошмар для священника

Запоздалая исповедь

Мама молилась над гробом отца, а я смеялся

О праве на Праведное Убийство и о Борисе и Глебе

Вы что, предлагаете нам каяться? Нам? Победившим фашизм? Каяться? Нам каяться не в чем!