Иван Шмелев: Где оно, счастье наше?

|
Ровно 65 лет назад – 24 июня 1950 года – в Бюсси-ан-От близ Парижа скончался автор «Лета Господня» Иван Сергеевич Шмелев. Старец благословил его заниматься литературой. О том, как творчество может становиться лекарством, способным врачевать души людей – в материале Марии Дегтяревой.

«Превознесешься своим талантом» — таков был ответ старца молодому человеку, только начинавшему свой путь в литературе. Этим человеком был Иван Сергеевич Шмелев.

Преподобный Варнава Гефсиманский

Преподобный Варнава Гефсиманский

В 1895, совершая путешествие на Валаам, он заехал в Троице-Сергиеву Лавру, и принял из рук известного подвижника Преподобного Варнавы Гефсиманского благословение на занятие литературой.

Укрепляя Ивана, старец в нескольких словах приоткрыл ему, что его жизненный путь будет сопряжен со множеством испытаний. Благословение исполнилось в точности: его гость стал выдающимся русским писателем, и на долю его выпало стать свидетелем революции и гражданской войны, пережить смерть самых близких людей и разлуку с Россией.

Вспоминая слова старца в самых тяжелых обстоятельствах, И.С. Шмелев находил силы двигаться дальше. В последние годы крест с особой силой налег на его плечи: потеряв жену, прикованный болезнью к постели, вдали от России, он пережил период тяжелой депрессии.

И все же, как солнце перед закатом, в последние месяцы к нему вернулась надежда, желание продолжить работу над новым томом романа «Пути небесные», появились новые замыслы…

Господь судил иначе. Иван Сергеевич скончался скоропостижно, в день памяти своего покровителя, уже широко почитаемого верующими преподобного Варнавы Гефсиманского. И до последнего надеялся, что придет время, когда на родине о нем вспомнят, и обязательно найдутся те, кто сможет выполнить его завещание — перезахоронить их с женой в Москве, там, где упокоены его родные, под сводами Донского монастыря.

«Коренные москвичи старой веры»

И.С. Шмелев. Рисунок Е.Е. Климова. 1936

После революции 1917 года имя Ивана Сергеевича Шмелева на родине замалчивалось. Не соответствовал, не по духу пришелся новой власти. Верующим был всю жизнь, православным, и сохранил веру как нить, соединяющую его с Россией [1].

…Родился будущий писатель в Кадашевской слободе, в Замоскворечье. Отец писателя принадлежал купеческому сословию, но торговлей не занимался, а был подрядчиком, хозяином большой плотничьей артели, содержал и банные заведения. «Мы из торговых крестьян, — говорил о себе Шмелев, — коренные москвичи старой веры».

Семейный уклад отличался патриархальностью и своеобразным демократизмом. Хозяева и работники жили вместе: строго соблюдали посты, церковные обычаи, вместе встречали праздники, ходили на богомолье. И такое единство духовных принципов и действительного образа жизни, когда ближний является таковым не только по названию, оказалось для Ивана Шмелева доброй «прививкой» искренности на всю жизнь.

Среди любимых писателей еще в детские годы — грамоте Ивана учила мать — оказались Пушкин, Тургенев, Гоголь. В гимназии он увлекся творчеством Лескова, Короленко, Успенского, Мельникова-Печерского и Толстого.

Позднее влияние русской классики проявится не только в выборе сюжетов его собственных произведений, но и во многом определит стиль, позволит выбрать особую интонацию, индивидуальную, и, в то же время, связывающую его с национальной литературной традицией: у Ивана рано появилось чувство сопричастности, сострадания.

«Из какого сора»

Мало-помалу увлечение литературой, сформировавшее любовь, вкус к языку, пробудило в нем желание писать. Однако, прежде чем первые его сочинения увидели свет, Шмелев несколько лет, после окончания Московского университета, проводит в занятиях практических, в заботах о хлебе насущном. Недолго проработав помощником присяжного поверенного в Москве, Иван Сергеевич отправляется во Владимир-на-Клязьме служить налоговым инспектором.

Месяцы напролет колесит он по ухабам русских дорог, встречая на своем пути представителей всех слоев общества, ночует на постоялых дворах, заросших сиренью и лопухами, пропитанных запахами сена и щей, накапливает впечатления от глухой русской провинции, теплой и сохранившей еще атмосферу старины. Характеры, говор и обороты речи — его «палитра», его писательский капитал…

С семьей

К 1905-у году интересы его определяются окончательно. Шмелев не сомневается: настоящее дело в жизни для него может быть только одно — писательство. Он начинает печататься в «Детском чтении», сотрудничать в журнале «Русская мысль», и, наконец, в 1907 году, выходит в отставку с тем, чтобы обосноваться в Москве и уже целиком посвятить себя занятию литературой.

