Иван Жук: Как фотографировать старца (+ фото)

, |

Портал «Православие и мир»  продолжает цикл интервью с известными фотографами.

Фотограф Иван Жук много лет работает на просфорне Данилова монастыря. Его фотографии резко контрастируют со всем современным фотографическим мэйнстримом. О своем сложном жизненном пути и поиске новых средств выражения духовной реальности в фотографии он рассказал в интервью Правмиру, которое продолжает серию бесед с православными фотографами.

– Иван, расскажите, пожалуйста, как Вы, юноша советского воспитания из небольшого украинского города, пришли к религиозным поискам, с чего начинался ваш жизненный и творческий путь?

Автопортрет

Автопортрет

– Родился в Сумах на Украине в 1956 году. Там и закончил школу, а так же пять курсов Политехнического института. С преддипломной практики ушел, потому что хобби, которым я занимался практически все годы учебы в вузе – любительское кино и театр – в конце концов, перевесило. Полгода проработал сторожем на спортивной базе, потом поступил в театральный институт на режиссуру кино и телевидения в Киеве. Правда и там задержался недолго: тяжело при советской власти было с цензурой на Украине.

Тогда еще в среде украинской интеллигенции бытовала такая горькая шутка: за что в Москве дадут 15 суток, за то на Украине посадят на 5 лет. Нас буквально учили, что придется всю жизнь лгать, и только когда-то, возможно, однажды в жизни, мы изольем с экрана всю горечь своей души, расскажем всю правду-матку (или вообще никогда ее не расскажем). Когда такие радужные перспективы рисовал перед нами с кафедры всеми уважаемый человек с достаточно пропитым, хотя и мужественным лицом, я смотрел на него и думал: неужели это и есть предел моих мечтаний? Мне становилось как-то страшновато.

Одним словом, бросил я киевский театральный и ушел жить к своему другу-художнику в кишащую крысами мастерскую на Большой Житомирской, где больше, чем полгода, практически на одних макаронах да чае, готовился поступать во ВГИК.

Поступив во ВГИК на кафедру сценарного мастерства к Николаю Николаевичу Фигуровскому, я достаточно браво начал: уже на первом курсе по моим короткометражкам режиссеры-выпускники сняли два преддиплома и один диплом. Но тут случился идеологический конфликт, и я на добрые шесть с половиной лет был отчислен из института.

На одном из комсомольских собраний мне даже всерьез предлагали провериться в психушке. Но, слава Богу, мои сокурсники не поддержали такого решения товарища из ЦК ВЛКСМ. И тогда меня просто с треском выставили из института вон, а мой мастер, Николай Фигуровский, напутствуя меня, сказал: «Ты, Ваня, конечно, сумасшедший. Но, если будешь нужен Жизни, ты выживешь».

С таким девизом на всю оставшуюся жизнь я и оказался сначала в Сумах, на заводе, а потом и в Московском лимите, где дважды пытался заработать себе прописку, работая то слесарем-сантехником, то дворником, то сторожем. Каждый раз, когда мне уже надо было идти получать прописку, «вдруг» выяснялось, что с высшим образованием (даже начальным) брать меня на работу по лимиту не имели права, и таким образом меня просто вышвыривали из Москвы как шелудивого котенка. Но и Слава Богу, что так случилось!

Потому что чуть раньше, в те времена, когда я только-только поступил во ВГИК, в одном из старинных московских особнячков, в родовом гнезде сестер Рылеевых по улице Медведева, я познакомился с моим будущим непосредственным начальником по просфорне Александром (в этот самый дом некогда, собираясь писать роман о декабристах, захаживал сам Лев Толстой). Тогда он работал дворником и жил вместе с молодой женой в одной из комнат этой необъятной двухэтажной коммуналки на правах жековского сотрудника.

Я же просто ушел из ВГИКовского общежития «изучать жизнь», «в люди». Так мы и познакомились, и подружились, как потом оказалось, на всю оставшуюся жизнь.

Мы оба пришли тогда к православию: я – после почти двадцатилетнего перерыва, вызванного моим отъездом от бабушки и учебой в советской школе; Александр же, отпрыск азербайджанца и армянки – крестившись в 25 лет в Москве у тогда еще только-только начинавшего свою миссионерскую деятельность отца Артемия Владимирова.