Хождение по владимирским дорогам открыло многое. В рассказах, навеянных встречами во время служебных разъездов, начинающий писатель передает ощущение того, что что-то сдвинулось в народном укладе. Едва приметные трещины в отношениях между близкими могут послужить началом конца. В «Распаде» (1906) разлад происходит между отцом и сыном. В результате неумения и нежелания понять друг друга погибают тот и другой.

Но настоящий успех принесла Шмелеву повесть «Человек из ресторана» (1910). Историю «маленького человека», отношений отцов и детей в обстановке революции 1905 года критика и читатели приняли с восторгом, сравнивая ее с дебютом Ф. М. Достоевского. В годы между двумя революциями Шмелев получает широкое признание и уважение признанных мастеров, товарищей по перу.

В стране мертвых

Начало 20-х на много лет определило характер творчества Ивана Сергеевича Шмелева. В истории нет сослагательного наклонения, и все же… Не окажись он «запертым» в Крыму во время голода 1921 года, стоившего России 5,5 млн. жизней, не стань очевидцем красного террора, возможно, о нем осталась бы память как о замечательном, тонком, проникновенном писателе-реалисте, в чьем творчестве порой заметны мотивы Гоголя, Лескова и Куприна.

Влияние критического направления особенно явно в известном его рассказе «Оборот жизни» (1914-1915), написанном в Калужском имении, где Шмелевы переживали события, связанные с началом германской войны. Тема выбрана с гоголевской остротой — дух стяжательства, обращение к собственной выгоде общей беды. Столяру Митрию война принесла барыш. Работа его — изготовление могильных крестов. Но неожиданно свалившиеся на него «доходы» подталкивают и его к осмыслению происходящей трагедии. Восприятие войны Шмелевым отчасти обостряется в связи с уходом на фронт его единственного сына Сергея. Болью проникнута и суровая повесть «Это было». Но, в целом, это еще привычный, «узнаваемый» Шмелев.

Узнаваем он и в «Неупиваемой Чаше», написанной уже после октября, в 1918-м, в Алуште, где писатель надеялся укрыться с семьей от внезапно нависшей опасности, смутной и еще не достаточно осознаваемой, но уже не оставляющей сомнений в серьезных преступлениях против нравственности.

Шмелев инстинктивно распознал в октябрьской революции дух лицемерия, бесчеловечности, кощунства. В Крыму он словно пытается избавиться от ощущения кошмарного сна и пишет «по-лесковски» пронзительную, взывающую к человечности, к добру повесть о крепостном мастере, так напоминающую историю «Тупейного художника»…

Но русский реализм в лице лучших его представителей, с его сопереживанием и неприятием несправедливости в отношении «сирых» и незащищенных, не мог допустить того, что обличение изъянов русской жизни приведет не к смягчению сердец, а, напротив, к такому ожесточению, что смерть в ее самых безобразных обличиях не растревожит и не заставит никого бить в колокола, кричать о цене человеческой жизни. Не предполагал этого и Иван Сергеевич Шмелев.

…Первым знаком беды стал арест сына, Сергея. Вся вина его в глазах новых властей заключалась в том, что он был мобилизован еще до революции. Сначала оказался на фронте, а потом — в армии генерала Врангеля. Молодой человек, отказавшийся от эмиграции и не предполагавший возможных последствий… Он был заключен в один из тех страшных «подвалов», где тысячи определенных к истреблению комиссары морили голодом, томили до измождения, прежде чем, ограбив, расстрелять тайком, ночью, за балкой, и сбросить безымянными в общий ров… Свыше двадцати тысяч в одном лишь Крыму! [2]

Попытки добиться освобождения Сергея оказались тщетны. Шмелевы писали к Горькому, Вересаеву, Луначарскому… По одной из версий, из центра была выслана телеграмма крымским чекистам, но, даже если это так, спасти Сергея не удалось. С великим трудом родителям удалось найти останки сына и похоронить его по христианскому обычаю.