На квартире у Александра собирались за чашкой чая довольно известные по нынешним временам люди: уже названный мной отец Артемий Владимиров, отец Олег Стеняев, отец Михаил Дудко и многие другие московские интеллигенты, не мыслившие дальнейшей своей жизни вне Православной Церкви. Там мы перепечатывали на дореволюционном «Ундервуде» не издававшуюся тогда духовную литературу и помогали почаевскому монаху Нестору перевозить на Украину в Почаевскую лавру купленные им у москвичей иконы, сусальное золото, старинные служебники и Евангелия.

Естественно, помогая монаху распространять «подпольную» литературу, я чувствовал себя большим героем. Видя это, отец Нестор, чтобы я сильно не возносился, всякий раз после того, как я помогал ему погрузить его неподъемные чемоданы в вагон поезда, совал мне в руку пятерку или червонец. И на все мои возмущенные возражения – не возьму, мол, я ради идеи Вам помогаю – с улыбкою отвечал: «Всякий труд должен быть оплачен». Так что вся моя героика после такой вот «пятерки» естественно угасала. И я помаленьку обучался быть обычным христианином.

– А связь с кинематографом оставалась?

– Началась так называемая «перестройка», а вместе с ней и тотальный переход всего постсоветского кинематографа на коммерческие рельсы. Так что, если при Советской власти в съемках очередного киносценария мне обычно отказывали по причине его идеологической непроходимости, то с «воцарением» либеральной свободы и демократии вот уже двадцать лет по-отечески повторяют: «И рады бы, да этот сценарий денег не принесет».

Таким образом, шесть лет «бесплодно» потратив «на завоевание Москвы» (я имею в виду лимит), мне пришлось вернуться к себе на истоки, в Сумы. Там я женился, родил ребенка и уже вовсе не собирался возвращаться в Москву, клеил коллажи, писал рассказы, опять же, фотографировал; но тут, по старой дружбе, пригласил Александра стать крестным отцом моего сына Федора. К тому времени отец уже восьмерых детей, Александр спросил у меня по телефону: «А что вам привезти?» Я подумал и отвечаю: «Не знаю. У нас все есть». Когда Александр приехал и увидел, как выглядит это мое «все есть», то он сразу же предложил: «А не хочешь ли подъехать в Москву на просфорню подзаработать сыну на пеленки?»

Александр работал на просфорне Свято-Данилова мужского монастыря практически с момента его открытия. Поразмыслив над его предложением, я купил за три ваучера билет в один конец до Москвы. И так вот, скоро уже восемнадцать лет успешно зарабатываю «сыну на пеленки». За эти годы я уже четырежды побеждал на всевозможных всероссийских православных конкурсах киносценариев. Однажды, в 2000 году, меня даже награждали в Кремле в Большом зале Дома Советов.

Причем вручал мне диплом о победе на православном кинофоруме «Золотой Витязь» не кто иной, как бывший парторг кафедры кинодраматургии, профессор ВГИКа Л.Н. Нехорошев. По иронии судьбы, человек, в свое время отчисливший меня за «идеологическую диверсию» из института, через пятнадцать лет определял уже мою православную профпригодность. Естественно, в новом формате времени перед церемонией награждения у Кутафьей башни он торжественно извинился за свои прошлые прегрешения, и я ему, так же вполне естественно и искренне, все простил. Но, согласитесь, сама история достаточно любопытна.

– С чем связано Ваше увлечение фотографией? С чего это началось?

– К сожалению, ни один фильм по моему сценарию, как я уже сказал, до сих пор еще и не снимался. Так что я стал фотографом поневоле или, если хотите, опять-таки по иронии судьбы.

Как многие, лет в 15 я захотел немного пофотографировать, и мама купила мой первый фотоаппарат «Зенит». Так я и начал снимать все то, что мне казалось тогда красивым: дождинку на лепестке цветка, луч света на паутинке. Одним словом, открывал фотомир и радовался. Со временем у меня накопилось достаточно много неплохих реалистических фотографий, пара десятков коробков со слайдами.

Но когда мы с Игорем Тыртовым попробовали все это «творческое наследие» обработать на компьютере, то вдруг выяснилось, что мой «Зенит» давал большую нерезкость и ничего путного из этого вороха юношеских «фотошедевров» отобрать практически не возможно.

Сознательно православной фотографией начал заниматься уже в монастыре. Сначала просто было интересно монахов поснимать. Потом обратил внимание на рабочих; они здесь все достаточно интересные, а их никто почему-то не замечает. Так, постепенно, вместе с Игорем Тыртовым у нас и вызрела идея показать людей православной веры. Мы решили сделать выставку и стали раздумывать об идее, объединяющей наши снимки.

Помните, еще Достоевский говорил по поводу тех горе-писателей, которые любят народ, но так скучно и серо о нем пишут, что хочется плюнуть на этот горячо любимый ими, страдающий народ и растереть. Плохо живет, мол, и слава Богу, другого и не заслуживает. Но если о народе талантливо и глубоко написано, то это действительно может помочь народу в его нелегкой и незаметной жизни.

Это ли не задача, достойная пера настоящего литератора?

То же и с фотографией.

Первая выставка наших с Игорем фотографий произошла в городе Железнодорожном в 2006 году.
На открытии, оно состоялось на Пасху, выступал племянник художника Александра Филонова, сам в прошлом неплохой художник, иммигрант первой волны, американский монах о. Герман (Подмошенский). Сотаинник самого Серафима Роуза, первого американского монаха-подвижника, он долгие годы был главным редактором журнала «Русский паломник», помогал в свое время нашему православному журналу «Фома» становиться на ноги. Вот отец Герман и говорит, обращаясь к прессе, присутствовавшей на открытии выставки: «Этого фотографа надо печатать».

Но представители прессы никак не отреагировали: сидят себе в глубине кафешки и улыбаются.
Тогда отец Герман машет рукой и продолжает: «В конце концов это не важно, напечатаете Вы его или нет. Все равно эти фотографии будут выставляться и в Доме кино, и в Манеже, и в Кремле. А потом выставки пойдут по всей России и за границей».

Представители прессы сидели и улыбались. Да оно и понятно: выставка проходила в городе Железнодорожном, на территории строительной базы, в затрапезной рабочей столовой. Выступал дряхлый старик и нес не пойми чего о блестящей судьбе фотографа, о котором никто ничего не знает. И никогда, наверное, не узнает.

Однако, случилось невероятное: прошло всего полгода с того памятного пасхального выступления, как мне предложили сделать выставку в Доме кино, потом в Манеже и, наконец, в Администрации Президента.

Уже случились две выставки в Италии. Прошла выставка в Голландии. На Пасху этого года намечено открытие фотовыставки в «Русском доме» в Берлине.

Вот и поди смекни: где проиграл, где выиграл? По идее, мы с Игорем типичные неудачники, я тридцать три года бьюсь головой о стену кино и никак не могу пробить ее; Игорь простой постсоветский пенсионер: ни денег, ни связей, никаких выдающихся талантов. А Божье дело идет и идет, как бы помимо нас, зримо – само собой. Вот уж поистине, человек предполагает, а Бог – располагает. И от этого никуда не денешься.

– Как Вы готовитесь к съемке? Вы заранее как-то продумываете идею, ищете? Или это все спонтанно получается?

– Как можно подготовиться, когда, к примеру, снимаешь старца? Старец Илий позволил мне на бегу, в узеньком темном коридорчике, дважды щелкнуть затвором фотоаппарата, и убежал. Пришлось сделать два «шедевра».

Старец Илий

Старец Илий

А со схиархимандритом Иоанникием, прозорливым старцем из Ивановской области, вообще удивительное фотографирование получилось. Я приехал к нему вместе с паломнической экскурсией, наш гид представил меня схиархимандриту. Старец спрашивает: «А зачем ты хочешь меня сфотографировать?» Я и не знаю, что мне ему ответить.

Но тут старец сам приосанился и говорит: «Ладно, фотографируй», – встал перед камерой как вкопанный. Я попытался тут же сфотографировать, но фотоаппарат, как на грех, заело: не щелкает да и все. Старец мне улыбается: «На морозе замерз, бывает. Иди в дом, грейся и жди меня. Сейчас приду».

Захожу в помещение, а там все стены вагонкой обиты. Думаю: «Вот дела, подумают, что я старца в бане снимаю». «Ну да ничего, – продолжаю думать. – Тут я его сфотографирую, а потом мы с Игорем впишем его в зимний пейзаж, и ладно». Но каково же было мое смущение, когда через минуту-другую влетает в помещение сам отец Иоанникий, смотрит на меня, улыбаясь, и говорит: «Ладно, здесь сниматься не будем. Пойдем в храм. Там фон поинтересней».

Вот и попробуй с таким портретируемым приготовиться, когда он мысли твои читает! Единственная задача, которую я тогда сам перед собой поставил, так это как бы чего-нибудь лишнего не подумать. Поэтому при фотографировании в храме я в основном «Иисусову молитву» про себя читал, да старался как можно меньше «думать».

А вот Борис, который меня к о. Иоанникию на автобусе привез, на какое-то время позабыл, должно быть, с кем он имеет дело. Идем мы, значит, с ним впереди старца к храму, на фотосессию, а он мне на ухо и нашептывает: «Ага, хочет, чтобы я ему календарики сделал. А какие тут календарики, когда он один раз сейчас станет, сфотографируется и все. Вот если бы он по-разному попереодевался, тогда можно было бы и действительно набор на каждый месяц календариков наделать».

Заходим в храм. Отец Иоанникий подходит к иконам, молится и, взглянув на меня, говорит: «Можно». Тут я впервые в жизни всем нутром своим ощутил, что в этом его «можно» есть что-то большее, чем просто старческое разрешение на фотографирование прозвучало. Ему словно бы Кто-то изнутри сказал, что можно сняться, а он мне это самое «можно» просто так передал.

Схиархимандрит Иоанникий

Схиархимандрит Иоанникий

Я все понял и начал фотографировать. А о. Иоанникий начал… переоблачаться. И так вот все переоблачался и переоблачался, ровно столько раз, сколько нужно было для того, чтобы получилось точно 12 совершенно не похожих друг на друга снимков на календарики. Вот такая она, подготовка к фотографированию.

Кроме фотопортрета, как Вы, наверное, уже поняли, я пробую заниматься философской фотографией.

– Что это такое?

– А вот, к примеру, «Ковчег спасения». Однажды из окошка кельи блаженной Макарии в селе Темкино Гагаринского района Смоленской области я увидел храм, построенный по собственному «проекту» блаженной. Храм этот деревянный явно напоминал корабль.

Вот я и подумал, а почему бы и впрямь не вмонтировать этот храм на море? Вмонтировали, хорошее грозовое небо поставили. Сзади молнию прицепили, а спереди голубя. Получился ковчег спасения. То есть это и плывущая в море церковь, реальный деревянный храм с дровнями под навесом, но одновременно и Ковчег спасения, Церковь с большой буквы. Коллаж, который смотрится как вполне внезапно снятая фотография, как единое целое.

Еще одна фотография – современная иллюстрация к евангельскому воззванию: «Не бойся, малое стадо». Глубокая осень, бездорожье. По разбитой колее, наперекор ветру и липкому снегу движется крестный ход. Состоит он всего из четырех фигур. Возглавляет ход монахиня с иконой Николая Мирликийского. За ней, опершись на костыль, следует бородатый мужчина в кепке, должно быть, бывший рабочий, потерявший завод, работу, однако в силу своей христианской веры все-таки не отчаявшийся и окончательно не люмпенизировавшийся. За рабочим, боком клонясь к нему, тянется бомжеватый интеллигент с архаической стопкой книжек; и, наконец, завершает шествие крепкий сбитый мужчина с хоругвью, устоявший в условиях рыночного бедлама, по-видимому, шофер при каком-нибудь «новом русском».

А над ними, в иссине-черном низко нависшем небе, в том же самом направлении, куда движется земное «малое стадо» сохраняющих верность Христу Спасителю, шествует и небесное воинство святых.

Таким вот нехитрым образом мы и пытаемся помочь нашим нынешним православным поверить в свои слабенькие силенки.

Любитель снимает только любимое

– Есть ли у Вас какие-то свои внутренние личностные принципы фотографа?

– Я стараюсь фотографировать людей, которых люблю. Не могу фотографировать на заказ. Если, скажем, кто-то придет и скажет: сфотографируй-ка, мил человек, вон этого епископа или вон ту «новую русскую», я, естественно, этого делать не стану. И вовсе не потому, что такой уж принципиальный. Просто знаю, что ничего путного из этого не получится. Это у профессионалов все и всегда выходит. А нам, любителям, видно, заказано снимать нелюбимое. Так что я даже и не пытаюсь.

– Фотографию делают для того, чтобы сохранить какой-то момент того же самого человека для истории. Получается артефакт. Но в этом мире, как мы знаем, все не вечное и все тленное. Действительно ли важно, чтобы эти фотографии долго сохранялись?

– Вы знаете, я думаю, что вопрос вечности и времени решается гораздо проще, чем мы думаем. Потому что вечность в каждом конкретном мгновении присутствует. И поэтому сохранение фотографий, на сколько они сохранятся, зависит не от нас с вами, а от самой вечности. Если мы прикоснемся к этой вечности, значит она проявится, и этого достаточно. Может, на секунду, на день, на два. Вопрос о сохранности фотографий меня совершенно не беспокоит.

Показать духовность, красоту молитвы невозможно

– Религиозная жизнь каждого человека – это, в принципе, дело интимное, личностное. Сейчас много съемок делают, стараясь отобразить красоту молитвы, красоту богослужения в храме. Вы это снимаете или нет?

– Нет, этого я принципиально не снимаю, потому что я не знаю, как отобразить красоту молитвы. Так же точно я не знаю, как показать духовность. Думаю, что это совершенно невозможно. Нет этих приборов, а делать какие-то монтажи с проявлением каких-то сущностей – это будет просто смешно и глупо. Поэтому я снимаю то, что можно снять. Те люди, которых я снимаю, ничего не играют, да я и не пытаюсь их «завести» на съемку. Что нажили за свою жизнь, то фотоаппарат и фиксирует. Сыграть перед фотоаппаратом практически ничего не возможно. И в этом огромная сила фотоискусства.

Во время выставок в Италии я наконец-то понял, как это действенно. Походив по залу, итальянцы подходили ко мне и через переводчицу говорили: «Вы знаете, на Ваших снимках есть какой-то покой, у Вас сфотографированы люди, которые мудро, спокойно откуда-то смотрят. Такого у нас в Италии уже нет. У нас все теперь как-то быстро, стремительно. Мы потеряли этот покой. Это было у наших бабушек».

Это большая похвала. Мне большего, в общем-то, и не надо. Иностранцы увидели внутренний покой простого русского православного человека, а это – главное. Они поняли, что мы что-то еще такое храним в себе, что они уже потеряли. И потому они уважают нас за это, и будут прислушиваться к нашему мнению, а не только станут смотреть на нас как на потенциальных Буратино, чьи золотые надо срочно прихватизировать, а самих нас любыми правдами и неправдами нужно как можно быстрее подсократить и уничтожить.

С другой стороны, этот покой, это внутреннее достоинство, явно прочитывающееся в глазах православных людей, – большая поддержка для наших сегодняшних, еще не устоявшихся в православной вере сограждан. Помните, святой Серафим (Саровский) говорил: «Стяжи дух мирен, и вокруг тебя спасутся тысячи».

Когда есть в человеке достоинство, этот внутренний покой стяжавшего «дух мирен», страна обязательно устоит, как бы ее ни пытались исподволь растлить и разрушить. Потому что потерянным и соблазненным пока все еще есть к кому и куда вернуться. Их встретят и приютят, их внимательно выслушают и окружат любовью, той тихой, спокойной, бесхитростной и прямой любовью, которой в нашем растерзанном и слишком погрязшем в греховных утехах мире так катастрофически не хватает.

Бомжи – бальзам на раны глобалистам

– Вы следите за фотографическим миром, за фотографами, которые и раньше снимали, и сейчас снимают?

– Раньше больше следил, сейчас мне иногда подсказывают, на что или на кого надо бы обратить внимание. Так что всю фотографическую палитру я себе приблизительно представляю. И западную, и нашу. Недавно мне позвонил один мой старый друг, поэт Владимир Кирвялис из Фастова, и говорит: посмотри, мол, Бориса Михайлова. Он сейчас один из самых известных русских фотографов на Западе. Я заглянул в Интернет и понял, почему он известен. Искусство Бориса Михайлова востребовано на Западе, потому что такой Россию, какой она показана у него, ее просто жаждут видеть.

Все это любование постсоветским распадом личности, бесконечное снимание бомжей, причем, в самых плотских и бездушных сценках, – безусловный бальзам на раны всем так называемым глобалистам. После таких фотографий легко и сладко сказать: «Вот они, русские, докатились; видно, и впрямь, пора изымать у них землю, недра и разделить их между цивилизованными народами ради дальнейшего процветания высококультурного золотого миллиарда».

Думаю, что если бы сам Михайлов отчетливо понимал, в какую грязную игру технологи глобализма его втягивают, то он бы поостерегся множить свои «правдивые» реалистические шедевры. Тем более, что на самом-то Западе это безудержное погружение в бездуховность, в чисто плотское существование и в то, что грядет за ним, местные, западные фотографы показывают намного глубже и сильнее наших.

Скажем, тот же чешский фотомастер Ян Саудек, творящий сейчас в Америке. Прозорливей и трезвей его выявить саму суть выродившегося в плоть постхристианского человека, по-моему, просто невозможно. У него царство плоти, весь этот западный постмодернистический рай бесконечного шопинга и отдыха от духовности доведен до маразма, до торжествующего ничто, причем филигранно выполненного на высочайшем художественном и эстетическом уровне.

Дальше него по лестнице внутреннего распада личности зашел только английский фотомастер Джоэл-Питер Уиткин. Тут уж плотский человек не просто гниет и натуральнейшим образом разлагается, но, даже став трупом, продолжает жить кишащими в нем червями и поблескивающими опарышами.

Только и эта, последняя «правда жизни» еще не предел, оказывается, для «честных» западных фотомастеров.

Так легион американских фотографов-сатанистов за всеми покровами гниющей и разлагающейся плоти еще в середине восьмидесятых прошлого столетия отчетливо разглядел чисто духовные порождения уже из инобытия. Все эти выползшие из животов «чужие», пришельцы из инфернального, натуральные бесы и иже с ними появились вначале как фотографии, и только потом, со временем, перекочевали в фильмы.

Так что, как видим, вся лестница погружения в инфернальное пройдена Западом до конца, до самого дна адова. Нам, русским фотохудожникам, на этом пиру живых мертвецов и бесов места уже не сыщется, как бы кто к этому ни стремился.

Наше дело – совсем в ином.

Внутренне опершись на твердый камень святой и правой веры, мы просто обязаны попытаться приобщиться душой и духом к положительной духовной Жизни с тем, чтобы показать этот путь другим.

Мир ждет от нас этого и ничего другого.

Как любил повторять в своих лекциях о. Герман (Подмошенский): «Весь мир ждет от России спасительного слова о благом Христовом крестоношении, а мы, словно в насмешку над самими собой, пытаемся встроиться в зад летящему в бездну Западу».

Кстати, те же процессы, что в фотографии, происходят и в кино. Там с каждым годом усугубляется все тот же «правдивый» показ распада личности и плюралистическая, постмодернистическая игра в жизнь вместо самой Жизни. Серьезный анализ судеб, становление личности в современном кинематографе практически сведены к нулю, и вслед за потерей духовно-нравственных ориентиров, внутрисердечной опоры в Вечном, исчезает и сам носитель их, человек.
Впрочем, в отличие от фотографии, в кино иногда бывают (или, точнее, бывали в недавнем прошлом) истинные прорывы.

Пазолини, Бергман и Тарковский

– Ингмар Бергман начинал как христианский кинематографист, причем очень чуткий и глубокий. Вспомним его «Девичий источник», например, или «Седьмую печать». Он один из самых любимых моих авторов. Но конечные фильмы, увы, чисто антихристианские: «Фанни и Александр»– просто апофеоз неоязычества, вырвавшегося на волю из жестких, но духовно мертвящих тисков вконец обмерщившегося католичества. То же Андрей Тарковский.

Вначале серьезный поиск религиозных основ, а конечный фильм «Жертвоприношение» уже чистое, ничем не разбавленное антихристианство: попытка плюралистического совмещения в душе отдельного человека торгашески-каинитской молитвы к Господу и неоязыческих практик, в частности, сексуально-безнравственного радения с явною ведьмой Марией.

Пазолини тоже прекрасно начинал. Вначале удивительные фильмы были, а к концу – это просто кошмар какой-то. «Сто дней Содома» – единственный фильм большого серьезного художника, который я так до конца и не досмотрел. Более того, своими собственными руками сломал диск с его записью, чтобы никто из моих знакомых не увидел это кинопособие по растлению малолетних.

Все-таки право было Средневековье, во всяком случае, наше, русское, когда даже в самые страшные минуты бытия народного, в ту же Смуту, например, устремляло взгляд современника не на сгущающуюся внутри и вовне человека тьму, но – в Небо. Как сказал недавно умерший греческий старец Паисий (Афонский): «Человек призван вглядываться в свет. А окружающая свет тьма и без того проявится».

Меня всегда смущало, а как это так выходит, что большой вдумчивый художник, начиная явно со светлых и высоких мыслей, снимая, скажем, «Евангелие по Матфею», вдруг докатывается до «Ста дней Содома»? Ведь это же на глазах у всех проходит целожизненный внутренний процесс. Внешне человек сохраняет порядочность, творит, выступает на кинофестивалях, обменивается мыслями, а внутренне идет страшная духовная деградация.

Без отрыва от крестьянства

Как целожизненный творческий феномен – Фредерико Феллини. По-моему, он единственный режиссер в мире, которому удалось остаться положительно религиозным художником с начала и до конца жизни.

Я много думал, за счет чего удалось Фредерико Феллини остаться положительно религиозным художником до конца жизни? По-моему, он просто все время оставался провинциалом, не отрывался, как многие герои его работ, от глубинных истоков тяжелой народной жизни. В нем до конца сохранялось нечто от итальянского южанина-крестьянина, которому даже в наше постмодернистское время трудно вырастить хороший урожай без искреннего упования на Всевышнего.

Евроинтеграция и коллаж

– Над какими темами Вы сейчас работаете?

– Ближайшая выставочная фотография уже почти доделана. Отталкиваясь от «Ностальгии» Тарковского, –  о вмонтированности русской цивилизации во всемирный культурный процесс – я вписал в руины римского Колизея не ветхую русскую избушку, но конкретных своих знакомых, интеллигентных «продвинутых» верующих людей, все еще думающих по принципу: «Увидеть Париж, и умереть».

Судя по выражению их беззаботных лиц, в Западном Колизее им пока что вполне комфортно. Правда, под ногами у них песок в запекшихся пятнах старинной крови, а вокруг них, на некотором отдалении, ходят, облизываясь, львы. Я назову эту фотографию «Евроинтергация» и посвящу ее Андрею Арсеньевичу Тарковскому.

– Это составная фотография? Коллаж?

– Искусство – по большому счету это всегда коллаж. Чтобы выявить сущность свершающихся событий, художнику приходится выбирать из тысяч явлений одно, идеально выверенное и точное. А для этого он что-то безжалостно отсекает из реально увиденного им в жизни, что-то, напротив, выводит на первый план. Только таким коллажным способом формируется емкий и ясный образ. Важно, чтобы он был духовно точен и концептуально не противоречив по смыслу.

«Просфорня – основа для творчества»

– Не кажется ли Вам, что Вы по большому счету художник-философ, а фотоаппараты и фотографические средства – лишь инструмент для творчества, для достижения той идеи, которую вы задумали?

– Не задумал, а внутренне прочувствовал, осознал. Идет жизнь, и ты понимаешь, что одно явление выписывается в рассказ. Я беру и пишу рассказ. А другое – тянет на коллаж. Тогда я сажусь и клею коллаж. Поэтому говорить – художник я или кто-то еще – лично мне очень сложно. Жизнь идет, и я выбираю лишь инструменты, которые, как мне кажется, могут более точно и адекватно выявить суть свершающихся событий. То беру в руки фотоаппарат, то сажусь за компьютерную клавиатуру, то начинаю клеить черный и красный бархат на грубую мешковину. А при этом еще и работаю на просфорне.

Кстати, просфорня, как бы это странно ни прозвучало, очень сильно мне помогает в творчестве. Потому что она отрезвляет что ли, дает ту меру физического труда и психологического напряжения, при которых я просто обязан учиться элементарным христианским добродетелям; тому же терпению, например, отзывчивости на боль и снисхождению к слабостям окружающих. А это, в свою очередь, отражается и на работе фотографа, да и на всем остальном, естественно. Просфорня – это та, пусть малая, степень благого Христова крестоношения, которая дает возможность смотреть на мир глазами не праздного наблюдателя, но заинтересованного в соборном спасении христианина. Поэтому, возвращаясь к началу нашего разговора, я и считаю, что просфорня – это дар Божий.

Красная машинка Юнис

– Вы много лет снимаете и размышляете. Наверняка, есть более запомнившиеся Ваши снимки, истории, связанные с произведением того или иного кадра. Можете рассказать какие-то интересные случаи?

– В Тверской области, в километрах пятнадцати от города Калязина, в ныне несуществующей деревне Кожино, на родине святого Макария Калязинского, вот уже десять лет живет в небольшой келейке близ развалин храма, в котором покоятся мощи родителей и жены святого, одинокая монахиня Фомаида. Мы с ней дружим; и иногда, приблизительно раз в полгода, встречаемся выпить по чашке чаю и поговорить о жизни. Как-то раз, когда она еще писала духовные стихи, матушка попросила меня перепечатать их на машинке.

Я ответил, что у меня есть бросовая машинка «Юнис» и, если матушка пожелает, я с удовольствием подарю ее ей, в Кожино. Сказано, сделано: я привожу машинку, усаживаю матушку на табурет, у дерева, перед ней, опять же на табурет, ставлю ярко-красную, как помидор, «Юнис»: отхожу, приседаю… И перед тем, как нажать на затвор фотоаппарата, вдруг вижу перед собой удивительную картину в чисто английским стиле: безбрежная даль, луга, синее небо над головой у матушки, красное пятно «Юнис».

Смотрю на эту картину и понимаю, что никогда в жизни ничего более художественно совершенного и цельного я не видел. А то, что передо мной, настоящий шедевр Искусства. Не моего, естественно; но Того, Кто какими-то непонятными и неисповедимыми путями привел меня в это мгновенье в Кожино, надоумил выстроить фотографию и заглянуть в глазок. Внутренне благодарю Его за все то, что пережил до этого: за всю радость и боль, за долгие годы непонимания, почему все идет не так, как бы того хотелось, за свою не сложившуюся судьбу – благодарю и фотографирую.

Корень в «Возвращении»

А вообще-то, все фотографии были для меня по-своему дороги и интересны. Скажем, оформляя постоянную регистрацию в полузаброшенной деревне, в Костромской области, я зашел как-то раз в небольшой деревянный храм и вдруг вижу перед собой удивительную картину: вдали, на стене, Богородичная икона, освещенная сверху неоновой лампой, а перед нею, спиной ко мне, стоит худосочный батюшка в стареньком облачении и две неуклюжие бесформенные старухи.

Одна просто стоит и молится, а другая, припав на колени, в скорбном бессилии опустила руки. Причем, стоит она на коленях точно так же, как написан блудный сын на одноименной картине у Рембрандта.

Я присел и сфотографировал эту сценку таким образом, чтобы две подошвы огромных бабушкиных сапог оказались на переднем плане, а Богородичная икона немного левей и выше покрытой платком головы старухи. Это была моя первая фотография, снятая на православную тему; я назвал ее – «Возвращение». С нее все и началось. И так, слава Богу, пока еще продолжается…

В храме Рождества Христова

В храме Рождества Христова

Алтарник,профессор С.В. Казаков

Алтарник,профессор С.В. Казаков

Арарат

Арарат

Архидьякон Герман

Архидьякон Герман

Двое

Двое

Горельчане

Горельчане

Дьякон Андрей

Дьякон Андрей

Даша

Даша

Дьякон Андрей

Дьякон Андрей

В подвале

В подвале

Время жатвы

Время жатвы

Житейское море

Житейское море

Иеромонах Гермоге

Иеромонах Гермоген

Иоанна мать Марии

Иоанна мать Марии

Дуэт

Дуэт

Дядя Алик с сыновьям

Дядя Алик с сыновьями

Мать монаха

Мать монаха

Монахиня Фомаида

Монахиня Фомаида

Монахиня Соломея

Монахиня Соломея

Протоиерей Валериан Кречетов

Протоиерей Валериан Кречетов

Храм. Начало III тысячелетия

Храм. Начало III тысячелетия

Читайте также:

Фотограф и священник Игорь Палкин: Радость простых вещей, или что заснять на мобильник?

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Удивительная Грузия через объектив аргентинского фотографа

Пабло Феррари приехал в Грузию на три дня, но вот уже скоро пройдет год, а он…

Пасха в картинах и иконах

«Сошествие во ад» и «Воскресение Христово» в отношении образа Пасхи - синонимы.