А впереди было еще такое горе, что смерть сына оказалась событием в ряду: за «реквизициями» в Крыму наступил голод. В 1923-м, уже за границей, Шмелев впервые сможет рассказать о том, что он видел и пережил сам. Его «Солнце мертвых» заставит многих симпатизирующих «великому социальному эксперименту» в России впервые задуматься о цене подобного «опыта».

Для того, чтобы прочитать эту вещь от начала до конца, требуется определенное мужество. Книга об умирании, медленном и неотвратимом. На дачах под Ялтой, еще недавно оживленных, уютных, а теперь разоренных, равно обреченными на смерть становятся растения, люди, птицы, животные… Чудом выжившие после налетов новых «хозяев жизни» обитатели дач оказываются вовлеченными в борьбу за последние зерна, жмыхи винограда, зелень на грядках. Вокруг царит не благодатная тишина, а мертвая тишина погоста. Обманчиво хороши сады, опустошены виноградники, перебиты хозяева. Негде молиться о благорастворении воздухов: церковь превращена в «подвал тюремный», а у входа сидит сторож-красноармеец со звездой на шапке. И под каждой кровлей одна дума — хлеба!

Два мира, разделенные пропастью: сытый, лоснящийся от приобретенного неправедным путем, и рядом другой: скованных страхом, впавших в оцепенение от голода — мир одиноких стариков, детей, матерей, добывающих крохи для сирот… С одной стороны — демонстрация силы, оргии и ночные расправы, с другой — добро, прорывающееся через отчаяние и чувство, что навсегда оставил Господь; мир, в котором и на пороге смерти делятся последним с ребенком, птицей.

Перед читателем проходит череда личных крушений, за каждым из которых — разочарование. Едва плетущаяся от истощения соседка-няня сокрушается: «А говори-ли-то-о! Озолотим на всю поколению! Вот и колей, поколение-то оно какое!» А недавно она ждала, что исполнится «верное слово», слышанное ей на митинге, и раздадут «всем трудящим» дачи и виноградники. Сосед в оборванной одежде и в опорках вспоминает, как в благополучии, за границей, пожимал руку продавцу часов и с чувством говорил о зарождающемся в России революционном движении, которое «принесет свободу и соседним странам».

Один за другим умирают оставшиеся без работы мастера, приветствовавшие в октябре 17-го «свою правду». А по дороге по направлению к городу в каком-то исступлении, не страшась уже ничего: ни засад, ни красных патрулей, с одной мыслью: «Дойти бы»,— бредет жена комиссара с двумя еще живыми детьми. Третьего похоронили. Бросил муж ее, «дуру», ради «коммунарки». Вот и думает: «Лучше пусть сразу убьет и этих, чем так…» Недавно и она жила надеждой.

Ю.А.Кутырина, Ив Жантийом, О.А. и И.С. Шмелевы. Париж. 1926

В мире обреченных и сам грех становится как будто «извинителен»: мужики пускаются в изощренное воровство, дети не избегают растления. Преступники против воли…

В книге Шмелева все муки голода: расстройство сознания, зрения, парализация воли, и несравненно большие нравственные мучения — от невозможности помочь, защитить и от запоздалого раскаяния: не предвидели, не предотвратили!

Но кто же эти «богатыри», одержавшие победу? Это те, кто извлекли выгоды из войны, хитростью, со спины, одолели сражавшихся на фронте:

«Целые армии в подвалах ждали… Недавно бились они открыто. Родину защищали. Родину и Европу защищали на полях прусских и австрийских, в степях российских. Теперь, замученные, попали они в подвалы. Их засадили крепко, морили, чтобы отнять силы. Из подвалов их брали и убивали… А на столах пачки листов лежали, на которых к ночи ставили красную букву… одну роковую букву. С этой буквы пишутся два дорогих слова: Родина и Россия. «Расход» и «Расстрел» тоже начинаются с этой буквы. Ни Родины, ни России не знали те, кто убивать ходят. Теперь это ясно»[3].

На фоне крымской трагедии уже не романтически-наивной, а инквизиторски-циничной представляется мечта: «Мы наш, мы новый…»:

«Из человеческих костей наварят клею – для будущего, из крови настряпают «кубиков» для бульона… Раздолье теперь старьевщикам, обновителям жизни. Возят они по ней железными крюками»[4].

…Нет, после потоков крови будущее не станет «светлым». Из ада не вырастет «рай».

Эмиграция

Оставаясь в СССР, писать правду о событиях последних лет было невозможно, а лгать Шмелев не умел и не хотел. Вернувшись из Крыма в Москву весной 1922 года, он принялся хлопотать о выезде за границу, куда его настойчиво звал Бунин, и 20 ноября 1922 г. он вместе с женой выехал в Берлин. В январе 1923 года Шмелевы перебрались в Париж, где писатель прожил еще долгих 27 лет.

Для многих русских писателей и деятелей культуры эмиграция обернулась тяжелым творческим кризисом. Что поддерживало И.С. Шмелева? Именно присущее ему особое отношение к творчеству как к исполнению долга перед Богом, возможное для верующего на всяком месте. Он не смог «прижиться» на чужой почве, и эмиграции политической сопутствовала эмиграция внутренняя: он жил творчеством, воспоминаниями о России, ее духовным наследием, и молитвой.

«Солнце мертвых», опубликованное впервые в 1923 году в эмигрантском сборнике «Окно» и выпущенное в 1924 г. отдельной книгой, сразу же поставило его в разряд самых значительных авторов русского зарубежья: последовали переводы на французский, немецкий, английский, и ряд других языков, что для русского писателя-эмигранта, прежде неизвестного в Европе, было большой редкостью.

Но великий талант не может жить лишь воспоминанием о горе. В 20-30-е гг. выходят произведения Шмелева, посвященные России его детства. Искалеченная, обезображенная богоборческой властью, она оживает в его замечательных рассказах о Православии. В «Лете Господнем» в череде православных праздников как будто открывается душа народа. «Богомолье» сохраняет яркое, теплое воспоминание о хождении в Троице-Сергиеву Лавру.

Надгробие И.С. и О.А.Шмелевых на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

В отношении оценок писатель сдержан, он избегает нравоучений, пафоса, но порой и чарующий рассказ о том, как было прежде, о Москве, о Рождестве и о сияющем куполе Храма Христа Спасителя прервется стоном:

« …Яко с нами Бог! Боже мой, плакать хочется… — нет, не с нами. Нет Исполина-Храма и Бог не с нами. Бог отошел от нас. Не спорьте! Бог отошел. Мы каемся. Звезды поют и славят. Светят пустому месту, испепеленному. Где оно, счастье наше? …Бог поругаем не бывает. Не спорьте: я видел, знаю. Кротость и покаяние — да будут…» [5].

И все же в поздних вещах Шмелева уже нет отчаяния. Даже рассказы, посвященные 20-м, изменяются по интонации: в них проникает надежда, чувство близости Бога, Его помощи, утешения в скорби. «Куликово поле» — свидетельство о настоящем чуде явления Преподобного Сергия Радонежского, об участии святого в жизни людей, а в «Угодниках соловецких» Шмелев передает историю швейцарца, выведенного из ада Соловков молитвами русских Преподобных, изображенных на спасенной этим человеком иконе.

В 1936 году Шмелев закончил первый том романа «Пути небесные», ведущей темой которого становится возможность духовного преображения для современного человека, чье сознание проникнуто духом рационализма… Он хотел бы сказать еще многое, но у Бога свои сроки.

В русской литературе Иван Сергеевич Шмелев оставил образ православной России как лекарство, способное врачевать души людей, выросших вне национальной духовной традиции. Его произведения — это «письмо», обращенное из прошлого с любовью к тем, кому еще предстоит научиться любить.

1. По воспоминаниям выросшего в доме Шмелева Ива Жантийома, семья писателя и во Франции сохраняла русский уклад жизни. Это проявлялось не только в обстановке и предпочтении национальной кухни, но и, главным образом, в соблюдении постов, праздников, обычаев, в частом хождении в церковь к службе.

2. На сегодняшний день не существует единого мнения о том, сколько офицеров погибло во время Крымской трагедии? – Называют цифру от 20 до 150 тыс.

3. Шмелев И.С. Солнце мертвых. М.: «Скифы». 1991. С. 27

4. Шмелев И.С. Солнце мертвых. С. 5

5. Шмелев И.С. Душа Родины. М.: «Паломник». 2000. С. 402-403


Читайте также:

Произведения Ивана Шмелева на Правмире:

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность о семье и обществе.

Похожие статьи
Вербное воскресенье

Дремотно. И слышу вдруг, как из сна «Общее воскресение… из мертвых воздвиг еси Лазаря, Христе Боже……

Биографию Шмелева делят обычно на две части – на период жизни в России и жизнь за…

Хрустят и промерзшие заборы, и наши дубовые ворота, если толкнуться плечиком, — веселый, морозный хруст. Только…

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: