Из истории Вселенских Соборов

Опубликовано в альманахе “Альфа и Омега”, № 9-10, 11, 12, 13, 14, 15 1996-1997
(материалы к учебному курсу “История Церкви”)
Из истории Вселенских Соборов

Первый Вселенский Собор в Никее

1.

В 321 г. вера Константина сделалась политическим фактором: началась война Константина против его коллеги — язычника Лициния, того самого, с которым он в 313 г. договорился о религиозной терпимости. Однако Лициний изменил свою позицию и вновь начал гонения на Церковь. Константин призвал всех христиан к поддержке и заключил союз с армянами, которые незадолго до того приняли христианство. Лициний был окружен и в 324 г. разгромлен в битве на Босфоре. Константин стал единоличным правителем громадного государства.

Переезд Константина на Восток перенес туда центр тяжести Империи. Более он уже никогда не вернется на Запад. “Первый” Рим, при всем своем авторитете, все больше утрачивал значение: его богатое языческое прошлое стало тем грузом, с которым ему было весьма трудно войти в христианскую Империю, — требовалось время на переосмысление и переоценку. А пока город на Тибре неизбежно стал центром языческой оппозиции.

Константин все больше входил в свою новую религию. Он мечтал съездить в Святую землю и принять крещение в Иордане, однако его надеждам не суждено было сбыться: долгожданные мир и спокойствие не приходили. На Западе продолжались донатистские раздоры, а на Востоке начались острые споры, вызванные вероучительными разногласиями между епископом Александрийским Александром и его пресвитером Арием. Начались они как чисто местное дело, но Арий заручился влиятельной поддержкой вне Египта, и вскоре у Александра появилось множество влиятельных врагов, таких как ученый историк Евсевий, епископ Кесарии Палестинской, и его властный тезка Евсевий, епископ Никомидийский. Именно в этом вифинском городе тогда находилась имперская столица. Восточные епископы разделились на две партии; страсти накалялись. Константину при­шлось отложить свое паломничество и заняться этой проблемой.

2.

К тому времени главные догматы христианства еще не были выражены в точных формулировках, закрепленных церковным авторитетом; еще не существовало общего символа веры и богословы пользовались разными терминологиями. Но почти у всех ранних отцов можно было найти следы субординатизма, что означает неравенство Лиц Троицы, при котором Сын и Дух вторичны по отношению к Отцу.

Свобода, дарованная Церкви Константином, повлекла за собой ряд проблем. В частности, имперская власть требовала формальной ясности в вопросах веры. Единая Церковь должна была служить опорой единой Империи, от которой она получала административную и материальную помощь и которая потому не могла примириться с внутрицерковными раздорами. Империя должна была знать, какая из враждующих церковных группировок является истинной Церковью и какими формальными критериями эта истинность определяется. Определение вероучительных формул и было поиском одного из таких критериев.

Вначале Империи доставил немало хлопот донатистский раскол. Новые проблемы были связаны с именем египтянина Ария.

Церковное положение в Египте было особым. Архиепископ Александрийский (его часто называли папой) пользовался неограниченной властью в своей провинции. Все остальные египетские епископы существовали на положении викарных, так называемых хорепископов. Митрополичья власть Александрии распространялась на Египет, Ливию и Пентаполис.

Очень серьезным было влияние городских пресвитеров, которые избирали нового епископа. Пресвитеры были самостоятельны, как и кварталы города, называвшиеся лаврами (lavra — бульвар, отделявший один городской квартал от другого).

По-видимому и христианские церкви, бывшие центрами для каждого квартала, иногда назывались по их имени. Пресвитеры этих “лавр” по весу и положению были как бы почти епископами. По сведениям, сообщенным бл. Иеронимом, они обладали правом отлучать от Церкви и участвовать в хиротонии своих епископов наряду с епископатом.

Этот пример был использован украинскими автокефалистами в XX в., которые рукоположили своего епископа силами одного священства, без участия епископов. Но даже если считать сообщение бл. Иеронима подлинным, то все равно в Египте участие епископа в епископской хиротонии было необходимым, пресвитеры лишь сослужили ему.

Арий, ливиец по происхождению, был пресвитером в приходской Церкви Βαυκάλις (‘бокал’, кувшин для питья с тонкой шейкой), названной по соответствующему городскому кварталу. Современники описывают его как ученого диалектика, красноречивого проповедника, высокого, худощавого благообразного седовласого старика в скромной простой одежде, чинного и строго поведения. Арий строго придерживался аскетизма и был кумиром многих своих прихожан, особенно женщин, точнее, диаконисс и девственниц, а также грузчиков и моряков, для которых он сочинял песенки богословского содержания.

До 318 г. его православие не вызывало сомнений. По смерти епископа Ахилла он едва не был избран епископом Александрийским вместо Александра; отсюда, возможно, проистекало его враждебное отношение к Александру.

Богословские взгляды Ария отражали влияние и Оригена, и Лукиана. Отправной точкой для его богословствования послужила цитата из книги Притчей (8:22) “Господь созда мя в начало путей Своих”. Арий не верил, что Сын был Одним с Отцом — Первопричиной творения: “Сын, который был искушаем, страдал и умер, как бы Он ни был вознесен, не может быть равным неизменному Отцу, Которого не касаются смерть и боль: если Он отличен от Отца, то Он ниже Его”.

Вначале Александр не обращал внимания на проповеди пресвитера. Но когда Арий открыто заявил, что Троица есть, в сущности, Единица, Александр запретил ему публично высказывать свое учение.

Гордый александрийский пресвитер к такой цензуре не привык и открыто выразил неповиновение. К нему присоединились 700 девственниц, 12 диаконов, 7 пресвитеров и 2 епископа, то есть почти 1/3 всего александрийского клира.

Партия Ария начала агитацию за пределами александрийской Церкви. Сам Арий отредактировал свое вероучение в виде письма к епископам Малой Азии, то есть в Никомидию (фактическую столицу), где сидел Евсевий — вождь всей партии “лукианистов” — ариан. В письме епископов просили поддержать Ария и написать со своей стороны Александру, чтобы тот снял запрет.

Евсевий использовал все свое влияние при дворе, чтобы поддержать Ария. К Александру Александрийскому посыпались письма в защиту Ария. В ответ Александр созвал в 323 г. собор, на котором Арий и его единомышленники были осуждены и отлучены от Церкви.

Арий пожаловался Евсевию: “Так как мы говорим, что Сын не есть ни Нерожденный, ни часть Нерожденного (ни в каком случае), ни взят от лица предсуществовавшего, но что Он начал быть прежде времен и веков, по воле и намерению Отца как Бог Совершенный, как Единственный, Непреложный; что Он не существовал раньше того, как был рожден или сотворен, или основан, ибо Он не был нерожденным, — вот за что нас преследуют”.

Евсевий собрал собор своих единомышленников и покорных ему епископов в Никомидии. Собор постановил, что Арий отлучен ошибочно, и обратился с просьбой к Александру пересмотреть решение своего собора. Решения обоих соборов были разосланы по всей Империи.

Тем временем в Александрии Арий и его последователи пользовались полной свободой, а Александр и Церковь были притесняемы. Происходила форменная травля епископа Александра: подкупленные проститутки на углах кричали о своей связи с Александром и т. п. Александр также рассылал свой обвинительный томос против Ария на подпись широких кругов епископата.

Константин, к 324 г. победивший Лициния и прибывший в Никомидию, весьма не одобрил всего этого скандала; больше всего он желал сохранить мир в Империи, а догматического смысла спора не понимал.

Константин направил письма епископу Александру и Арию, призывая их прийти к согласию и примириться. Текст его довольно характерен для отношения Константина к Церкви: “О благое и божественное провидение! Как жестоко поразила мой слух или, точнее, самое сердце весть, что вы, через которых я надеялся дать исцеление другим, сами имеете нужду в гораздо большем излечении… Ведь это же пустые слова, споры по ничтожному вопросу. Для умственной гимнастики специалистов может быть и неизбежны такие споры, но нельзя же смущать ими слух простого народа. Виноваты оба: и Александр и Арий. Один задал неосторожный вопрос, другой дал необдуманный ответ. (Далее император советует брать пример благоразумия — как надо спорить — с языческих философов, которые хотя и разногласят иногда, но все-таки не разрывают общения друг с другом)… А если так, то не гораздо ли лучше вам, поставленным на служение Великому Богу, проходить это поприще с единодушием? …Возвратите мне мирные дни и спокойные ночи. В противном случае мне не останется ничего другого, как стенать, обливаться слезами и жить без всякого покоя. Пока люди Божии — говорю о моих сослужителях — взаимно разделяются столь неоправданной и гибельной распрей, могу ли я быть покоен в душе своей?”

Письмо повез в Александрию советник Константина по церковным вопросам епископ Осий Кордубский. Свт. Осий стал исповедником в Диоклетианово гонение; свою кафедру он занимал до смерти в 359 г. Он был главным советником Константина в суде над донатистами, произведя глубочайшее впечатление на императора своей духовностью и мудростью, и с тех пор стал его постоянным советником.

В Александрии Осий встретился со всеми сторонами и убедился в важности спора и в правоте Александра. Наверное, в этих переговорах играл роль и молодой диакон Александра Афанасий.

Потом свт. Осий направился в Сирию, чтобы проверить причины поддержки Ария другим влиятельным епископом Евсевием Кесарийским (будущим церковным историком) и его сторонниками. В Антиохии состоялся собор, на котором председательствовал Осий. На нем Евсевий Кесарийский и его единомышленники были запрещены в служении до рассмотрения их дела предстоящим великим святым собором в Анкире.

Отцы собора называют Сына “воистину порождением, порождением по преимуществу”, “образом Отца во всем” и “по природе непрелагаемым (то есть нравственно неизменяемым), как и Отец”.

3.

Итак, великий и святой собор планировался в Анкире. Однако Константин, по рассмотрении, перенес место его проведения в Никею, поближе к своей резиденции в Никомидии, чтобы иметь возможность лично контролировать ситуацию.

Таким образом состоялся Первый Вселенский Собор. Епископы были созваны на него императорским указом весной 325 г. Прогоны, почтовые лошади, — все это было бесплатно предоставлено епископату Империей. Константин звал всех: приглашались не только делегаты из Империи, но и заграничный епископат из Сирии, Армении, с Кавказа, из Персии. К тому времени соборная практика уже была всеобщим правилом, но то были соборы местные: в Африке, в Александрии, в Сирии, в Азии. Даже соседние области, например, Египет и Антиохия, ни разу не собирались вместе.

Вообще это было первое собрание такого рода в истории. Единство Римской империи было весьма умозрительным понятием, и ее представители с разных концов ни разу не собирались вместе, не совещались, не съезжались, почти даже не знали друг друга. Мысль о всеобщей личной встрече, о некоем светском культурном “соборо­вании”, была им чужда.

Только Христианская Церковь, переросшая уровень двух миров — иудаизма и эллинизма, — породила и осмыслила саму идею всеобщности, вселенскости, всемирности человеческой истории, сознательно оттолкнувшись от всех обветшавших местных национализмов. “Нет ни эллина, ни иудея, но все и во всем Христос”. Константин потому и стал “Великим”, что эта идея пленила его. Закладывая в основу перерождаемой Империи новую религиозную душу, он творил историческое дело выше дела самого Августа. Рождалась подлинная вселенскость, которую осознал не епископат, а римский император. Церковь приняла из рук Империи эту форму соборности и начала пользоваться ею с полной готовностью, опираясь на силу и технику государственного механизма.

Константин не сразу пришел к этому осознанию роли соборности. Его попытка залечить донатистский раскол путем “челночной дипломатии” не удалась, и он должен был созвать епископский собор в Арле, чтобы справиться с этой задачей. Наученный этим опытом, он, чтобы разобраться с арианством, созвал собор епископов со всего мира. Сама идея созыва главой государства собора Христианской Церкви была совершенно беспрецедентной. Константину пришлось скопировать всю процедуру со старых сенатских правил. Он или его представитель действовали как princeps или консул, который председательствовал на Соборе и играл роль посредника между сторонами, в то время как римский епископ — как primus inter pares — или его представитель имел принадлежащее princeps’у право голосовать первому. Однако от императора как от председательствующего не требовалось соблюдения нейтралитета. Он мог вмешиваться в споры и доводить до внимания сторон свое мнение. Практика эта также началась на Никейском Соборе, где Константин предложил слово ὁμοούσιον и приложил все усилия, чтобы оно было принято епископами; затем как глава государства он счел своей задачей добиться проведения в жизнь и исполнения всех решений Собора.

4.

Запад на приглашение императора откликнулся вяло. Римский папа Сильвестр прислал двух пресвитеров в качестве своих легатов. Кроме них и Осия Кордубского с Запада прибыло лишь 4 делегата (в том числе Цецилиан Карфагенский и один епископ из Галлии).

С Востока из-за границы Империи прибыли: по одному епископу из Питиунта (Пицунды) на Кавказе, из Босфорского царства (Керчи), из Скифии, два делегата из Армении и один из Персии. Множество исповедников прибыло с Кипра, в том числе и св. Спиридон Тримифунтский. Вопреки житийной истории, у нас нет сведений о присутствии на Соборе свт. Николая из Мир Ликийских.

Полного списка участников и протокола заседаний не сохранилось. Однако резолюция, решение и постановление собора были точно сформулированы и подписаны.

Соборный епископат пробыл на казенном содержании с конца мая до конца августа. За это время и состав участников, и их количество, естественно, изменялись, поэтому сведения о количестве участников разноречивы: по свидетельству очевидцев, от “более 250” до “более 300”. По общепринятой традиции считается, что всего на соборе было 318 делегатов. В списках, которые дошли до нас, содержится до 220 имен епископов.

Константин поручил председательство на Соборе Евстафию Антиохийскому. Император оказал особое почтение исповедникам, лично встречая каждого из них у дверей и лобызая его. Собор открылся 20 мая, 19 июня было принято главное постановление, а 25 августа состоялось торжественное закрытие — банкет в честь 20-летнего юбилея царствования Константина. На нем Евсевий Кесарийский произнес похвальную речь Константину.

Вначале Константин произнес вступительное слово на латыни — официальном языке Империи: “Не медлите, о други, служители Божии и рабы общего нашего Владыки Спасителя! Не медлите рассмотреть причины вашего расхождения в самом их начале и разрешить все спорные вопросы мирными постановлениями. Через это вы совершите угодное Богу и мне, вашему сослужителю”. Потом начались жаркие прения, в которых император принял деятельное участие. Евсевий пишет: “Кротко беседуя с каждым на эллинском языке, василевс был как-то усладителен и приятен. Одних убеждая, других усовещавая, иных, говорящих хорошо, хваля и каждого склоняя к единомыслию, василевс, наконец, согласил понятия и мнения всех о спорных предметах”. Константин также намекнул, что он хотел бы увидеть оправдание своего друга Евсевия Кесарийского, взгляды которого он полностью разделяет. Однако это не означало поддержки императором арианства. Арий и его сторонники выступали очень смело, рассчитывая на благосклонность императора, православные с жаром возмущались. Наконец Евсевий Кесарийский, жаждавший оправдания, выступил с компромиссным предложением воспользоваться в качестве соборного вероопределения текстом знакомого всем крещального символа.

Константин выслушал это предложение благосклонно и как бы между прочим предложил добавить всего лишь одно словечко — ὁμοούσιος (единосущный) и еще ряд незначительных поправок. Очевидно, что слово это подсказал ему свт. Осий Кордубский, предварительно договорившись с еп. Александром Александрийским и его диаконом Афанасием.

Звучит никейское определение так: “Веруем во Единого Бога, Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого. И во Единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, рожденного от Отца, Единородного, то есть из сущности Отца, Бога от Бога, Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, через Которого все произошло как на небе, так и на земле. Нас ради человеков и нашего ради спасения сошедшего и воплотившегося, вочеловечившегося, страдавшего и воскресшего в третий день, восшедшего на небеса и грядущего судить живых и мертвых. И в Святого Духа”. Заканчивалось определение анафематизмом: “А говорящих, что было время, когда не было Сына, или что Он не был прежде рождения и произошел от не-сущего, или утверждающих, что Сын Божий из одной ипостаси или сущности, или создан, или изменяем — таковых анафематствует кафолическая Церковь”. Мы видим, что никейское определение еще отличается от нашего Символа веры.

Поразительно, но 218 из 220 епископов подписали его. Два ливийских епископа, которые не подписали, сделали это скорее всего из-за 6-го канона Собора, подчинившего их Александрийскому патриархату.

Кроме доктринального вопроса, Никейский собор привел к единообразию вычисление даты празднования Пасхи. Была проведена календарная реформа, так как со времени Юлия Цезаря календарь “отстал” на 3 дня. Было постановлено, что Благовещение всегда должно праздноваться в весеннее равноденствие — 25 марта.

Кроме этого, были приняты решения в связи с Мелетианским расколом в Египте и 20 канонов относительно церковной дисциплины. Это так называемые канонико-практические постановления об отношении Церкви к членам разных еретических учений и сект, о приеме “падших”, а также о епископах: им были запрещены перемещения с кафедры на кафедру; уточнялось, что епископ должен быть хиротонисан епископами своей провинции (если возможно) числом не менее трех; хиротония могла быть заблокирована властью митрополита (епископа главного города провинции — метрополиса).

Три епископа (Рима, Александрии и Антиохии), традиционно пользовавшиеся некоей властью за пределами своей провинции, получили подтверждение этих своих прав. Рим получил права на Южную Италию; Александрия — на Верхний Египет и Ливию. Четкие границы антиохийского влияния не были определены. Отдельным каноном особый почет был предоставлен Иерусалиму — матери всех Церквей, однако митрополичья кафедра осталась в Кесарии Палестинской.

Арианские споры после никейского собора (I)

1.

В Никее епископы подписали Символ Веры почти без раздумий, вместе со словами “Единосущного Отцу”. Новая формулировка была принята практически без споров и обсуждений, почти между делом. Подписали его даже оба Евсевия (Никомидийский и Кесарийский). Позднее некоторые епископы спохватились, что, пожалуй, совершили ошибку. Согласно легенде, многие из них, подписывая, добавляли в спорное слово букву “йота”: ομοιούσιος, существенно изменив смысл термина: вместо “единосущного” выходило “подобосущного”. Но сказано ведь, что ни одна йота из закона не пройдет. Не прошла и эта уловка.

Единосущие казалось сомнительным по двум основным причинам:

1) Оно вводило в соблазн простых верующих, так как было единственным небиблейским словом в Символе Веры.

2) Единосущие было осуждено на Антиохийском Соборе 268 г. как модалистский термин в учении Павла Самосатского.

Тогда, в III в., следуя Оригену, многие говорили, что Бог существует в трех Ипостасях (ὑπόστασις). Однако в Аристотелевой терминологии греческое слово “ипостась” означало некие качественные свойства, как и сущность (οὐσία). Поэтому единосущие для многих предполагало, что три божественных Ипостаси имеют лишь относительное значение и представляют собой всего лишь различные способы (модусы) выражения одной и той же сущности, — иными словами, это был чистый модализм.

С другой стороны, на латынь слово ὐπόστασις переводилось как субстанция (substantia), что значило ровно то же самое, что и οὐσία — ‘сущность’. (Слово essentia вошло в употребление лишь в XII–XIII вв. с началом схоластического богословия).

Поэтому неудивительно, что для западных богословов учение о трех ипостасях было равносильно учению о трех сущностях, то есть звучало как недвусмысленное троебожие (тритеизм). Поэтому западное духовенство всегда стояло за единосущие.

Следовательно, тут основным был терминологический вопрос. Термины требовали прояснения, чтобы можно было проповедовать богословие и по-гречески и на латыни и в то же время избежать как модализма, так и троебожия.

После Никейского собора восточные епископы почти единогласно отвергли единосущие. Но не стоит винить их всех в арианстве. Действительно, требовалось много времени и пояснений, чтобы термин был понят в православном смысле и принят. Однако западные богословы, плохо разбиравшиеся в этих тонкостях, не могли вникнуть в восточные проблемы и, продолжая придерживаться православной никейской веры, считали всех, не принимающих ее, чистыми арианами.

2.

Таков был фон развернувшихся событий. Их главным героем стал свт. Афанасий Александрийский (293–373). Родился свт. Афанасий в Александрии в христианской семье. Он получил хорошее образование, хотя и не изучал философии. В молодых летах предавался самому строгому аскетизму. В 319 г. он был посвящен в диаконы епископом Александром Александрийским, в диаконском сане участвовал в Никейском соборе. После смерти Александра (326 г.) был избран его преемником, после чего занимал епископскую кафедру 47 лет, из которых 15 провел в изгнании.

Свт. Афанасий был человеком необычайно цельного и героического характера. Он всю свою жизнь положил на борьбу с арианской ересью, однако, не будучи тонким дипломатом, он не желал признать, что термин “единосущие” смущал многих своей двусмысленностью и потому нуждался в дополнительных разъяснениях. Для него “едино­сущие” было боевым кличем, от которого зависела судьба Православия и в конечном итоге — наше спасение, ибо если воплотился не Бог, а тварь, то трагический разрыв между Творцом и творением не был преодолен.

Ключ к богословской системе свт. Афанасия (так же, как и у Оригена) — его учение о сотворении мира. По Оригену творение есть проявление самой сущности Бога. Бог не может не творить. Творимые им разумные твари находятся в вечном общении с Творцом. Главная слабость системы Оригена — его отрицание времени (время в системе Оригена лишь иллюзия). И тварь и Бог лишаются истинной свободы, они вечно привязаны друг к другу, как бы скованы одной цепью.

Свт. Афанасий различает божественную природу (φύσις) и волю (θέλημα). По Своей природе Бог — Отец. Он рождает Сына, Он посылает Святого Духа. Но сотворение мира происходит по всеблагой воле Бога. Теоретически Бог мог бы и не творить мира, но Он не мог не родить Сына. Творение существует по воле Бога, но и само по себе. Бог сотворил мир и человека — центр и венец творения — с определенной целью, однако грехопадение отклонило его от этой цели. В мир вошли смерть и тление — мощная космическая реальность, воцарившаяся здесь.

Спасение для свт. Афанасия — не просто прощение грехов, а избавление мира от смерти и тления. Это не спекулятивная проблема, как для Оригена, а вопрос жизни и смерти. Тварный мир — настоящий, живой и потому драгоценный в глазах Бога. Смерть можно победить изнутри ее же оружием — смертью воплощенного Бога. Ради этого происходит Боговоплощение, которым превозмогается власть смерти, уничтожается тление.

Достижение нетленного состояния, обожение — это подлинная цель человеческой жизни. Ключевая фраза свт. Афанасия, необходимая для того, чтобы понять его взгляды: “Бог стал человеком, чтобы человек мог стать богом”. Бог воспринял плоть, чтобы мы могли стать носителями Духа.

Сражаясь с арианством за единосущие, свт. Афанасий отстаивал самый смысл, самое существо христианства. Воплощение, смерть и воскресение Христа принесли миру спасение. Отрицая единосущие Христа Отцу, арианство угрожало разрушить самые сущность и основание христианской веры: человечество нуждается в спасении, но спасение возможно только от Бога, потому Христос — и Человек и Бог; иначе мы не спасены.

Свт. Афанасий твердо знал, что только отстояв единосущие, можно отстоять чистоту христианской веры. Для него это был вопрос жизни и смерти, поэтому он не вдавался в богословские тонкости — не до этого было. Отсюда некоторая терминологическая путаница в его творениях. Например, он употреблял как синонимы ὑπόστασις и οὐσία, что осложняло проблему. Но надо отдать должное свт. Афанасию: в нужный момент он сумел проявить гибкость и понять, что дело не в терминах, а в вере.

Великий александриец не дожил до Константинопольского собора 381 г., но в конце своей долгой жизни он знал о каппадокийских богословах, которые объяснили и выразили никейскую веру так, что она стала приемлемой для большинства восточных богословов.

3.

Во время жизни Константина никейское вероисповедание осталось неоспоримым критерием правой веры. Однако друзья Ария смогли вернуть многие позиции, утраченные летом 325 г. Главным образом им это удалось благодаря хитрой политике царедворца-епископа Евсевия Никомидийского.

Евсевий подписал Никейское определение, но уже через месяц принял Ария в евхаристическое общение в Никомидии во время процесса аппеляции. Константин, узнав об этом, тут же отправил в ссылку и Евсевия. Однако тот вскоре вымолил себе прощение и вернулся, поняв, что нужно действовать иначе. Нужно было устранить трех главных никейцев: епископов Евстафия Антиохийского, Афанасия Александрийского и Маркелла Анкирского.

Легче всего оказалось справиться с Евстафием Антиохийским — он имел несчастье поссориться с Еленой, матерью Константина, на ее пути в Иерусалим. Дальше убрать его было делом техники. В 326 г. он был низложен собором в Антиохии и отправлен в ссылку, откуда уже не вернулся.

Афанасий Александрийский оказался куда более крепким орешком. В 328 г. он был избран архиепископом Александрийским, а вскоре получил письмо от императора о том, что Арий согласился подписать Никейское определение (правда, с небольшими поправками и оговорками) и должен быть возвращен в общение с александрийской Церковью. Афанасий отказался и, когда его вызвали “на ковер” к Константину, настолько впечатлил императора своими личными качествами, что тот отпустил его с миром и более не требовал восстановления Ария.

Тогда Евсевий пошел другим путем: в Египте все еще продолжался мелетианский раскол. Ариане подкупили мелетиан, и те стали пачками слать жалобы на Афанасия во все инстанции. Были среди них самые абсурдные: что Афанасий посылал золото каким-то бунтовщикам, что он убил мелетианского епископа Арсения, а руку его отрезал и приберег себе для колдовства (самого Арсения клеветники спрятали в дальнем монастыре). Афанасию несколько раз удавалось убедить Константина в своей невинности, и тот всякий раз писал ему благосклонные письма. Но невольно за свт. Афанасием утвердилась репутация смутьяна, чего Константин, более сего ценящий мир и спокойствие, не мог выносить.

В 335 г. в Тире собрался собор, который низложил свт. Афанасия даже несмотря на то, что он привез туда живого Арсения, якобы убиенного им, и несмотря на то, что Арсений продемонстрировал всем собравшимся обе свои руки. Не дожидаясь осуждения, Афанасий бежал на груженой лесом барже и прибыл в Константинополь — добиваться справедливости у императора. Однако Евсевий нашел свидетелей, утверждавших, что Афанасий призывал к забастовке грузчиков в Александрии, что сорвало бы поставки хлеба в Константинополь. Константин потерял терпение и сослал Афанасия в Трир. Тут важно отметить, что против Афанасия никогда не было принято никаких доктринальных обвинений, а только дисциплинарные.

Третьим вождем “никейской” партии был Маркелл Анкирский — участник Никейского собора, убежденный антиоригенист. Он воевал против “разделения” Бога на три ипостаси. Для него важнее всего было единство Бога в смысле библейского богословия, а не Платона или Оригена. Ему был присущ определенный библейский фундаментализм, который его и подвел. Его любимая цитата: “Когда же все покорит Ему [Сын Отцу], тогда и Сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем” (1 Кор 15:28). Отсюда Маркелл выводил, что различия между Сыном и Отцом временны и в конце веком исчезнут. Таким образом учение Маркелла можно назвать своего рода историческим модализмом.

В 335 г. Константин пригласил всех восточных епископов принять участие в освящении храма Воскресения Господня в Иерусалиме (Гроб Господень), на котором он также намеревался отметить 30-летие своего императорства и примирение со всеми арианами. Маркелл отказался, был обвинен в ереси и неуважении к императору, и в начале 336 г. был низложен Константинопольским собором и сослан.

Приблизительно в это время умер Арий. Смерть его покрыта туманом. Он был покинут и забыт всеми. Он написал письмо Константину, жалуясь, что он стар и болен, и что все его влиятельные и сильные друзья, такие как Евсевий Кесарийский, оставили его. Константин великодушно постановил вернуть его из ссылки и принять в общение в Константинополе. Но непосредственно перед восстановлением евхаристического общения с Церковью Арий внезапно умер. Лет через 20 после этого свт. Афанасий рассказал историю о том, как патриарх Константинопольский Александр молился о том, чтобы Господь не допустил Ария к причастию, и как Арий, направляясь в церковь, вдруг умер постыдной смертью в отхожем месте. Но, как бы там ни было, фактически Арий умер задолго до своей физической смерти. О нем все забыли и он более ничего не значил.

Вскоре после этих событий скончался император Константин. Незадолго перед своей смертью на Пятидесятницу 337 г. Константин был крещен Евсевием Никомидийским. В гробу он лежал в белой крещальной рубахе. Похоронили его в построенном им городе — Константинополе — в храме 12 апостолов, где находились символические гробницы 12 учеников Христовых с их мощами. Отсюда и происходит его почетный титутл — равноапостольный; в дальнейшем его стали присваивать просветителям народов: св. Нине, просветительнице Грузии, свтт. Кириллу и Мефодию, учителям славян, свтт. благоверным князю Владимиру и княгине Ольге, крестившим Русь, и т. д.

4.

Константин планировал, что Империя вновь станет тетрархией, как во время Диоклетиана. Он разделил ее между своими тремя сыновьями и племянником. Однако армия отказалась принять этот план, начался бунт, в ходе которого были убиты все родственники Константина мужского пола, кроме двух маленьких мальчиков — Галла и Юлиана. Три сына Константина разделили империю между собой. 21-летнему Константину II достался Запад, 16-летнему Констанцию — Восток и младшему — 15-летнему Констансу — Центр (Италия и Северная Африка). В 340 г. разразилась война между Константином II и Констансом, Константин был убит, и Констанс стал западным императором. В 350 г. он был убит узурпатором Магнентием. Констанс был православным, Констанций — арианином.

Летом 337 г. сосланные Афанасий, Маркелл и другие попытались вернуться на свои кафедры, однако Евсевий Никомидийский, переехавший к тому времени в Константинополь и имевший громадное влияние на Констанция, назначил на их кафедры новых епископов и организовал такую травлю, что они вынуждены были бежать.

В 340 г. они прибыли в Рим, где папа Юлий (337–52) принял их в евхаристическое общение, созвал собор и полностью оправдал. Это поставило серьезную проблему: в глазах восточных епископов Афанасий и Маркелл были соборно осуждены. Какое право имел папа их принимать? Папа утверждал, что его кафедра имеет право действовать как высший апелляционный суд. На Востоке это утверждение было абсолютно неприемлемым. Афанасий и Маркелл со своей стороны говорили, что их соборное осуждение было неправомочным, так как их обвинители сами были еретиками, что, естественно, также не признавалось восточными епископами.

6 января 341 г. император Констанций созвал на собор в Антиохии 97 восточных епископов. Они отвергли обвинение в арианстве: “Нас называют «арианами», как будто мы, епископы, пошли за пресвитером Арием. Ничего подобного! Наоборот, он, Арий пришел к нам и мы, исследовав его веру, приняли его в общение с нами. Мы не держимся никакой иной веры, кроме преданной от начала”.

За этим заявлением следует вероизложение, в котором главная формула такова: “И во единого Сына Божия, единородного, сущего прежде всех веков и со-сущего (то есть и единосущего — συνόντα) родившему Его Отцу”. Специально против Маркелла Анкирского были направлены следующие слова: “Он пребудет Царем и Богом вовеки”.

Смысл этого определения был таков: мы принимаем любую веру, кроме слова “единосущный”, дающего свободу таким еретикам, как Маркелл. Епископы также вынесли определение, что Рим не может быть судьей решений на Востоке и что западные соборы не могут изменять решения восточных соборов. Конечно, они глубоко уважают Рим за сохранение апостольского Предания, но ведь апостолы пришли в Рим с Востока. Наверное, все-таки Рим уважается прежде всего из-за важности самого города. Конечно, их уважение к римскому престолу было бы намного выше, если бы там не был принят в общение Маркелл — явный для них еретик. Интересно, что, несмотря на осуждение свт. Афанасия, решения Антиохийского собора вошли в наше каноническое право.

Итак, арианские споры вышли за рамки чисто доктринальных. Впервые серьезно проявились разногласия между Востоком и Западом: Восток не принимал римских претензий на власть и презирал богословские способности латинян, подозревая их в наивном модализме. Запад не верил грекам, считая их слишком хитрыми и подозревая их в тритеизме (три substantiae). К тому же латинянам не нравился тот факт, что восточную политику направлял Евсевий Никомидийский/Константинопольский, известный на Западе как ярый арианин: покуда он оставался у власти, как бы восточные ни отрекались от арианства, веры им не было.

Восточные епископы могли бы долго продержаться против западных требований, но обстоятельства изменились. Зимой 341–42 г. умер старый интриган Евсевий. В Константинополе оказались два враждующих епископа, а партия Евсевия осталась без лидера. После 340 г. Констанс, единовластный правитель Запада, стал оказывать давление на Констанция, чтобы тот сделал своих епископов более сговорчивыми.

Оба императора созвали собор в Сердике (София) в 342/3 гг., однако он тут же раскололся на два лагеря, которые заседали отдельно и анафематствовали друг друга. Греческая половина собора опубликовала новую вероисповедную формулу с анафемой против Ария и хорошо составленную пасхальную таблицу, а латиняне — свод канонов, призванных дисциплинировать и чрезмерно честолюбивых епископов-индивидуалистов. На соборе был принят и канон, согласно которому епископ Римский может назначить судей для повторного рассмотрения дел апеллирующих к нему епископов, низложенных в своих провинциях. Это — единственно соборное постановление о каких-либо внетерриториальных правах Рима. К сожалению, западный собор также опубликовал наивный богословский манифест, оправдывающий восстановление Маркелла Анкирского, и низложил двух епископов — Валента Мурсийского и Урсакия Сингидунского (Белградского) — личных учеников Ария во время его ссылки, перебежавших с Западного на Восточный собор; они были осуждены как “безбожные и неопытные юнцы”. Однако западный манифест невольно покрывал модализм, и свт. Афанасий, уже разобравшийся в Маркелле, весьма жалел о его публикации.

Однако оба императора приложили максимум усилий к достижению мира. Стороны пошли на компромиссы: Восток согласился принять Афанасия, а Запад отказался от поддержки Маркелла. Урсакий и Валент покаялись и вернулись на свои кафедры.

Афанасий, наученный горьким опытом, заставил Константинополь послать себе троекратное письменное приглашение и лишь тогда, в 346 г., вернулся в свой город, где был с триумфом встречен толпами александрийцев. В этот раз он пробыл на своей кафедре 10 лет — самый долгий период в своей жизни.

5.

Однако в 350 г. Констанс был убит в Галлии узурпатором Магнентием. Констанций начал против того войну и разбил его возле Мурсии. Урсакий и Валент вновь переметнулись на арианскую сторону. Оба были совершенными циниками: когда Констанций 28 сентября 351 г. давал решающий бой Магнентию под Мурсией, Валент, чья кафедра была в городе, расставил повсюду своих агентов, и когда Констанций стал одолевать, послал ему донесение о пришедшем к нему во сне откровении о его грядущей победе. Тот был потрясен. Таким образом оба проходимца получили громадное влияние на императора.

Констанций и его советники понимали, что для низвержения Афанасия нужно подорвать его поддержку на Западе. Это было не слишком трудно, так как многие тамошние епископы имели самое приблизительное представление о происходящем на Востоке. Например, такой выдающийся западный богослов, как св. Иларий Пиктавийский (Пуатье) заявил, что был епископом много лет, прежде чем услышал о Никейском определении.

На двух соборах, в Арле (353) и в Медиолане (355), Констанций вырвал у западных епископов осуждение свт. Афанасия. Медиоланским собором руководили Урсакий и Валент. Император, по преданию, тайно присутствовал на заседании и слушал прения из-за занавеса. Известно, что когда епископы утверждали неканоничность заочного обвинения, Констанций взорвался, выбежал из своего укрытия и, ударив своим мечом плашмя по столу, закричал: “Моя воля — вот для вас канон!”. Свт. Афанасий в конце концов был осужден. Несколько епископов, отказавшихся подписаться под осуждением, были отправлены в ссылку, в том числе Люцифер Каларский (Сардиния), Иларий Пиктавийский и Либерий, папа Римский.

Теперь можно было заняться Афанасием. В феврале 356 г. с помощью военной силы на Александрийскую кафедру был помещен арианин Георгий. Свт. Афанасий бежал в пустыню, где его укрыли его друзья-монахи, и разразился оттуда целой серией памфлетов против Констанция и его арианских советников. Тогда же он написал ряд богословских работ и житие св. Антония Великого.

Теперь, изгнав свт. Афанасия, ариане, казалось, полностью победили. Правда, в Александрии произошел срыв, и Георгий через 18 месяцев должен был бежать из города: народ не хотел другого епископа, кроме свт. Афанасия.

В Антиохии правил арианин Евдоксий — ученик вольного философа Аэция, радикального арианина, утверждавшего, что Сын неподобен (аномиос) Отцу. Последователи Аэция стали называться аномеями.

Однако победа стала для ариан пирровой. Увидев, куда зашло дело, восточные епископы опомнились. Опасность арианства стала очевидной для большинства из них. Медленно начался обратный процесс.

Епископы, придерживающиеся омиусианской позиции, постепенно “выздоравливали”. Их лидером стал епископ Василий Анкирский, достаточно опытный в дипломатическом отношении человек. Василию удалось перехитрить Валента Мурсийского и убедить Констанция, что только формула “омиусиос” может сохранить единство Церкви и правую веру. Папа Римский Либерий подписался под формулой Василия и вернулся из ссылки.

В течение года Валент и Василий боролись за императора. Валент выдвигал формулу, что Сын “подобен” Отцу во всем, но без слова “сущность”. Василий выступал против этой арианской формулировки.

В 359 г. Констанций решил провести Великий Вселенский собор Востока и Запада. Для удобства он разделил собор на две части: для Запада в Ариминиуме (Римини) и для Востока в Селевкии. Это разделение ослабило позиции Василия: Валенту и Урсакию удалось подчинить Западный собор своей воле, а на Востоке ариане Евдоксий Антиохийский и Георгий Александрийский перевесили Василия.

В 360 г. Евдоксий был переведен из Антиохии в Константинополь. На соборе, посвященном освящению храма Св.Софии, он торжественно провозгласил, что Сын “подобен” (ὅμοιος) Отцу, — без дальнейших пояснений. Его последователи стали называться партией “омиев”. Как написал блаженный Иероним, “мир застонал, обнаружив себя арианским”.

Внешне мы видим почти полную победу арианства, за исключением разве что Аэция, не согласившегося признать даже, что Сын подобен Отцу, и сосланного. В ссылку были отправлены не только Афанасий, но и многие другие.

Противникам арианства постепенно стало ясно, что самой по себе приверженности к старому мало; нужно новое богословие, объясняющее ошибочность арианства. Лидером нового богословия стал Василий Анкирский. В Риме обратился в никейское христианство неоплатоник Марий Викторин. Его сочинения заставили восточных богословов больше уважать умственные способности западных. В 360 г. великий Афанасий, всю жизнь боровшийся за ὁμοούσιος, понял, что он и Василий отстаивают одно и то же, и предложил ему союз, даже при условии, что Василию с друзьями трудно пока принять ὁμοούσιος:

“К тем, кто принимает никейскую веру, но сомневается относительно омоусиос, не должно относиться как к врагам. Мы обсуждаем этот вопрос с ними, как братья с братьями: они имеют в виду то же, что и мы, и мы спорим лишь о словесных формулах”.

По мнению многих, эти слова — высшее достижение свт. Афанасия. Его сближение с партией Василия означало уже несомненную победу Православия, однако до нее оставалось еще 20 лет, пока на Восточный престол не взошел император, поддержавший Православие.

А пока наступила трагическая интерлюдия, связанная с именем племянника Константина Великого, Юлиана (361–63).

Арианские споры после никейского собора (II)

1.

Последняя, окончательная стадия арианских споров отмечена появлением новых людей и новых проблем.

Свт. Афанасий скончался в 373 г., скорее всего пережив всех участников Никейского собора. В последние 15 лет его жизни его роль переменилась — он стал не непримиримым борцом, но мудрым старцем, пользующимся всемирным уважением и почитанием. Новое поколение богословов обращалось к нему за советом, и хотя его словарь принадлежал уже прошлому, его ответы пользовались непререкаемым авторитетом.

Юлиан амнистировал всех сосланных, рассчитывая, что христиане окончательно перегрызутся между собой и уничтожат друг друга. Но вышло иначе: освободившись от давления арианствующей императорской власти, Церковь стала стремительно выздоравливать.

Афанасий вернулся из ссылки в феврале 362 г. и был торжественно встречен народом, за несколько месяцев до этого растерзавшим его преемника — арианина Георгия Каппадокийца. Правда, из-за гонений Юлиана Афанасий вскоре вынужден был опять скрыться, но на сей раз ненадолго.

Аномеи (неподобники, крайние ариане) также возвратились, и Аэций — старый друг Юлиана — был даже поставлен в епископы. Юлиан наградил его богатым поместьем.

Вернувшиеся из ссылки старые омиусиане во главе с Василием Анкирским и Георгием Лаодикийским продолжили уточнение своих позиций. В частности, они впервые попытались выразить разницу между усией и ипостасью: “Ипостась — это существенные и реально сущие свойства Лиц”. Чуть позднее этой наработкой воспользуются великие каппадокийцы, использовавшие термин ипостась для определения Самих Лиц.

Свт. Афанасий созвал в 362 г. в Александрии собор, на котором был закреплен союз с омиусианами. Никейский символ был подтвержден, но к нему прилагалось антимодалистское толкование.

Император Иовиан, сменивший Юлиана, процарствовал всего несколько месяцев. Его сменил военачальник Валентиниан, вновь разделивший Империю на две части и назначивший августом на Восток своего брата Валента.

Валентиниан был очень терпимым человеком. Он восстановил полную свободу всех культов. Известен его ответ на просьбу епископов созвать собор: “Я мирянин и считаю неприличным вмешиваться в это дело. Пусть иерархи съезжаются и решают как хотят”. Запад сразу же вернулся к исконному принятию никейского символа. Все время правления Валентиниана I в западной половине Империи государство соблюдало религиозный нейтралитет. Единственный запрет на деятельность религиозных групп существовал в отношении манихеев (Валентиниан боялся черной магии и подозревал манихеев в связях с ней), но и этот запрет не вводился в жизнь.

На Востоке правил Валент (364–78). Его жена была арианкой, так что он покровительствовал “омиям” (то есть “подобникам”), придерживаясь, как он считал, “золотой середины”. В начале он проявлял достаточную терпимость, но впоследствии периодически начинал гонения против всех, кто отказывался вступить в общение с Евдоксием, а затем с Демофилом — епископами константинопольскими. Однако победа никейского богословия делалась все более очевидной.

К уже упомянутым новым явлениям можно отнести движение “Пневматомахов”, или “Духоборцев”, признававших божество Сына, но отрицавших божество Духа. Они назывались также “Македониа­нами” по имени Македония, епископа константинопольского, которому приписывалось создание этого учения. Оно опиралось на Никейский Символ, в котором просто говорилось “и в Святого Духа” без дальнейших пояснений. Эта группа вышла из среды “омиусиан” и, таким образом, ускорила осознание ими недостаточности своей формулы и заставила примкнуть к никейскому богословию. Историки называют этих бывших “омиусиан” “новоникейцами”. Их главной задачей стало выкристаллизовать различие между усией и ипостасью.

Всю сложность положения проиллюстрировал антиохийский раскол. К лету 362 г. в Антиохии оказалось три соперничающих епископа. Маленькая группа никейцев, верных памяти сосланного Евстафия, возглавлялась пресвитером Павлином, которого фанатичный анти­арианин Люцифер Каларский, сосланный на Восток Констанцием в начале 362 г., поставил в епископы. Омиусианин, друг Василия Анкирского Мелетий, был поставлен туда в 360 г. и в том же году отправлен в ссылку. Он был заменен арианином Эвзонием.

В 362–63 гг. встал вопрос, могут ли два антиарианина объединиться. Но оба были епископами, значит, одному пришлось бы сложить с себя сан. Кроме того, каждый из них не был до конца уверен в православии другого: Павлин был никеец-фундаменталист, утверждавший, что Отец, Сын и Дух — одна Ипостась, в то время как Мелетий, в духе нового богословия, говорил о трех Ипостасях.

На Александрийском соборе (362 г.) был рассмотрен и вопрос антиохийского раскола. Он был решен в духе главного соборного постановления о том, что в Православии важна вера, а не термины. Свт. Афанасий признал мелетианцев православными, но все же с канонической точки зрения поддержал Павлина. Рим поддержал решение Афанасия, однако, так как Павлин подозревался в модализме (он фанатично держался формулы “одна Ипостась”), то будущее было за Мелетием, даже при том, что Павлин и более каноничен.

И третья проблема, открывшаяся в 60-е гг., связана с именем одного из самых старых друзей и сторонников Афанасия — Аполлинария Лаодикийского. Этот талантливый богослов и блестящий профессор тоже был антиарианином-фундаменталистом. Он учил, что человечество Христа отличается от нашего: Божественный Логос заменяет дух (πνεῦμα) или ум (νοῦς) человеческий. Как человек является единством духа, души и тела, так Христос является единством Логоса, души и тела. Итак, по учению Аполлинария, Спаситель был неполным человеком, лишенным ума, воли и характера: он был Богом в человеческой оболочке. Признавая, что в его учении человечество Христа неполноценно, Аполлинарий утверждал, что иначе приходится принять две личности в одном теле, а он считает, что нельзя говорить ни о двух лицах, ни о двух естествах; Христос — μία φύσις τοῦ Θεοῦ Λόγου σεσαρκωμένου ‘одна природа Бога-Слова воплощенного’. Эта фраза еще сыграет воистину роковую роль в истории христологии.

Взгляды Аполлинария вызвали острые дебаты, развернувшиеся в основном уже после смерти свт. Афанасия (373 г.). Забегая вперед, скажем, что Аполлинарий и его учение были осуждены на II Вселенском Соборе в Константинополе (381 г.), однако его многочисленные ученики совершили ряд подлогов, чтобы сохранить его учение: его сочинения размножались и надписывались уважаемыми именами, такими как св. Григорий Чудотворец, свт. Афанасий, свв. папы римские Юлий, Дионисий и Феликс. Жертвами этих подлогов стали многие отцы Церкви, в том числе и такой человек, как свт. Кирилл Александрийский.

2.

Вернемся к ситуации, сложившейся после кончины свт. Афанасия. Его место заняли Великие Каппадокийцы: свтт. Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский (младший брат свт. Василия), Амфилохий Иконийский с их друзьями и единомышленниками. Никогда в Церкви не было такой блестящей богословской плеяды в одном поколении.

Свт. Василий (329–79) родился в аристократической христианской семье. Его бабка св. Макрина была исповедницей веры, его сестра, тоже св. Макрина, была ученой монахиней, два брата стали епископами.

С 18 лет Василий учился в Константинополе у знаменитого софиста Ливания, а потом поехал учиться в престижный Афинский университет (это была Академия, основанная еще Платоном). Там он подружился со свт. Григорием Назианзиным (Богословом) и познакомился с будущим императором Юлианом Отступником, державшимся, по словам свт. Григория, нелюдимом. Вернувшись домой, Василий крестился в 354 г. (25 лет). Около года он предавался строгому аскетизму, путешествовал в Сирию и Египет.

Примерно год спустя он основал вместе со свт. Григорием и несколькими другими друзьями-единомышленниками монастырь, имевший несколько интеллектуально-аристократический характер. Друзья совместно молились, читали Писание и отцов. В частности, они прилежно изучали Оригена и даже опубликовали антологию из его писаний под названием “Филокалия” (“Добротолюбие”).

В 360 г. Василий был поставлен в чтецы, а затем рукоположен в пресвитеры, а в 370 г. избран митрополитом Кесарии Каппадокийской. Василий вырос среди омиусиан (подобосущников). Ему предстояло объяснить единосущие таким образом, чтобы оно стало приемлемым для них. Чтобы сплотить силы Православия, свт. Василий вступил в переписку со свт. Афанасием и с папой Римским Дамасом. Он пытался убедить Рим признать в антиохийском расколе права Мелетия, а не Павлина, ибо хорошо понимал всю богословскую правоту Мелетия. Но увы, в Риме он встретил только узколобое непонимание.

Правитель каппадокийской провинции арианин Модест оказывал давление на свт. Василия с тем, чтобы тот признал правоту арианства. Когда он убедился, что это не дает результатов, и запугать Василия не удается, он разделил Каппадокию на две части. Василий стал митрополитом первой Каппадокии, а арианин Анфим Тианский — второй. Чтобы не утерять православное влияние, свт. Василий начал срочно ставить своих людей на епископские кафедры “другой” Каппадокии. В частности, его брат Григорий, овдовев, стал епископом Нисским, а друг, тоже Григорий, — епископом Сассимским.

Свт. Василий был прежде всего пастырем, это было его призвание, в пастырстве заключался весь смысл его жизни. Несмотря на весь свой аскетизм и интеллектуальность, он стал самым образцовым епископом. Свт. Василий активно участвовал в церковных делах: организовывал широкую благотворительность, помогал бедным, заступался за всех гонимых и несчастных. В сочетании с безупречным образом жизни это создало ему громадную популярность. Интересно отметить, что в Греции и сегодня дети получают подарки не от св. Николая (Санта-Клауса), а от св. Василия, в его день — 1-го (14-го) января.

Свт. Василий был призван к служению в тяжелейшее для Церкви время: арианство, поддерживаемое государством, занимало господствующую позицию; свары, раздоры и расколы раздирали тело Церкви и, казалось, она лежала в развалинах. Свт. Василию выпала доля организатора и администратора, собирающего рассеянное бурями стадо, и он смог выполнить эту задачу, как никто другой. По словам свт. Григория Богослова, Господь возжег Василия для всей вселенной через один град — Кесарию, и, воистину, титул вселенского пастыря, возвращающего мир Церкви Божией, необычайно подходит свт. Василию.

Всю его многообразную деятельность, все его богословие должно рассматривать именно с этой позиции, ибо “Василий сознавал и всю важность своего дела, и всю ответственность своего высокого положения — епископа первенствующей кафедры Понтийского диоцеза. Он был слишком заметен для врагов своего дела и менее всего должен был подавать повод к нападкам” (свт. Григорий Назианзин).

Великий пастырь, свт. Василий был и великим церковным политиком. Ему приходилось о многом умалчивать, проявлять гибкость и мягкость в вопросах второстепенных, чтобы отстоять главное, и находить новые формы выражения веры Церкви, чтобы объединить и примирить всех. Он боролся не за букву, а за дух и, как никто другой, понимал, что Бог дает служителям Нового Завета служение не по букве, но в духе, “ибо буква убивает, а дух животворит” (2 Кор 3:6).

Свт. Василий много потерпел не только от врагов, но и от друзей, не понимавших того, что им казалось чрезмерной уступчивостью. В начале своего епископства он воздерживался от писаний на вероучительные темы, чтобы не дать возможности своим врагам, особенно при дворе Валента, использовать его писания против него. Но, конечно, такая сдержанность вызвала раздражение против него у некоторых слишком горячих “староникейцев”, считавших, что он должен громко и отчетливо провозглашать Истину, какие бы последствия это ни повлекло. В Богоявление 372 г. Валент со своим двором молился в его соборе в Кесарии. Свт. Василий вновь разочаровал многих, надеявшихся, что он запретит в причастии императора-еретика. Им казалось, что он идет на слишком большие уступки, но именно в этом и проявлялась его пастырская мудрость, ибо он считал своей главнейшей обязанностью сохранить свою кафедру, чтобы ею не завладели еретики. И он преуспел в этом, долгое время оставаясь единственным православным епископом на Востоке.

К 375 г. позиции Василия были настолько прочны, что он мог позволить себе откровенное выражение своих взглядов. Самый известный и весьма спорный пример использования свт. Василием принципа икономии — это его книга о Св. Духе, где неопровержимо доказывается Божество Третьей Ипостаси, но Сам Дух ни разу Богом не называется. Эта позиция свт. Василия отражена в нашем Символе Веры, где Св. Дух прямо не называется Богом, хотя Божество Его не вызывает сомнений. Такая чрезмерная осторожность в формулировках вызвала резкую критику со стороны лучшего друга свт. Василия — свт. Григория Богослова.

Богословское наследие свт. Василия бесценно. Главное — это разработка учения о никейском единосущии при наличии в Боге трех Ипостасей. Свою задачу свт. Василий выполнил в богословском синтезе, создав новую терминологию, благодаря которой никейская вера, наконец, стала приемлемой для большинства “омиусиан”.

В дополнение к своему богословскому подвигу свт. Василий блестяще провел пастырскую борьбу, примирив все разрозненные группировки: он объединил “восточных” в едином и твердом исповедании и добился к ним снисходительности со стороны как “староникейцев”, так и “западных”; и это несмотря на такие канонические трудности, как, например, антиохийский раскол.

При всей своей богатейшей одаренности кесарийский епископ не был писателем по призванию. Все, что он написал, было вызвано насущной необходимостью, было создано для немедленных практических целей. Это объясняется специфичностью жизни святителя — той непрекращающейся борьбой, которую он вел всю свою жизнь.

В богословии перед свт. Василием стояла сложнейшая задача: примирение эллинского ума с Христовым благовествованием, или, иными словами, выражение библейской веры в терминах, адекватных времени и окружению. Даже самому великому Оригену не удалось решить эту задачу, хотя начало было им положено.

О. Георгий Флоровский выделяет следующие источники, использованные и преобразованные свт. Василием Великим в его богословско-метафизическом синтезе. Во-первых, оригеновские мотивы, дошедшие к Василию через св. Григория Чудотворца, и, прежде всего, знаменитый антитезис Григория: сотворенное и несотворенное, рабское и владетельное. Во-вторых, в своих идеях свт. Василий исходит из омиусианских предпосылок, в которых он вырос, хотя само ὁμοιούσιος он решительно отвергает, заменяя его никейским ὁμοούσιος. Однако он не уставал подчеркивать различия Ипостасей в Святой Троице, отмечая таким образом недосмотренную “старони­кейцами” опасность модализма. В-третьих, святитель принимает некоторые предпосылки неоплатонизма, особенно в своем учении о Святом Духе, но при этом совершенно преображает неоплатонизм изнутри. И, наконец, в-четвертых, основная схема тринитарного богословия заимствована свт. Василием из Аристотелевой “Метафизики”: отталкивание от конкретного, частного, индивидуального. И все православное богословие после Василия Великого приходит к единству, а не отталкивается от единства.

Ему свойственна богатейшая эрудиция. В своих “Беседах на Шестоднев” он показывает глубокое знание современных ему научных теорий о сотворении мира, которыми пользуется для толкования библейского повествования. Но, как бы ни изменялись научные теории, основа, провозглашенная свт. Василием, остается неизменной: “Бог сотворил мир во времени”. Святые отцы всегда относились к Библии как к книге о делах Господних, о том, что Он делает, но не как к священному учебнику физики или астрономии.

Особо следует сказать о полемике свт. Василия с Евномием, утверждавшим, что Бог вполне познаваем, как и всякое Его творение. Отвечая ему, свт. Василий проводит различие между непознаваемой сущностью Божией и его познаваемыми “действованиями”: “Утвер­ждаем, что знаем Божие величие, Божию силу, премудрость, благость и промысел, с которым печется о нас Бог, и правосудие Его, но не самую сущность”, — говорил он. Мы можем познать, что Бог есть, но сама сущность Его непостижима ни для людей, ни для ангелов.

Своим учением Евномий разрушал сущность откровения Господня. В ответ ему свт. Василий говорил, что, хотя мы познаем Бога в Его творении и в познании самих себя, тем не менее “естественное” богопознание само по себе недостаточно, ибо только в библейском Откровении мы встречаемся с Богом как с Личностью — вначале через Ветхий Завет, но наиболее полно и совершенно — в Личности Иисуса Христа. Провозглашая личного Бога, свт. Василий не оставляет камня на камне от философских концепций Евномия.

Святитель утверждает, что Бог есть не безличная сущность, но Троица. Утверждение единой сущности Божией без различения Ипостасей было на руку Евномию в его близких и понятных греческому уму спекулятивно-философских построениях, и поэтому учение свт. Василия о трех Ипостасях Божества при единой сущности можно назвать революцией не только в греческом языке, но и в философии. Он превращает число из количественной категории в качественную; истина и тайна Триединства не есть арифметика — три и один.

Задача свт. Василия ему полностью удалась: в выдвинутой им формуле “единая сущность при трех Ипостасях” Церковь признала точное определение содержимой ею троической веры. Таким образом, несмотря на опасности, связанные с ломкой устаревших понятий и представлений, свт. Василий примирил Церковь.

Следует сказать несколько слов о наиболее знаменитом труде свт. Василия Великого — о уже упоминавшейся выше его книге “О Святом Духе”, написанной в опровержение учения пневматомахов. Хотя по соображениям икономии свт. Василий ни разу в этой книге прямо не называет Святого Духа Богом, вся она — блистательное доказательство Божественности третьего Лица Святой Троицы. По словам В. Соловьева, “в своем богословии о Духе Василий Великий исходит из опыта духовной жизни, из тайны крещения, из мистики богоподобия и обожения. Это его интимный религиозный идеал”. Таким образом ему удалось доказать несостоятельность фундаментализма македониан, отказывавшихся признавать что-либо кроме буквы Писания и Никейского Символа.

Свт. Василий провел литургическую реформу (известная нам Литургия свт. Василия Великого — более позднего происхождения, но евхаристический канон скорее всего написан самим свт. Василием), разработал многие каноны, ввел антифонное пение и значительно продвинул библейскую экзегетику. Мы не будет вдаваться в подробности литургической деятельности свт. Василия; достаточно сказать, что он с огромным вниманием относился к литургическому преданию и к богослужебным порядкам. По словам о. Александра Шмемана, “вся книга (“О Святом Духе” — А. Д.) есть в сущности единый богословский довод от литургического Предания”.

Свт. Василий был великим организатором монашеской жизни, он одним из первых теоретически обосновал монашество определил его место в Церкви, сформулировал многие правила монашеской жизни и нормализовал монашеское движение, разработав для него общий устав. Он рекомендовал общежительное монашество, как самое полезное для души, хотя не отрицал и отшельнической жизни. В монашестве свт. Василий видел стремление к евангельскому идеалу, но так как все возможные духовные дары без любви — ничто, а Евангелие не отделяет любви к Богу от любви к ближнему, то отшельническая жизнь гораздо менее совершенна, чем жизнь члена общины. Монастырская община должна быть “малой Церковью”, телом Христовым, по образцу первохристианской Иерусалимской общины-братства. Основной заповедью для подвижников должна быть любовь, и от напряженной, закаленной в подвиге любви Церкви ожидал Василий Великий мира для мира.

Именно эта любовь руководила свт. Василием всю его жизнь; она и сделала его одним из тех миротворцев, о которых говорит Господь в Нагорной проповеди, в ней корни его необычайной милости, его активности в доброделании… Воистину, свт. Василий Великий был одним из тех немногих, для которых евангельский идеал стал органической частью жизни, о которых сказано: “Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем” (Пс 118:1).

Своим подвижничеством свт. Василий разрушил свое здоровье: он умер 49 лет от роду 1-го января 379 г. лишь немного не дожив до торжества своих идей на II Вселенском соборе. Хоронивший его брат Григорий (святитель Нисский), восхваляя трудности подвига ведения замутившегося востока к Никейскому знамени вселенской истины, сравнивает этот подвиг Василия с подвигом Моисея, проведшего Израиль к земле обетованной после сорокалетнего странствия. Дело Василия — образование православного ядра новоникейцев и соединение Востока с Западом — сразу же обрисовалось как исторически великое.

3.

Свт. Григорий Назианзин (Богослов, 330–390) был сыном епископа Назианского, также Григория. Его мать Нонна была очень благочестивой христианской и впоследствии канонизирована, также как и ее муж. Он получил блестящее воспитание: учился сначала в Кесарии Каппадокийской, а затем в Кесарии Палестинской, где еще существовала школа, основанная Оригеном. Потом он учился в Александрии и в Афинах, где познакомился и подружился со свт. Василием. Вот как он вспоминал эти годы в надгробном слове на смерть своего друга:

“Когда же по прошествии некоторого времени открыли мы друг другу желания свои и предмет их — любомудрие, тогда уже мы стали друг для друга все — и товарищи, и сотрапезники, и родные; одну имея цель, мы постоянно возрастали в пламенной любви друг к другу. В таком расположении простирались мы вперед, имея содейственниками Бога и свою любовь. Нами водили равные надежды и в деле самом завидном — учении. Но далека была от нас зависть, усерднейшими делало нас соревнование <…> Казалось, что одна душа в обоих поддерживает два тела. У обоих нас одно было упражнение — добродетель, и одно усилие — до отшествия отсюда, отрешась от здешнего, жить для будущих надежд <…> Нам известны были две дороги: одна — это первая и превосходнейшая, вела к нашим священным храмам и к тамошним учителям; другая — это вторая и неравного достоинства с первой, вела к наставникам наук внешних. У других бывают иные прозвания, или отцовские или свои, по роду собственного звания и занятия, но у нас одно великое дело и имя — быть и именоваться христианами…” (“Слово надгробное Василию, архиепископу Кесарии Каппадокийской”).

Григорий крестился по окончании учебы и вскоре после этого вошел в монашескую общину Василия. Характером свт. Григорий сильно отличался от своего друга: он был утонченным эстетом и интеллектуалом с обидчивым, капризным и несколько слабым характером, способным на непоследовательные поступки. Тем не менее он почитается одним из величайших святых Церкви, заслужив почетное наименование Богослова. Для нас это очень важно знать, ибо святые — не неприступные гиганты, а люди из плоти и крови со своими слабостями и недостатками, которые они смогли преодолеть ради “единого на потребу”. Это и дает нам надежду, что если и их терпел Господь и даже прославил за истинные таланты и достоинства, то, может быть, Он простит нам наши слабости.

Еще про свт. Григория следует сказать, что у него было великолепное чувство юмора, острый сарказм и, нужно отдать ему должное, — он иронически относился к самому себе.

В 361 г. отец призвал Григория, чтобы поставить его пресвитером в помощь себе для управления епархией. Григорий яростно сопротивлялся, потом поддался на уговоры и был рукоположен, но на следующий день сбежал в горы. Уже в бытность свою пресвитером, он прославился по всей Малой Азии как прекрасный оратор и богослов.

В 370 г. Василий поставил Григория в епископы Сассимские — важный стратегический пункт, лежащий на перекрестке главных дорог. Григорий, понимая важность борьбы своего друга, согласился и отправился в Сассимы, где и должен был теперь проживать. Вот что увидел там утонченный эстет:

“На большой дороге, пролегающей через Каппадокию, есть место обычной остановки проезжих (то есть почтовая станция — А. Д.), с которого одна дорога делится на три, место безводное, не произрощающее и былинки, лишенное всех удобств, селение ужасно скучное и тесное. Там всегда пыль, стук от повозок, слезы, рыдания, собиратели налогов, орудия пыток, цепи; а жители — чужеземцы и бродяги. Такова была церковь в моих Сассимах! <…>

Я брошен здесь, как грязный и негодный горшок. Только враги мои могли бы придумать для меня такую судьбу! <…> Я не увлекся епископским духом, не вооружаюсь вместе с вами, чтобы драться за кур и мулов, как псы дерутся за кинутый кусок!”

В тот же день Григорий бежал к старику-отцу в Назианз, где помогал ему в управлении епархией до его смерти (375 г.). Тогда он удалился для одинокой жизни в Селевкию Исаврийскую.

Каппадокийцы были едины в своей тринитарной терминологии: “Три ипостаси в одной сущности”. В Антиохии они, естественно, поддерживали группу Мелетия, однако, как уже отмечалось выше, все послания свт. Василия в Рим о признании Мелетия были отвергнуты.

4.

Тем временем над Империей нависла смертельная опасность: готы, гонимые гуннами, прорвали границу и наводнили Фракию и Македонию. Валент с армией выступил им навстречу. Преподобный Исаакий Далматинский (память 30 мая — день рождения Петра I) предсказал ему поражение и смерть за гонения на правую веру. Так оно и случилось; в 378 г. в битве под Адрианополем римская армия была разгромлена: 2/3 ее было физически уничтожены. Валент погиб.

Готы были полудиким воинственным германским народом, организованным, как и все германские племена того времени, по родовому принципу. Они делились на восточное племя — остроготы, или остготы, происходившие из степей между Днестром и Доном, и западное племя — визиготы, или вестготы, обитавшие между Днестром и Дунаем. Другими германскими племенами были вандалы, жившие между Дунаем и Трансильванией (другое вандальское племя — силинги жили в нынешней Силезии, откуда и происходит ее название); лангобарды, жившие в районе нижней Эльбы; бургунды, мигрировавшие с нижнего Дона в регион между Одером и Вислой (их следы находятся и на острове Борнхольм, древний Бургундальхольм в Балтике), — позже они пробились за Рейн; и, наконец, аллеманы и франки (и те и другие — конфедерации разных племен), жившие на границах римской Галлии и постоянно устраивавшие туда набеги. Таковы были крупнейшие германские племена на границе Империи.

Другими врагами Империи были пикты и скотты на Британских островах, в Шотландии и Ирландии; славяне (или венды), медленно приближающиеся к границам Империи из Полесья и припятских болот; кочевники евразийских степей: индоевропейцы аланы (скифы) и различные урало-алтайские племена, такие, как гунны.

Но, наверное, самым смертельным врагом Империи была ее восточная соседка, Персидская империя Сасанидов со столицей в Селевкии-Ктесифоне. Это была высокоцивилизованная многонациональная империя с единой государственной религией — зороастризмом и со всемирными амбициями, поэтому война между двумя империями, двумя цивилизациями, двумя мироощущениями, двумя религиями велась не на жизнь, а на смерть.

Итак, как мы видим, Империя практически со всех сторон была окружена врагами и лишь огромным напряжением сил ей удавалось сдерживать внешнюю угрозу. Это было возможно лишь при наличии внутреннего единства, а именно его Империи нехватало.

Готы к этому времени уже были обращены в христианство (арианство) Вульфилой (или Ульфилой, 310–81 или 83). Он был каппадокийцем по происхождению, чьи дед и бабка были угнаны в плен готами. Сам он считал себя готом по языку и “по гражданству”, и его имя было германское и означало “волчонок”. Юность он провел заложником в Константинополе и около 341 г. был поставлен Евсевием Никомидийским в епископы готские. Миссия Вульфилы удалась блестяще: он обратил готов в христианство, создал им алфавит (заменивший руны), перевел на готский язык Евангелие и богослужебные книги.

Обращение готов создало прецедент, и к 400-му году большая часть германских племен уже была арианами.

5.

После Адрианопольской битвы положение Империи было весьма печальным. Граница была прорвана, варвары беспрепятственно кочевали по имперским территориям, жители отсиживались в городах.

Чтобы спасти положение, западный император Грациан (сын Валентиниана) призвал на Восток талантливого генерала из Испании Феодосия и даже назначил его своим соправителем-августом.

Два года (379–80) Феодосий жил в Салониках, копил силы и кнутом и пряником вел с готами дипломатическую игру. В конце концов они стали сознавать, что при всей обширности своих завоеваний не смогут создать свое государство на имперских территориях.

Феодосий уступил им места поселения в пограничных районах Империи, даровал широкое самоуправление, а вождям — придворные титулы. Он признал за ними статус “федератов”, то есть союзников, и возложил на них некоторые военные и гражданские обязанности.

Теперь можно было заняться церковными делами. Феодосий, будучи западным человеком, придерживался никейского православия, но сам он “по традиции” оставался некрещеным. В 380 г. он опасно заболел и, опасаясь смерти, крестился. Таким образом, он стал первым (за исключением Юлиана) крещеным императором. Результаты этого сказались сразу. Например, когда в Салониках вспыхнул бунт и Феодосий утопил его в крови, местный епископ Асхолий не впустил императора в церковь. Феодосий в грубой рубахе кающегося стоял в притворе, пока не исполнил всю епитимью.

В 380 г. сразу после своего крещения Феодосий издал эдикт — манифест о вере. Вот он:

“К жителям города Константинополя. Желаем, чтобы все народы, какими правит власть нашей милости, следовали той религии, которую божественный апостол Петр передал римлянам (то есть жителям Империи — А. Д.)[1] <…> и исповеданием которой прославляются первосвященник Дамас и Петр, епископ Александрии, муж апостольской святости, чтобы мы все, согласно апостольскому установлению и евангельскому учению, верили в одно Божество Отца и Сына и Святого Духа при равном величии их и благочестивой Троичности.

Христианам, повинующимся этому закону, повелеваем прилагать к себе имя кафоликов. Прочих же дерзких и безумствующих присуждаем нести бесчестие еретического учения. Собрания их не должны называться церквами. И они сами будут подвергнуты наказаниям не только по божественному осуждению, но и по нашему повелению, принятому по небесному внушению” (Cod. Theodos. XVI, 1, 2).

Итак, все, кроме никейцев, лишались звания кафоликов и соответствующего положения в Империи. Это было решено еще до созыва предполагающегося всеобщего собора.

Интересно, что Феодосий, прибывший в столицу с западной ориентацией, считал, что в Антиохии законным епископом является Павлин, но, ознакомившись с ситуацией, увидел, что только Мелетий способен объединить греческих епископов в единую Церковь, и принял его сторону.

6.

В Константинополе архиепископ Демофил был арианином-омийцем. Но была в городе и небольшая православная группа, пригласившая к себе пастыря, у которого не оказалось паствы — свт. Григория Богослова.

Он приехал в столицу в конце 379 г. и остановился в доме своих родственников. В этом же доме, в скромной комнате он начал вести богослужения. Эту домовую церковь он назвал Анастасия, ‘воскре­сение’, в знак воскресения Православия. Внешность свт. Григорий имел самую невзрачную: он был мал ростом, худ, сутул, почти без волос. Но постепенно он пленил избалованных столичным блеском константинопольцев силой своего красноречия. В этой церкви он прочитал свои знаменитые пять “Слов о богословии”, в которых изложены основы учения каппадокийцев о Святой Троице. Народ все более стекался к нему. Официальная церковь реагировала на рост популярности свт. Григория погромами: на Пасху толпа пьяных громил напала на храм свт. Григория и даже убила одного из его ближайших сотрудников. Но православные крепились и ждали защиты от нового императора.

Константинополь в то время был бурлящим котлом. Вот что пишет свт. Григорий: “Одни, вчера или позавчера оторвавшись от черной работы, вдруг стали профессорами богословия. Другие, кажется, прислуги, не раз битые, сбежавшие от рабьей службы, с важностью философствуют о непостижимом. Все полно этого рода людьми: улицы, рынки, площади, перекрестки. Это — торговцы платьем, денежные менялы, продавцы съестных припасов. Ты спросишь их об оболах, а они философствуют о Рожденном и Нерожденном. Хочешь узнать цену на хлеб, а они отвечают: «Отец больше Сына». Справишься, готова ли баня? Говорят: «Сын произошел из не-сущих». Все это формулы евномианские”.

Когда Феодосий, наконец, прибыл в столицу, единственным православным епископом там оказался свт. Григорий. Ему были переданы все храмы. Император лично ввел скромного застенчивого Григория в храм св. Софии. Вот как свт. Григорий с долей самоиронии описывает это событие:

“Храм окружен был воинами, которые в вооружении и большом числе стояли рядами. Туда же, как морской песок и туча, стремился, непрестанно увеличиваясь, весь народ с гневом и стоном на меня с мольбами обращаясь к императору. Улицы, ристалища, площади, даже дома с двумя и тремя этажами наполнены были снизу доверху зрителями — мужчинами, детьми и старцами. Везде суета, рыдания, слезы, вопли, — точное подобие города, взятого приступом <…> А я, доблестный водитель и воевода, едва переводя дыхание, шел посреди войск”.

Впереди шел сам император. Было пасмурное осеннее утро, но когда вступили в храм, засияло солнце и православные стали аплодировать и криками приветствовать Григория. Он от волнения и бессонной ночи потерял голос и не мог попросить толпу успокоиться, чтобы начать богослужение. За него это должен был сделать другой епископ.

Конечно, с канонической точки зрения свт. Григорий до его утверждения собором был лишь “временно исполняющим обязанности архиепископа Константинопольского”. Он и становится одним из ведущих организаторов подготовки собора. При этом ему пришлось вступить в борьбу со “староникейской” партией, признававшей единосущие без трех Ипостасей. Каппадокийское богословие для них казалось чересчур компромиссным.

Лидерами “староникейцев” были Петр Антиохийский и папа римский Дамас. Они признавали только Павлина Антиохийского, в то время как Григорий активно сотрудничал с Мелетием, возглавлявшим “новоникейство”.

С другой стороны, Александрия начинала ревновать к возрастающему значению Константинополя. Свт. Григорий считался антиохийским кандидатом (из-за поддержки Мелетия), поэтому Петр прислал в столицу своего кандидата, некоего Максима Киника. Он картинно одевался в мантию философа и аскета и носил длинные белокурые волосы, которые по уверению свт. Григория, позднее оказались париком. Доверчивый Григорий вначале встретил Максима как родного, поместил его у себя, поил и кормил.

Но тут в столицу прибыла группа египетских епископов и тайно рукоположила Максима. Свт. Григорий был возмущен и ошеломлен таким коварством. Позднее он сатирически описывал эту авантюру так: прибыли в столицу епископы-соглядатаи: “Аммом, Апаммон, Арпократ, Стип, Родон, Анубис, Ерманубис — египетские боги в виде обезьян”. Пострижение Максима, носившего, по словам свт. Григория, парик, он называет “состриганием шерсти с собаки”. “У нас в городе был человек женоподобный (очевидно, Максим, по египетскому обычаю, брился. — А. Д.), какое-то египетское привидение, злое до бешенства, пес (то есть киник, — А. Д.), и пес из мелких, уличный прислужник, безголосое зло, китовидное чудовище, красный, черноволосый, курчавый, косматый, Максим не принадлежал уже к числу мужчин. О том изгнании, которому подвергся Максим за срамные дела, он говорил, что потерпел ради Бога. Он был наказан бичами, а мне казался победоносцем”. Не щадит свт. Григорий и александрийского епископа Петра, младшего брата великого Афанасия: “У него было двойное перо, которое без труда писало все, хотя бы одно другому противоречило. На старца наседал Максим, требуя себе престола, который надеялся получить в Константинополе, а в противном случае грозя, что и самого Петра не оставит на престоле”. В конце концов Максим был низложен II Вселенским Собором и бежал. Он нашел себе прибежище в Риме.

7.

Нужно заметить, что II Вселенский собор вообще проходил без участия представителей римской кафедры. По составу он был чисто восточным. Но проблематика, обсуждаемая на нем, была намного шире, и, следовательно он был признан Вселенским по праву.

В Соборе участвовало 150 православных епископов. Главные его участники: Мелетий Антиохийский, Григорий Назианзин, Тимофей Александрийский (преемник Петра), Кирилл Иерусалимский, его племянник Геласий Кесарие-Палестинский, Асхолий Фессалоникийский, Григорий Нисский, Амфилохий Иконийский, Диодор Тарсский.

Собор открылся в мае. Император Феодосий с радостью принял Мелетия, расцеловал его и сказал, что сразу его узнал, так как видел его незадолго до того в чудесном сновидении.

Собор первым делом низложил Максима и утвердил свт. Григория на константинопольской кафедре. Затем были осуждены: аномеи, ариане, полуариане, или пневматомахи (македониане), савеллиане, маркеллиане и аполлинаристы. Была подтверждена никейская вера и принят расширенный Символ веры, используемый нами и поныне.

В этот момент скончался Мелетий Антиохийский. Новым председателем по праву епископа града, где проходил собор, стал свт. Григорий. Ради мира Церкви и успокоения Запада он предложил признать Павлина преемником покойного Мелетия. Но узкий фанатик Павлин был страшно непопулярен в Антиохии. Поднялась буря, на бедного свт. Григория нападали со всех сторон. Он пишет: “Трещали, как стая сорок и ожесточились, как рой ос, собравшийся в одну кучу. И степенное собрание старцев вместо того, чтобы уцеломудрить юных, за ними пошло. Как? — подчиниться Западу? Разве не с Востока восходит солнце? Разве не здесь началось христианство? Разве Сын Божий воплотился, учил, страдал и воскрес на Западе, а не на Востоке?” “Да, — соглашался свт. Григорий, — но на Востоке же и убили Христа”.

А тут еще припомнили правило Никейского собора о недопустимости перемещения епископа с кафедры на кафедру. На практике это правило периодически нарушалось: вспомним того же Евсевия Никомидийского. Когда свт. Григорий услышал о возможности возвращения в Сассим, он тут же заявил, что готов быть Ионой и сложить с себя полномочия для достижения всеобщего мира. Сразу же после этого своего заявления и прощальной речи свт. Григорий уехал в свой Назианз. Позже в письмах он писал, что никогда более даже близко не подойдет к собранию епископов: “Соборы и синоды я приветствую издали, ибо знаю, как они ужасны. Никогда более нога моя не ступит в это собрание журавлей и гусей”.

Преемником Мелетия в Антиохии был избран его пресвитер Флавиан. На Константинопольский престол избрали человека настолько свободного от принадлежности к каким-либо группировкам, что он даже был некрещеным. Это был видный придворный чиновник Нектарий. Его крестили, а на следующий день хиротонисали в епископы. Под его почетным председательством и закончился собор.

Собор также принял ряд канонов о церковном устройстве. Собор запретил вмешательство возглавителей одних диоцезов в дела других. Указание это было дано всем областям поименно: Александрийский епископ управляет только Египтом, Антиохийский — только Востоком и т. д. Знаменитый третий канон звучит так: “Константинополь­ский епископ да имеет преимущество чести по римском епископе, потому что град оный есть новый Рим”. Вообще-то канон этот был принят даже не столько ради борьбы с Римом, сколько ради возвышения Константинополя над Александрией, которая столь нехорошо зарекомендовала себя в случае с Максимом Киником. Однако Рим возмутился из-за этого канона, так как причина римского первенства по чести, указанная в нем, была чисто политической: положение Рима как древней имперской столицы, а не особое апостольское происхождение кафедры.

Император Феодосий утвердил соборные постановления и издал декрет:

“Передать тотчас все церкви епископам, исповедующим одно величие и силу Отца, Сына и Святого Духа, одну славу и одну честь; — и тем, которые состоят в общении с Нектарием в Константинопольской Церкви; в Египте с Тимофеем Александрийским; на Востоке с Пелагием Лаодикийским и Диодором Тарсским (по тактическим соображениям нет имен ни Флавиана, ни Павлина); в Асийском диоцезе — с Амфилохием Иконийским и Оптимом Антиохии Писидийской; в диоцезе Понта — Элладием Каппадокийским, Отрием Мелитинским, Григорием Нисским <…> Всех, кто не вступит в общение с названными епископами как явных еретиков изгонят из Церкви”.

Интересно, что папа Римский в этом списке православных епископов, так сказать “мерил веры”, вообще не упоминается. Рим начал долгую и безуспешную борьбу против третьего канона, против постановления Нектария и против отказа собора признать Павлина Антиохийского. Этот канонический спор между восточными епископами и Римом продолжался еще некоторое время, но догматически собор был принят повсюду. Арианство изжило само себя, оно сохранилось лишь у готов, а в Империи у него не осталось больше сторонников.

Рекомендуемая литература 

1. Карташев А. В. Вселенские соборы. Б. м., 1963.

2. Chadwick H. The Early Church. Penguin Books, 1980.

3. Meyendorff J. Imperial Unity and Christian Divisions. N. Y., 1989.

4. Прот. Иоанн Мейендорф. Введение в святоотеческое богословие. N. Y., 1985.

5. Runciman S. The GreatChurch in Captivity. CambridgeUniversity Press, 1968.

6. Ostrogorsky G. History of the ByzantineState. Rutgers University Press, 1969.

7. Болотов В. В. Лекции по истории древней Церкви. М., 1994.

8. Прот. А. Шмеман. Исторический путь Православия. Paris, 1989.

А. Дворкин

 


[1]В русской литературе принято старое название византийцев — ромеи, то есть римляне. — Ред.

(Продолжение в № 11)

Третий Вселенский Собор

1.

II Вселенский собор подвел черту под тринитарными спорами. Трагедия свт. Иоанна Златоуста произошла в богословское междувременье. Теперь время поставило новый вопрос: вопрос о Личности “исторического Иисуса”. Как в Личности жившего на Земле в конкретном месте в конкретное время Иисуса из Назарета совмещались Божественные и человеческие черты? Церковь знала, что Он был и Богом, и человеком. Но как это было возможно? Как Божество и человечество совмещались в одной Личности? Объяснить это было чрезвычайно важно, так как от правильного понимания Боговоплощения и его сотериологического значения зависело наше спасение.

В IV в. существовали две интеллектуальные школы, по-разному подходившие к христологической проблеме: александрийская и антиохийская. Разность их подходов ученые пытались выразить следующими противопоставлениями: Александрия: аллегория, эллинский ум, платоновские методы. Антиохия: конкретика, семитский ум, аристотелевские методы. Но, конечно, эти противопоставления далеко не абсолютны и в какой-то мере условны; достаточно сказать хотя бы, что главными богословами и той и другой школы были греки, оперировавшие вполне эллинскими категориями. И в трудах такого типичного представителя антиохийской школы как свт. Иоанн Златоуст так же трудно найти какое-либо семитское влияние, как и в писаниях свт. Афанасия Александрийского.

Думается, более удачно выражают различие двух школ две формулы христологической мысли: в Антиохии богословы говорили о Слове вочеловечившемся; в Александрии — о Слове воплотившемся (ключе­вым текстом тут является Ин 1:14 — “Слово стало плотью”). Или, согласно о. Георгию Флоровскому, Антиохия представляла традицию антропологического максимализма и никогда не упускала из виду полноту человеческой природы Христа, тогда как Александрия говорила в первую очередь о божественности Слова, ставшего плотью, то есть телом, разрабатывая традицию антропологического минимализма.

При этом следует отдавать себе отчет в том, что евангелист Иоанн, хотя и писал по-гречески, мыслил в категориях иудейской традиции. Для него слово ‘плоть’ (басар) не носило оттенок чисто материальной реальности, а обозначало живое тварное существо вообще, единство души и тела. Поэтому было бы несправедливым обвинять александрийцев в том, что они упускали из виду живую душу Спасителя. Однако читая их творения по-гречески, то есть на языке, в котором термины, относящиеся к материальному и духовному, различаются очень четко, можно подумать, что, согласно александрийской христологии, Бог-Слово воспринял лишь материальную сторону человечности, то есть плоть как тело, а не как полноту душевнотелесной человеческой природы. Александрийское учение, доведенное до крайности, было чревато докетизмом — растворением человечества Христа в Его Божестве; антиохийское же, также в крайности своей, могло привести к адопционизму[1].

Мы уже говорили о знаменитом антиохийском учителе Диодоре Тарсийском и о тех двусмысленных выражениях, которые он допускал. Например, обсуждая “рожденную” природу Христа, Диодор возражал против утверждения, что Бог-Слово родился дважды: один раз “прежде всех век”, а второй раз — как человек, от Марии Девы. Диодор предпочитал говорить, что, согласно Своей природе, Христос рожден от Отца до начала времен как Бог, тогда как Тот, Кто родился от Марии, сделался Его храмом, Его обителью. Такого рода понимание логично и может быть подкреплено образами из Писания. Например, в 9-й главе книги Притч говорится, что Премудрость выстроила себе дом на семи столбах. Антиохийцы понимали Премудрость как Логос, а храм как человечество Иисуса Христа. И действительно, в Ин 2:19–21 Спаситель говорит о Своем теле как о храме. Исходя из такого в некотором отношении буквального толкования отдельных библейских текстов, Диодор говорит о Сыне Божием и об Иисусе, Сыне Марии (Который есть лишь храм, обитель Слова) как “о двух сынах”. Но, как мы уже писали, сам Диодор, при всей двусмысленности ряда своих выражений, остался в границах Православия и числится в наших святцах как исповедник и учитель Церкви.

Другим важным антиохийским автором был Феодор Мопсуестский (†428 г.), современник и друг свт. Иоанна Златоуста. Он был великим экзегетом и оставил нам множество комментариев на Писание. Он полемизировал против Аполлинария и в этой своей полемике зашел слишком далеко; можно сказать, что он и был настоящим несторианином.

Личность Христа у него явно двоится. Различая между Богом и человеком во Христе, он раздваивает Его Личность. По его мнению, лишь в виде благочестивого преувеличения можно говорить, что Бог страдал и умер, или что Иисус творил чудеса, но настоящий богослов знает, что это не так. То же самое относится и к слову “Богородица”: земная женщина не может родить вечного Бога, и, следовательно, называть Деву Марию таким образом может лишь безграмотный крестьянин.

Когда Феодора спрашивали прямо, он говорил, что Христос одно Лицо. Но термин, который он употреблял, это просопон, а не ипостась. Греческое слово πρόσωπον означает скорее маску, личину, то есть то, что не имеет глубокой и неотъемлемой внутренней связи с личностью, что-то, что можно легко надеть, а затем так же легко снять. Понятно, что это слово плохо выражает идею ипостасного единства двух природ Спасителя. У Феодора две природы — две ипостаси лишь соприкасаются (от σινάφεια ‘сцепление’) в одном просопоне, что предполагает возможность разделения.

Говоря о Деве Марии, родившей двух сынов — человека и Бога, Феодор, по существу, впадает в адопционизм. Его богословие можно понять лишь однозначно: Мария родила ребенка, в которого пожелал вселиться Бог.

Павел Самосатский считал, что Иисус был усыновлен Богом при крещении. Празднование Рождества в ранней Церкви началось во многом как реакция на такое понимание природы Спасителя: празднование рождественского цикла указывало на то, что Христос был Богом с самого начала человеческой жизни.

Феодор со своей стороны утверждал, что усыновление произошло еще во чреве матери, путем объединения “двух сынов”. Это и явилось богословской базой для несторианства и причиной того, что сам Феодор был осужден как еретик в 553 г.

2.

Богословие Феодора Мопсуестского о воплощении для александрийцев звучало не только как антиаполлинаризм[2], но как вызов всей их богословской традиции.

С 412 по 444 г. папой Александрийским был свт. Кирилл (племян­ник Феофила). Кирилл — блестящий богослов — был убежденным противником Феодора Мопсуестского. В своем комментарии к Евангелию от Иоанна он, не называя имен, резко критикует тех, кто считает Христа лишь главным примером пророческого вдохновения и благодати, и тех, кто говорит о “двух различных природах” после их соединения. Тем не менее этот спор остался лишь на бумаге: Феодор был очень мирным человеком, он поддерживал добрые отношения с Кириллом и даже посвятил ему свой комментарий на книгу Иова.

Однако, к сожалению, мирный характер спора долго не продлился. Кирилл Александрийский, помимо богословия, был еще и политиком, и весьма страстным человеком, и пламенным борцом, причем не только кабинетным. Он боролся с остатками древних ересей, с иудаизмом и языческой культурой.

Интеллектуальная, ученая элита столицы Египта была языческой. Префект Египта Орест очень серьезно относился к своим обязанностям защиты фактической свободы веры, что весьма раздражало христиан, а особенно монахов. Свт. Кирилл был в открытой борьбе с ним. Среди трудных задач префектуры было спасение евреев от погромов. Орест арестовал вождя толпы погромщиков Иерака и наказал его как провокатора. Приверженцы Кирилла стали угрожать евреям расправой. Евреи не выдержали и напали первыми, устроив “превентивный” погром. Христиане ответили разгромом синагоги и всего еврейского квартала, что на следующее утро было одобрено Кириллом. Таким образом Орест имел все основания считать Кирилла силой бунтарской, тем более, что ему повиновалась целая армия нитрийских монахов. Разгромив у себя оригенизм, они искали, кого бы погромить еще. Кто-то натравил их на “язычника” Ореста. Толпа монахов бросилась штурмовать его дом, а один из них, Аммоний, бросив камень, даже раскроил Оресту голову. Орест отдал приказ войскам оттеснить их. В возникшей сумятице Аммоний был задавлен насмерть. Кирилл демонстративно устроил ему торжественные похороны и объявил его мучеником; правда, историк Церкви Сократ ехидно замечает, что если Аммоний и был жертвой, то только собственной глупости.

Орест также покровительствовал известной философессе, профессору неоплатонической философии Ипатии, знаменитой к тому же своей красотой и добродетелью. В окружении свт. Кирилла ее считали вдохновительницей административных мер Ореста в пользу религиозной терпимости. В 415 г. толпа напала на нее на улице и, подвергнув страшным мучениям, растерзала на части. Многие историки обвиняют в этом Кирилла; на самом деле мы не знаем, произошло ли это убийство с его ведома, скорее всего — нет.

Все происходившее следует видеть в соответствующем контексте — в контексте борьбы язычества и христианства. Христиане видели в язычестве ложь, порабощающую человека, и страшный соблазн для своих собратьев. Их отношение к язычеству можно сравнить с нашим отношением к коммунизму и всем его остаткам, пронизывающим нашу жизнь. Нам говорят, что нужно оставить коммунистические памятники и всю коммунистическую символику, так как это — часть истории нашей страны. Однако я очень хорошо понимаю людей, свергающих памятник Ленина, и сам не дождусь момента, когда с башен Кремля снимут красные звезды: слишком свежа моя память и слишком болезненны воспоминания, тем более, что коммунизм сегодня, как и язычество тогда, продолжает оставаться соблазном для многих моих сограждан…

Чтобы оценить по достоинству личность свт. Кирилла, нужно обратиться к его богословским взглядам и писаниям. И тут мы видим совсем другое…

3.

В 428 г. в Константинополе была повторена история с приглашением свт. Иоанна Златоуста: на пост архиепископа был вновь приглашен блестящий проповедник, ученый и аскет из Антиохии — игумен одного из тамошних монастырей — Несторий. Это произошло в апреле 428 г.

Несторий сразу же дал понять, что стремится оказаться на уровне своего знаменитого предшественника Златоуста. Главной своей задачей он объявил борьбу с ересями, и прежде всего с аполлинаризмом. Во вступительной речи, обращенной к императору, Несторий заявил ему: “Дай мне землю, очищенную от еретиков, и я дам тебе небо. Царь, раздави со мною еретиков, и я раздавлю с тобою персов”.

Через пять дней после вступления в должность Несторий распорядился закрыть арианскую церковь в Константинополе. Ариане (то есть наемники-готы, из которых состояла имперская гвардия) тут же подожгли ее, после чего сгорел весь квартал, а Несторий получил кличку “Поджигатель”. По настоянию нового архиепископа правительство возобновило все старые законы против еретиков. Несторий организовал настоящее гонение. Все секты были вновь объявлены незаконными, их храмы отбирались, а имущество конфисковывалось. Новый архиепископ быстро восстановил против себя жителей столицы, запретив с церковной кафедры театры, пение, концерты, танцы и атлетические состязания.

Но наибольшее противостояние Несторию началось, когда он ополчился против термина “Богородица”, ссылаясь на своего учителя Феодора Мопсуестского, писавшего: “Безумие говорить, что Бог родился от Девы. Родился от Девы тот, кто имеет природу Девы, а не Бог-Слово <…> Родился от Девы тот, кто от семени Давидова”. Но писания Феодора не были известны вне круга ученых богословов, а Несторий стал проповедовать все это с амвона.

Так, он говорил, что Дева Мария родила человека, Эммануила, с которым соединилось предвечное Слово Божие. Следовательно, она не Богородица, а Человекородица, или Христородица. Можно даже говорить — Богоприимица (Θεοδόχος), но не Θεοτόκος. Ведь всякая мать рождает только тело, а душа — от Бога. Нельзя же мать назвать “душеродицей”. Конечно, говорил Несторий, если неграмотной черни нравится говорить “Богородица”, то пусть ее — в виде благочестивого преувеличения мы можем это допустить. Однако истинные просвещенные христиане понимают всю абсурдность такого словоупотребления. Лишь имя Христос означает обе природы, и лишь к нему можно применять и Божественные, и человеческие действия и признаки. Но к имени Бог дозволительно относить лишь действия Божественные, а к Иисусу, как к человеку — только человеческие. Нельзя сказать “предвечный младенец” или “Бог питался млеком”… Ну и так далее…

Несторий не скрывал своих взглядов, но даже сам рекламировал их, рассылая свои проповеди другим епископам — в частности, в Рим и в Александрию. Свт. Кирилл Александрийский, прочитав проповеди Нестория, насторожился. А тут еще в Константинополь прибыло четыре александрийских клирика с жалобами на Кирилла. Император Феодосий отправил их к Несторию. Тот, разобрав их дело, нашел их правыми и послал Кириллу письмо со строгим выговором. Этого уж гордый Александрийский папа никак не мог стерпеть.

В конце 428 г. в своем очередном окружном послании, где объявлялась дата Пасхи, свт. Кирилл открыто подверг резкой критике учение Нестория. Критика продолжилась в “Послании к монахам” и в письме к самому Несторию с просьбой пресечь вызванный им “вселенский соблазн”.

Главным в богословии свт. Кирилла является наше спасение. Вся сущность спасения, весь смысл христианства, по свт. Кириллу, — в единстве Бога и человека во Христе, в той единственной Личности, в Которой все люди “соприкасаются” с Отцом. В несториевском отвержении слова “Богородица” он увидел умаление и отрицание этого факта. Свт. Кирилл ввел понятие “ипостасного единства” двух природ Христа. Став Эммануилом, Бог-Слово сделал человеческую природу с ее телом Своей собственной. Поэтому можно сказать, что Сам Бог родился, возрастал, голодал и жаждал, страдал и умер. Для свт. Кирилла плоть Иисуса была воистину телом Бога, Его рука — рукой Бога и т. д., следовательно, Дева Мария была воистину Матерью Божией — Богородицей.

Для спасения человека Бог должен в действительности стать человеком, воспринять человеческую природу, человеческое естество. Если же эта встреча Бога и человека не состоялась во Христе, то тем более невозможна она и для нас, а следовательно, невозможно и наше спасение.

Отвечая Несторию, свт. Кирилл говорит — да, мать — не “душе­родица”, точнее, не только “душеродица”. Ведь человек состоит из души и тела, но он не есть “душа и тело”. Ведь мы называем человекоубийцу “душегубом” — по важнейшей части человека. Следовательно, и название Богородица — самое верное.

Согласно свт. Кириллу, спасение для нас осуществляется путем жизни в Церкви и достигает каждого человека через Евхаристию. Без животворящего Слова Божия, находящегося в мистическом и реальном единстве с плотью, Евхаристия становится людоедством, а участие в ней — бессмыслицей. В Евхаристии Дух обожествляет человеческую плоть Иисуса и, приобщаясь к ней, мы спасаемся через участие в жизни Бога.

Эта теоцентричность и антропологический минимализм христологии свт. Кирилла мешали ему говорить о человеческих качествах Христа. Опасность виделась ему с другой стороны, и поэтому он несколько пренебрегал подчеркиванием человеческой природы Спасителя.

Другая слабость свт. Кирилла — нечеткая терминология, в частности — взаимозаменяемое употребление слов “ипостась” и “природа”. Он использовал выражение Аполлинария: Единая природа Бога-Слова воплощенного (μία φύσις τοῦ Θεοῦ Λόγου σεσαρκωμένη). Правда, нужно сказать, что он не подозревал о его источнике и думал, что оно принадлежит свт. Афанасию.

Ошибка свт. Кирилла состояла в том, что он не сумел последовательно применить христологию отцов-каппадокийцев, то есть установленное ими различие между “ипостасью” и “природой”, к своим христологическим высказываниям. Помимо этого, он делал слишком большой упор на божественности Христа, в ущерб Его человеческой природе. Этот “перегиб” его богословия будет выправлен лишь на Халкидонском соборе.

4.

Но вернемся к письму свт. Кирилла Несторию с опровержением его взглядов. Новый архиепископ Константинопольский слишком хорошо помнил прецедент со Златоустом. Он больше не позволит “фараону” торжествовать над собой. 6 декабря 428 г. в соборе св. Софии он торжественно провозглашает свои взгляды и начинает жестокое преследование своих противников в среде столичного духовенства. Агенты Кирилла начали распространять в Константинополе слухи, что Несторий не любит термина Богородица, так как он не верует, что Христос — Бог. Учение Нестория стали сравнивать с учением адопциониста III в. Павла Самосатского. Однако Нестория поддерживали император Феодосий II и его жена Евдокия. Свт. Кирилл прибег к помощи сестры императора (августы) Пульхерии, выступавшей против антиохийца.

В феврале 430 г. свт. Кирилл направил Несторию так называемое “Догматическое послание”, еще достаточно вежливое, но с серьезной богословской аргументацией. “Догматическое послание” (так наз. 2-е письмо) по своей методологии было весьма александрийским. Кирилл согласился, что различия между Божественной и человеческой природами Христа не отменены их соединением, тем не менее в воплощении свершилось “ипостасное единство” в единой Ипостаси, так что можно отнести чудеса Божества к человечеству и естественные слабости человечества — к Божеству. И так как мы говорим о единой Ипостаси, мы можем без всяких преувеличений говорить, что Бог был рожден в Вифлееме и что предвечное Слово страдало и умерло.

Ответ Нестория, посланный через 5 месяцев, преисполнен чувства оскорбленного собственного достоинства. Богословски в нем не содержалось ничего нового: он был лишь еще одним подтверждением антиохийской позиции о “двух природах”.

Тем временем в 430 г. в Константинополь прибыла группа спасающихся от гонений пелагиан, только что стараниями бл. Августина осужденных на Западе. Несторий их принял, обласкал, не нашел в их учении ничего предосудительного и написал резкое послание папе Целестину, именуя его запросто — “брат”. Одновременно и свт. Кирилл послал письмо папе с жалобами на Нестория и его неправильную христологию. Сам Кирилл обратился к папе как к “святейшему отцу”. Папа мало понимал в богословской стороне дела, но в это время у него был спор с Константинополем из-за юрисдикционной принадлежности Восточного Иллирика, и ему мало понравился Несторий, вмешивающийся в его дела и пишущий грубые письма. Он послал запрос в Массилию (Марсель) св. Иоанну Кассиану, считавшемуся знатоком восточных проблем, и тот подготовил доклад о несторианстве как новой версии пелагианства. Папа созвал собор в Риме (430 г.), на котором Несторий был осужден, правда, в самых общих выражениях.

В августе 430 г. папа послал свт. Кириллу письмо для Нестория с требованием в 10-дневный срок по его получении отречься публично или письменно от своих взглядов. Письмо предоставляло также Кириллу все полномочия для “разборки” со строптивым Константинопольским архиепископом.

Свт. Кирилл передал Несторию этот ультиматум лишь 30 ноября, вместе с собственным письмом, содержащим так называемые “12 анафематизмов”, под которыми Несторий должен был подписаться. Копии папского письма и “анафематизмов” были разосланы всем ведущим епископам христианского мира.

До этого многие, например, патриарх антиохийский Иоанн и другие видные иерархи, пытались уладить дело миром. Иоанн Антиохийский писал письма и свт. Кириллу, и Несторию, уговаривая их помириться. Несторий пошел на уступки и заявил, что отказывается от возражений против слова “Богородица”. Однако после опубликования “12 анафем” примирение для антиохийцев стало невозможным. Здесь свт. Кирилл осуждал по пунктам все слабые стороны антиохийского богословия, но осуждал так, что антиохийцам в его позиции виделся чистый аполлинаризм.

Вот пример богословского языка этих анафематизмов:

“1. Если кто не исповедует, что Эммануил есть воистину Бог и посему Святая Дева есть Богородица, ибо она плотски родила ставшего плотью Логоса от Бога Отца, да будет анафема.

2. Если кто не исповедует, что Логос Бога-Отца соединен с плотью по ипостаси, что таким образом Он есть Единый Христос с собственной Плотью, а именно Он же самый Бог и человек, да будет анафема.

3. Кто во едином Христе разделяет ипостаси после соединения, сочетая их единым соприкосновением по достоинству, то есть по самостоятельности и полновластности, и тем более не (сводя их) сведением их к физическому единству — да будет анафема”.

Несторий в ответ издал свои 12 анафематизмов против свт. Кирилла, заявив, что против него — Нестория — возведены ложные обвинения.

5.

Но вся эта переписка была уже post factum, ибо за 11 дней до того, как весь кирилловский пакет документов был передан Несторию, император Феодосий разослал приглашения на Собор, который должен был состояться в Эфесе (на полпути между Александрией и Константинополем) в Пятидесятницу (7 июля) 431 г.

После того как Несторий ознакомился с анафематизмами свт. Кирилла, он убедился для себя в его аполлинаризме и, следовательно, в своей правоте. Он ожидал собора с уверенностью и спокойствием.

Однако он недооценил политические способности свт. Кирилла, количество недругов, которых он сам нажил в столице, и силу политического противостояния ряда древних апостольских митрополий Константинопольской кафедре, — ведь формально столичная кафедра пока не была даже митрополией; теоретически она стояла под митрополитом Гераклейским. Малая Азия практически единым фронтом выступала против столичного выскочки, а митрополит Эфесский Мемнон был настолько ярым сторонником Кирилла, что в Эфесе Несторию пришлось передвигаться под охраной воинских подразделений для защиты от монахов Мемнона.

Несторий мог рассчитывать на поддержку Иоанна Антиохийского и его епископов, но и тут были свои проблемы. Кипрские епископы стремились к автокефалии, а Иерусалимский епископ Ювеналий поставил задачей своей жизни любой ценой возвести свою кафедру до статуса самостоятельного патриархата.

Но, главное, Несторий недооценил силу народного благочестия, оскорбленного его богословскими выкладками. Конечно, он не считал Христа всего лишь боговдохновенным пророком, в чем его обвиняли противники. Но народ глубоко верил в истинность таких выражений как Предвечное Слово умерло или Мария является Богородицей. Сомневаться в истинности этого было кощунством. Разве Евхаристия не была продолжением Вифлеемского чуда? Различение Нестория между человечеством Христа и предвечным Словом ставило под сомнение действенность таинства. С другой стороны, придерживаясь языка свт. Кирилла, можно сказать, что в Вифлееме Ветхому Деньми был час или два от рода. Небрежно брошенные слова Нестория, что “Бог не может быть двух- или трехмесячным младенцем” звучали для народа как страшное кощунство.

Свт. Кирилл со своей эскадрой прибыл в Эфес перед Пятидесятницей. Он привез с собой 50 епископов, несколько сот священников и монахов, в том числе местную знаменитость, почти столетнего игумена Шенуду, постриженника св. Пахомия. Несторий уже был в Эфесе в окружении “своих людей”. Обстановка была похожа на два военных лагеря перед сражением. Александрийские матросы уже заводили ссоры с константинопольскими. Мемнон Эфесский, со своей стороны, заранее закрыл свои церкви для несторианской партии. Император тактично не прибыл на собор, ожидая донесений в своей халкидонской летней резиденции. Соблюдение внешнего порядка было поручено комиту (то есть графу) Кандидиану, командиру лейб-гвардии.

На собор приглашались все митрополиты Империи “с немногими епископами”. Было послано даже приглашение в Африку знаменитому бл. Августину, но он только что скончался. На собор прибыли в основном восточные епископы, и каждый привел с собой столько своих сторонников, сколько захотел.

Ждали папских легатов и антиохийской делегации; и те и другие запаздывали. Кирилл решил начать собор, не дожидаясь их. Несторий и Кандидиан возражали, но их не послушали.

22 июня 431 г. собор начался в храме св. Богородицы в Эфесе, что, конечно, должно было иметь символическое значение. 150 епископов (в том числе 16 митрополитов) высказались за открытие собора, а 68 (в том числе 21 митрополит) — против, но у свт. Кирилла было формальное большинство, и он начал действовать. Несторию было послано три приглашения, он, конечно, не явился, после чего был смещен in absentia[3]. “Устами св. собора Сам Господь Иисус Христос, Которого хулил Несторий, лишает его епископского и священнического достоинства”, — говорится в постановлении собора. После принятия этого решения Кирилл зачитал собору свои 12 анафематизмов, и они были приняты единогласно.

Через 4 дня прибыли сирийцы во главе с Иоанном Антиохийским и нашли, что все решено уже без них. Они открыли свой собственный собор (на нем присутствовало около 53 епископов) и, в свою очередь, низложили Кирилла и Мемнона.

12 анафематизмов свт. Кирилла они объявили еретическими главами Кирилла, а его “захватнический” образ действий объяснили боязнью подвергнуться соборному разбору и суду. Самый известный и крупный антиохийский богослов того времени бл. Феодорит Киррский тогда выражался так: “Анафематствовать без всяких околичностей учение святейшего Нестория — значит анафематствовать само Православие”. Он же описывал учение свт. Кирилла как “тьму, мрачнее казни египетской”.

Тем временем прибыли и римские легаты. Они присоединились к Кирилловскому собору и согласились со всеми его деяниями. На этом соборе была также оформлена автокефалия Кипра и было принято постановление, запрещающее добавлять что-либо к Никейскому Символу веры. А чтобы удовлетворить Запад, кирилловский собор осудил пелагианство, правда, в самых общих выражениях.

Император, получив два отчета о происходящем, вначале не знал, что делать, но, ввиду растущих беспорядков (вот что писал уполномоченный императора в своем отчете: “чтобы не произошла вспышка драки, я втиснул отряды солдат между сближающимися местами той и другой партии, из-за бешенства, которое, не знаю откуда, у них бралось. Те, что примыкали к Кириллу, говорили, что никоим образом не хотят видеть самого вида Нестория. Хотя я видел, что боголюбезнейшие епископы были неумолимо враждебны друг к другу, но не знаю, отчего они дошли до такого ожесточения и омрачения”), он был вынужден принять решение. Низложения Нестория, Кирилла и Мемнона были приняты как деяния одного собора. Войска окружали город, в него были посланы усиленные наряды полиции, а все три смутьяна — Несторий, Кирилл и Мемнон — были посажены под стражу.

Но свт. Кирилл и из-под ареста продолжал засыпать всех влиятельных людей при дворе дорогими подарками (он называл их εὐλογίαι — благословения), и позиция Нестория начала слабеть. Сам он, будучи человеком импульсивным, устал от всего и заявил, что хочет лишь удалиться в свой монастырь. Этим его пожеланием воспользовались и тут же его туда и послали. На его место поставили епископа, чья кандидатура была одобрена Кириллом.

Свт. Кирилл и Мемнон по-прежнему оставались под стражей в Эфесе. Тогда император высочайшим указом распустил собор. Позиция двух виновников беспорядков не была оговорена. Оба они воспользовались этим положением. Кирилл бежал из-под стражи, наградив своего нерадивого тюремщика пресвитерским постом в Александрии. Понятно, что изъять архиепископа из Александрии без народного бунта было бы невозможно. Через какое-то время и Мемнон вышел из-под стражи. Намеренно или ненамеренно забыли только о Нестории.

Правительство издало новый декрет. Там оговаривалось, что свт. Кирилл может вернуться к себе в Египет, а Мемнон остается в Эфесе. Император оговаривается, что он не осуждает антиохийцев, ибо они в его глазах ни в чем не были обвинены. Так вернулось дособорное положение. Иоанн оставался во главе Антиохии, Кирилл — Александрии.

6.

Худшим наследием собора был разрыв между Александрией и Антиохией. Примирение состоялось лишь через два года (433 г.) при значительном имперском давлении. Но нельзя и недооценить добрую волю обеих сторон, пошедших на уступки и компромиссы. Когда страсти поутихли, они обе поняли свою частичную неправоту.

В течение двух лет свт. Кирилл и Иоанн Антиохийский переписывались, обсуждая возможность соглашения. В конце концов Кирилл согласился изъять свои 12 анафематизмов, а “восточные” — признать осуждение Нестория.

Судьба самого Нестория складывалась трудно. В 435 г. он был сослан в Ливийский оазис. Судя по всему, ему там пришлось весьма несладко. Он написал собственную апологию под названием “Трагедия” (она до нас не дошла) и книгу мемуаров “Трактат Ираклида Дамасского”. Она сохранилась в сирийском переводе, была открыта в 1910 г. и издана по-сирийски и по-французски. В первой мировой войне рукопись погибла во время геноцида курдов.

В Антиохии хорошо приняли примирительное письмо свт. Кирилла и послали в Александрию со своими примирительными письмами дипломатичного епископа Эмесского Павла. Кирилл не только решил не навязывать 12 анафематизмов, но и подписал антиохийское вероизложение (скорее всего составленное бл. Феодоритом Кирр­ским), в общих чертах то же самое, что и привезенное антиохийцами в Эфес:

“Посему исповедуем, что Господь наш Иисус Христос, Сын Божий Единородный есть совершенный Бог и совершенный человек с разумной душой и телом, Рожденный по Божеству от Отца прежде веков, в последние же дни Он же Самый (рожден) по человечеству от Марии Девы, нас ради и нашего ради спасения.

Единосущный Отцу по Божеству и Он же Самый единосущный нам по человечеству. Ибо произошло единение двух природ.

Посему мы исповедуем Единого Христа, Единого Сына, Единого Господа.

Сообразно с этой мыслью о неслиянном единении (природ) мы исповедуем св. Деву — Богородицей, и это потому, что воплотился и вочеловечился Бог — Логос и от Ее зачатия соединил с Собой воспринятый от Нее храм.

Евангельские же и апостольские выражения о Господе мы признаем: одни — объединяющими, как относящиеся к одному Лицу, а другие — разделяющими, как относящиеся к двум природам. И — одни (выражения признаем) передающими богоприличествующие (свой­ства) по Божеству Христа, а другие — уничиженные (свойства) по человечеству Его”.

Это вероизложение и следует считать постановлением III Вселенского Собора.

Подписав соглашение, свт. Кирилл сослужил торжественную литургию с Павлом Эмесским и направил с ним в Антиохию свою делегацию. Иоанн Антиохийский подписал соглашение и вновь направил Павла в Александрию с письмом к свт. Кириллу. “Ради мира в Церкви, дабы прекратить раздоры и соблазны, соглашаемся иметь Нестория, некогда бывшего епископом Константинопольским, низложенным и анафематствовать его худые и скверные новоглаголания…”. Однако в чем эти новоглаголания состояли, было дипломатично умолчано.

Свт. Кирилл с радостью принял послание и ответил знаменитым радостным письмом: “Да возвеселятся небеса, да возрадуется земля!”. Он отвергает мысли, ему приписываемые, объясняет свое учение и признает антиохийское исповедание веры тождественным со своими мыслями и чувствами. Радостная весть о церковном мире была разослана императору и всему епископату.

Долгожданный мир был достигнут, однако примирительная вероисповедная формула оставляла открытым ряд проблем, например, нерешенной оставалась проблема двух природ. Крайние кирилловцы были недовольны. Многие антиохийцы тоже. Бл. Феодорит Киррский весьма подозрительно относился к крайностям Кириллова учения; так же к ним относился и новый епископ Эдесский — Ива.

Антиохийцы, несогласные с осуждением Нестория, эмигрировали в Персию, где создали свою иерархию, основав таким образом Несторианскую церковь. К ним мы еще вернемся.

Итак, богословское решение христологических проблем было найдено лишь в Халкидоне, но решение это было куплено дорогой ценой.

Разбойничий собор

1.

Мы кончили Эфесским собором и примирительной формулой 433 г. И даже в этом видимом бесчинстве святая Церковь признала III Вселенский собор. Интересно, что Собор был высочайше распущен за беспорядок и беззаконие, но Церковь судила иначе. Как пишет А. Карташев, существует икона вещей, их высший, богоподобный, нетленный образ. И мы, верующие, всегда должны видеть не только внешнюю сторону, но и икону событий. Конечно, икона III Собора — в примирительной формуле 433 г., без которой не было бы возможно и высочайшее достижение Собора Халкидонского. О нем и пойдет рассказ.

Церковь сравнительно легко победила несторианство: после ухода большинства несториан в Персию его защищали лишь богословские верхи Антиохии, но и то больше из страха перед крайностями “александрийцев”, чем из реального сочувствия Несторию.

Но осуждение Нестория невольно послужило катализатором для другого процесса — возникновения монофизитства. На Востоке для массы верующих и сегодня Божество Христа ощущается сильнее, чем Его человечество, тайна воплощения переживается больше как пришествие и явление Бога, чем как свободное, целостное, совершенное, но и неслитное соединение с Ним человека.

Споря с Несторием, свт. Кирилл употреблял сомнительное определение Христа: “Одна природа Бога Слова воплотившегося”… Для него это не означало “слияния” Бога и человека, но только реальность их соединения в одном Лице или Личности; вспомним введенный им термин “Ипостасное единство”. И это позволило Кириллу распознать и принять правду антиохийцев: отстаивание ими полноты человека во Христе. Но для слишком многих его последователей это казалось развенчиванием Христа, унижением Бога; всякое различение в Нем двух природ переживалось ими как ниспровержение всего христианства, как отрицание того “обожения” человека, в котором последняя цель спасения: “Бог вочеловечился, чтобы человек обожился” (свт. Афанасий Великий). К тому же в монашеском опыте борьбы с “естеством”, с человеческой слабостью, удобопревратностью, греховностью психологически так легко можно было перешагнуть черту, отделяющую борьбу за подлинного человека от борьбы против человека, то есть перейти к отрицанию коренного добра человеческой природы. Обожение в таком случае начинало казаться уничтожением в себе всего человеческого как низкого и недостойного, и непонятными становились все богословские старания подчеркнуть человечество во Христе. Вся радость христианства и все оправдание непомерных аскетических подвигов сводились к тому, что ОН — не человек, и что каждому в Нем открыта возможность тоже перестать быть человеком, преодолеть “человечность”. Таковы психологические предпосылки монофизитства.

К 446 г. ушло из жизни старшее эфесское поколение. Скончались свт. Кирилл Александрийский, Иоанн Антиохийский и Прокл Константинопольский. В 444 г. в Александрии папой стал племянник Кирилла Диоскор — лидер экстремистов, сожалевших о компромиссе Кирилла в 433 г. В Константинополе архиепископом стал свт. Флавиан — чрезвычайно достойный и порядочный иерарх, но без лидерских качеств. В Антиохии патриархом стал Домн, слабый человек, способный на разумные решения лишь после советов бл. Феодорита Киррского.

Бл. Феодорит (*393–†466) стал епископом Киррским в 423 г. Кирр был маленьким городком в окрестностях Антиохии, где Феодорит постоянно проживал и проводил все время. Он был выдающимся пастырем (обратил к Церкви более 10 тыс. маркионитов) и блестящим богословом. Благодаря ему из антиохийского употребления был изъят “Диатессерон” и введен канонический текст четырех Евангелий. Феодорит справедливо считал, что в Церкви должен читаться священный текст четырех евангелистов и что заменять его сокращенной сводкой нечестиво.

Во время несторианской смуты бл. Феодорит с самого начала стоял на стороне Нестория и составил 12 контртезисов против 12 анафематизмов Кирилла. Мы помним, что он клялся, что никогда не отступит от учения Нестория и описывал учение свт. Кирилла как “тьму, мрачнее казни египетской”. Однако, будучи человеком умеренным, он принимал участие в попытках примирения и, скорее всего, он и был составителем примирительной формулы 433 г. (кстати, в ней не содержится личного осуждения Нестория). Но, по всей видимости, Феодорит с годами начал понимать ошибочность личных позиций Нестория и правоту личных доводов Кирилла (к которому, правда, никогда не испытывал личной симпатии).

После смерти свт. Кирилла бл. Феодорит остается единственным значительным богословом на всем Востоке. Но он не пользовался непререкаемым авторитетом во всех частях империи. Александрийцы не могли забыть ему выступлений против свт. Кирилла и считали его сторонником Нестория.

В то время Феодосий II был под влиянием всесильного временщика — евнуха Хрисафия. После избрания нового патриарха, свт. Флавиана, Хрисафий намекнул ему, что ожидает от него благодарности. Свт. Флавиан прислал ему просфору, которую Хрисафий вернул, заявив, что предпочитает золото, а свт. Флавиан отвечал ему словами Спасителя: “Не собирайте сокровищ на земле…”, нажив себе таким образом влиятельного врага.

Хрисафий был крестником знаменитого константинопольского архимандрита Евтиха, к тому времени уже старика, известного своей аскетической жизнью. И вот Диоскор, Хрисафий и Евтих составили триумвират с целью еще раз поставить константинопольских “выско­чек”-архиепископов на место, отменить соглашение 433 г., ввести как правило веры 12 анафематизмов Кирилла и раз и навсегда доказать, что Александрия является второй кафедрой христианского мира.

Первым увидел опасность бл. Феодорит. В своей книге “Эранист” он дал богословский ответ на такой “кирилловский фундаментализм”. В названии “Эранист”, что значит “Оборванец”, содержится двойной смысл. Евтих представлен там в виде грязного, оборванного, невежественного монаха, бесцельно слоняющегося по белу свету. Но это значит также, что ересь монофизитства является как бы хламидой, сшитой из кусков устаревших, отживших ересей.

Однако к тому времени триумвират уже прочно держал под своим контролем императора. Весной 448 г. бл. Феодориту было велено покинуть Антиохию и никуда не выезжать из своей епархии.

Евтих продолжил атаку. Он написал в Рим папе Льву, что на Востоке возрождается несторианство. Воюя с несторианством, он договорился до того, что начал отрицать единосущие человечества Христа нашей человеческой природе. Когда свт. Флавиан вызвал его для объяснений, он заявил: “Я исповедую, что у Господа нашего было две природы до соединения. А после соединения я исповедую единую природу”. Конечно, природу эту он считал Божественной. На вопрос о природе Девы Марии, он отвечал, что она единосущна нам, но что если она единосущна Христу (в чем Евтих не был уверен), то в ней есть нечто божественное. А в теле Бога, наверное, есть “нечто человеческое”. Но Божественное и человеческое несовместимы — человеческое исчезает в божественном, как капля в море. В общем, мы видим перед собой крайнюю форму монофизитства.

Несмотря на все имперское противодействие, свт. Флавиан проявил несомненное мужество. По настоянию Евсевия, епископа Дорилейского, когда-то еще мирянином выступившего против Нестория, он созвал в ноябре 448 г. в Константинополе поместный собор для рассмотрения учения Евтиха. Евтих отказывался явиться туда, наконец, пришел под охраной полиции, с толпой монахов и представителем императора, который взял подписку с Флавиана, что Евтих будет отпущен, какое бы постановление о нем ни состоялось.

Гордый архимандрит держался вызывающе, от ересей своих не отказался и был осужден и низложен. Сразу же после этого он написал апелляцию в Рим. Его письмо было доставлено туда имперским курьером, вместе с письмом самого императора, еще даже до послания свт. Флавиана.

Но тут Евтих просчитался: папа Лев Великий был достаточно проницательным богословом, чтобы быстро понять опасность евтихианства. Прочитав стенограммы собора, он пришел в ужас от учения Евтиха и поддержал решение Флавианова собора. Тогда Евтих сменил тактику. Он заявил, что на соборе были допущены протокольные нарушения, а Диоскор Александрийский обвинил свт. Флавиана в нарушении постановления Эфесского собора, так как он потребовал от Евтиха иное исповедание, чем Никейский символ.

2.

Император опубликовал указ о созыве нового собора в Эфесе в августе 449 г. Цель его в указе была определена: “С корнем вырвать ересь Нестория” (то есть растопить прошлогодний снег). Это значило, что собор готовился для торжества Диоскора и Евтиха. Бл. Феодориту и его стороннику Иве Эдесскому было запрещено являться на собор. Председателем заранее был назначен Диоскор. Папе Льву было прислано приглашение, но он не смог приехать: к Риму приближались полчища Атиллы. Вместо себя он послал трех легатов (один из них по пути умер) и догматическое послание, адресованное свт. Флавиану, то есть свой знаменитый томос. На самом деле он был написан секретарем свт. Льва Проспером Аквитанским на основе одной из проповедей бл. Августина и письма епископа Таудентия Брешийского. Достоинства томоса — изложение учения о боговоплощении в терминах очень простых и в то же время довольно точных: две полных природы, способных каждая в своей области к действию, но в единстве одного Лица.

Вот некоторые из положений томоса:

“Неполезно для спасения и одинаково опасно признавать в Иисусе Христе или только Бога без человека, или только человека без Бога”.

“Для нашего искупления нужно было, чтобы один и тот же посредник между Богом и человеком, человек Иисус Христос (ut <…> et mori posset ex uno et mori non posset ex altero, то есть) с одной стороны и мог бы умереть, а с другой не мог бы <…>

Ибо каждая природа в общении с другой производит то, что ей свойственно (Agit enim utraque forma cum alterius communione quod proprium est).

А именно: Слово производит то, что свойственно Слову, и плоть следует тому, что свойственно плоти (Verbo scilicet operante quod Verbi est et carne exsequente, quod carnis est) <…>

Еще и еще повторяю: один и тот же есть истинно Сын Божий и истинно Сын Человеческий <…>

Ибо хотя в Господе Иисусе Христе — Боге и Человеке — Одно Лицо, однако иное есть то, откуда происходит в том и Другом общее уничижение, и иное есть то, откуда происходит общая слава (Quamvis enim in Domino J. Christo Dei et hominis una persona sit, aliud tamen est unde in utroque communis est contumelia, aliud unde communis est gloria).

Итак, в силу этого единства Лица, познаваемого в той и другой природе (Propter hanc ergo unitatem personae in utraque natura intelli­gendam) и говорится, с одной стороны, что Сын Человеческий сошел с неба, тогда как (собственно) Сын Божий воспринял плоть от той Девы, от Которой Он родился; и с другой стороны можно сказать, что Сын Божий распят и погребен, хотя и распятие и погребение претерпел Он не в Божестве самом, по которому Единородный совечен Отцу и Единосущен, но в немощи нашей природы”.

Это как бы более четкое и логическое изложение формулы 433 г. Конечно, есть в томосе и определенные недостатки. Прежде всего это терминологические неточности, связанные с употреблением латинского языка: не ипостась (ὑπόστασις), а персона, не природа (φύσις), а только форма и т. д. Понятно, что многие на Востоке могли отнестись к этому документу с недоверием.

Следует помнить, что томос был написан человеком, не слишком сведущим в подробностях христологических споров на Востоке. Несмотря на это, в нем дается весьма впечатляющее, гармоничное, логическое изложение, избегающее с одной стороны керигматических перехлестов свт. Кирилла, а с другой — ошибок Нестория. Можно назвать его богословием здравого смысла. Мы не располагаем свидетельствами, что папа знал греческий язык, но он изучил проблему по трудам Тертуллиана и бл. Августина, а также проработал трактат “О воплощении”, специально заказанный преп. Иоанну Кассиану. Из латинского богословия он позаимствовал видение спасения, с большим упором на идеях посредничества и примирения, то есть восстановления истинных и первоначально созданных гармонических отношений между Творцом и Его творением — чем на столь важном для восточных отцов понятии, как обожение (θέωσις).

Поэтому для папы Льва было естественным говорить о Христе, обладающем двумя природами, или субстанциями (substantiae); по всей видимости, он не отдавал себе отчета в том, что латинское слово substantia переводится на греческий как “ипостась”, что в глазах “восточных” могло придать его богословию опасный несторианский уклон. Он также подчеркивал прописную, но важную истину: две природы Христа непременно сохраняли свои характеристики после соединения, так как Христос не переставал быть и Богом, и человеком не в абстрактной, но в конкретной действительности. Более того, он добавил к этому весьма важное для “восточных” понятие: действия Божества и человечества производятся “в общении друг с другом” (cum alterius communione). Именно эта концепция “общения” (com­munione) Божества и человечества во Христе легла в основу идеи θέωσις’а. И, наконец, папа Лев, несомненно ощущая, что является главным для кирилловского богословия и даже несколько противостоя “несторианским тенденциям” антиохийского богословия, провозглашает теопасхизм, говоря: “Итак, в силу этого единства Лица, познаваемого в той и другой природе <…> можно сказать, что Сын Божий распят и погребен, хотя и распятие и погребение претерпел Он не в Божестве самом, по которому Единородный совечен Отцу и Единосущен, но в немощи нашей природы”. С другой стороны, однако, так как обычно слово persona переводится на греческий ‘πρόσωπον’, то и разработанная в томосе концепция личностного единства Христа могла пониматься только как “просопичная” (согласно Антиохии), а не как “ипостасная” или “природная” (согласно свт. Кириллу).

Поэтому Несторий, прочитав томос в своей ссылке, заявил, что полностью его поддерживает, и что теперь он может умереть в мире. Он был неправ. Папа Лев не был несторианином. Несторий говорил о двух природах до того полных и действенных, что каждая из них не может не быть и ипостасной, и личной, так что единое лицо “про­сопон” у него получается “из двух природ, из двух ипостасей, из двух лиц, соединенных в одно в свободном, вольном общении”. Несторий даже придумал особый термин для этого сложного лица: “лицо единения”.

Диоскор (как в свое время и свт. Кирилл) прибыл на собор с большой свитой из епископов и толпой монахов. Ему на подмогу также прибыл знаменитый аскет Варсума с армией своих монахов из Сирии и Месопотамии, которые ни слова не понимали по-гречески, но знали, что те, на кого им укажут — враги Христовы, которых нужно бить. Император снабдил Диоскора охраной, окружившей кафедральную церковь, где проходил в 431 г. Эфесский собор.

Вторым иерархом после Диоскора на соборе был Ювеналий Иерусалимский, все еще надеявшийся создать патриаршество и подмять под себя Антиохию.

Состав участников собора был подобранным, а кроме того, все участники Флавианова Константинопольского собора (42 епископа) были лишены права голоса. Монахи Варсумы терроризировали всех участников. Под угрозой побоев, в криках и хаосе, под давлением полиции все нужные решения были приняты. Монахи, когда слышали о двух природах, кричали: “На костер Флавиана и Евсевия, сжечь их живьем! Рассечь надвое, разделяющих Христа надвое!”.

Исповедание Евтиха “две природы до соединения и одна после соединения” было одобрено собором. “Так мы веруем”, — заявил Диоскор. Евтих был объявлен православным и восстановлен, а свт. Флавиан, Евсевий, бл. Феодорит и Ива низложены. Легатам папы не дали слова, томос не был зачитан. И лишь когда участники собора принимали решение, римский делегат диакон Илар вскочил с места и прокричал: “Contradicitur!”[4]. В церковь ворвались стражники и монахи и начали форменное бесчинство. Низверженного Флавиана избили до полусмерти. Дверь была заперта, и от всех епископов стали требовать подписать решение собора. Его подписали все, кроме римских легатов. Тронуть их не посмели. Домн Антиохийский тоже подписал все, а в заключение, как бы издеваясь над его трусостью и предательством своих собратьев, Диоскор соборно низложил и его.

Собор закончился торжественным принятием 12-ти анафематизмов свт. Кирилла. Так завершился Эфесский собор 449 г., получивший в истории название “Разбойничьего”.

Свт. Флавиан успел написать апелляцию в Рим, а через несколько дней, по пути в ссылку, от перенесенных побоев и душевного потрясения скончался. Апелляции написали и Евсевий Дорилейский и бл. Феодорит.

Халкидонский собор

1.

Триумф Диоскора казался полным: даже на Константинопольскую кафедру был поставлен его ставленник пресвитер Анатолий. Однако Диоскор не учел трех факторов, сыгравших против него.

Во-первых, был папа Лев Великий, решительно выступивший против “разбойничьего собора”. Во-вторых, влияние временщика Хрисафия стало сходить на нет и соответственно возрастала роль сестры императора Пульхерии. А в-третьих, Анатолий, ставленник Диоскора, показал, что совсем не желает отказываться от статуса второй кафедры мира и передавать его Александрии.

В 450 г. Феодосий II упал с лошади на охоте и скончался. Детей у него не было и власть перешла к Пульхерии. Хрисафий был казнен. Пульхерия не считала возможным одной удерживать власть в своих руках и предложила сенатору Маркиану формально вступить с ней в брак, при условии, что она по-прежнему останется девицей. Она провозгласила его императором и сама облекла властью. (Кстати, их коронование, впервые в истории, проводилось в церкви).

Останки Флавиана были торжественно перенесены в Константинополь и похоронены в Церкви 12 апостолов. Все, сосланные Диоскором, были возвращены. Евтих удален под надзор. Малодушные епископы сами начали приносить покаяние в том, что в Эфесе они подчинились насилию. Анатолий любезно принял папских легатов и подписал томос свт. Льва. Многие другие епископы сразу же последовали его примеру.

Пульхерия и Маркиан объявили о созыве нового собора в октябре 451 г. в Никее. Папа Лев, еще ранее, после Разбойничьего собора, при поддержке западного императора Валентиниана III, заявлял о необходимости проведения нового собора на Западе. Теперь он не видел необходимости в соборе, раз все и так подписали его томос. Однако, поглощенный противостоянием нашествию гуннов, он не имел сил протестовать, покорился факту и назначил своими легатами трех епископов и двух пресвитеров. К назначенному сроку свыше 500 епископов были свезены в Никею. Ни на один собор до сих пор не собиралось такое количество участников. Однако и этот собор был по преимуществу восточным — кроме пяти папских легатов, с Запада прибыли только два африканских епископа.

Маркиан был занят военными заботами — отражением новой волны гуннов, поэтому он приказал подтянуть собор поближе к столице. Таким образом решено было проводить собор в Халкидоне — городе на азиатском берегу Босфора, напротив Константинополя.

Приблизительно в то же время гунны были отбиты и направились на Запад, где в том же 451 г. потерпели решительное поражение в Галлии, на Каталаунских полях.

2.

Папа Лев выдвинул чрезвычайно жесткие условия для участия своих представителей на соборе: он потребовал, чтобы они председательствовали на собраниях и чтобы его “томос к Флавиану” был признан как окончательное определение по христологическим вопросам. Участие Рима в соборе было настолько важным, что император принял первое условие (хотя оно и нарушало уже сложившийся соборный протокол), но лишь формально. Папский легат Пасхасин, епископ Лилибейский в Сицилии, был посажен на первое кресло и стал церковным председателем Собора. Что же касается папского послания свт. Флавиану, то его отказались принять только лишь на основании его авторства, и оно было очень тщательно сверено с пользовавшимися непререкаемым авторитетом писаниями свт. Кирилла.

Правительство, наученное горьким опытом двух предыдущих соборов, решило взять в свои руки весь внешний порядок. За порядком следила специальная комиссия из 18 имперских уполномоченных — самых высокопоставленных чиновников и сенаторов — в том числе таких высоких сановников как magister militium[5] Анатолий, префект преторианцев Востока Палладий и praefectus urbis[6] Татиан. И в действительности всей работой Собора руководили не легаты, а эти восемнадцать уполномоченных.

Собор собрался в Халкидоне в большой базилике местно чтимой мученицы Евфимии. Он продолжался более трех недель, от 8 до 31 октября 451 г. Всего прошло 17 пленарных заседаний. Это был первый собор, чьи протоколы полностью сохранились. Он был очень хорошо организован и стал прототипом всех соборов (а возможно, и парламентов). Имперские уполномоченные сели в середине восточной части храма, перед солеей, спиной к апсиде. С правой стороны храма (слева от уполномоченных) сидели папские легаты, Анатолий Константинопольский, Максим Антиохийский, Фалласий Кесарии Каппадокийской, Стефан Эфесский, то есть епископы Востока (кроме Палестины), Азии, Понта и Фракии. Слева сели Диоскор Александрийский, Ювеналий Иерусалимский, представитель Анастасия Фессалоникийского — Квинтилл Ираклийский и их сторонники — епископы Египта, Палестины и восточного Иллирика.

То, что представители имперского двора (настроения которого в гораздо большей степени определялись Пульхерией, нежели Маркианом) принимали такое активное участие в работе Собора, означало, что она была организована по формальным принципам римского права. Такая четкость и формализованность работы была в некотором роде нововведением в истории Вселенских соборов. Ее не было ни в Никее (325 г.), ни в Константинополе (381 г.), — на заседаниях этих соборов не велось даже официальной стенограммы. Первый собор в Эфесе (431 г.), не говоря уже о Разбойничьем соборе (449 г.), проходил под весьма пристрастным руководством александрийских архиепископов, не позволявших даже намека на оппозицию. В отличие от предыдущих соборов, в Халкидоне были выслушаны различные точки зрения, зачитывались протоколы Разбойничьего собора, собирались комиссии для рассмотрения и разбора спорных вопросов, разрабатывались, предлагались на всеобщее рассмотрение проекты резолюций, причем некоторые из них отвергались Собором. Такой организованной процедуры ведения собора не существовало, например, в Эфесе, где имперские уполномоченные, согласно инструкции, должны были после открытия собора предоставить епископам самим решать все спорные церковные вопросы. К сожалению, ни беспрецедентное количество участников, ни относительная свобода споров не гарантировали повсеместного принятия и признания Халкидонского собора. Более того, халкидонское определение вызвало широкую оппозицию и привело к ожесточению и продолжению христологических споров.

3.

Общий характер собрания стал вырисовываться уже на первой сессии, когда собор начал выяснять личный статус Диоскора Александрийского и главного представителя антиохийцев — бл. Феодорита Киррского. Легаты потребовали, чтобы из собрания был убран Диоскор, оскорбивший папу Льва Великого и, следовательно, не имеющий права сидеть на месте полноправного члена собора. В то же время египтяне и их союзники яростно протестовали против присутствия Феодорита, критиковавшего свт. Кирилла. Имперские уполномоченные отклонили оба требования. Предложенное ими решение состояло в том, что обоих епископов пересадили на середину, на импровизированную скамью подсудимых, оставив за ними полное право речи и участия в соборных обсуждениях. Это было весьма справедливое решение не только с точки зрения правосудия, но и ввиду общих целей политики Маркиана и Пульхерии — восстановления консенсуса в имперской Церкви, возглавляемой двумя имперскими столицами — Римом и Константинополем.

После разрешения процедурных вопросов сессию почти полностью заняло чтение протоколов Константинопольского собора, на котором был осужден Евтих (448 г.), и Разбойничьего собора (449 г.). Чтение постоянно прерывалось возмущенными восклицаниями представителей разных епископских фракций. Бывшие участники Разбойничьего собора, подписавшие осуждение свт. Флавиана и косвенным образом оскорбившие свт. Льва, так как они отказались выслушать его послание, пытались оправдаться, либо обвиняя Диоскора в шантаже, терроре и насилии, либо (что было более честно) принося покаяние перед Собором. Среди них наиболее скомпрометировавшим себя был Ювеналий Иерусалимский, вместе с Диоскором председательствовавший на Разбойничьем соборе. На Халкидонском соборе Ювеналий — довольно неубедительно — пытался оправдаться своим неведением, а во время голосования за оправдание Флавиана, видя, что игра проиграна, он поднялся как бы в негодовании, демонстративно перешел на другую половину храма и сел рядом с антиохийцами и константинопольцами.

Диоскор, нужно отдать ему должное, со своей стороны держался очень мужественно, выказывая вполне оправданную иронию в отношении большинства поддерживавших его в 449 г., а теперь предавших его епископов: “Ах, бедненькие, они боялись, — издевался он над ними. — Это христиане-то боялись? О святые мученики, так ли вы поступали?”. Когда его обвиняли в личном пристрастии к Евтиху, он отвечал, что у него тут нет ничего личного: “Если Евтих мудрствует противно догматам Церкви, то он достоин не только наказания, но и огня. О вере кафолической я пекусь, а не о каком-то человеке. Мой ум направлен на божественное, не взираю я на лица и ни о чем не забочусь, кроме души моей и правой веры”. Тем не менее ему не удалось дать удовлетворительные объяснения по поводу собственного поведения в 449 г. и, в особенности, реабилитации Разбойничьим собором Евтиха. Диоскор ясно выразил собственную догматическую позицию, которая и останется вероучительной позицией большинства противников Халкидона на Востоке: Христос был совершенным Богом и совершенным человеком и, следовательно, “из двух природ”. Однако после соединения более невозможно говорить об этих “двух природах”, отличимых друг от друга, потому что их соединение в единое существо было совершенным союзом. Он наотрез не соглашался с использованием греческого слова φύσις (‘природа, естество’) в любом смысле кроме “конкретной реальности”. Более того, как подчеркивал и Диоскор, и его сторонники, свт. Кирилл употреблял выражение “одна природа Бога-Слова воплощенного” и никогда прямо не говорил о двух природах после соединения. На основе такого кирилловского фундаментализма Диоскор считал осуждение Флавиана в 449 г. оправданным: и Флавиан, и официальный обвинитель Евтиха в 447 г. Евсевий Дорилейский говорили о “двух природах после воплощения”, и, следовательно, по мнению Диоскора, фактически стали несторианами. Однако большинство собравшихся на Халкидонском соборе готово было признать, что Диоскор, заявляя о противоречии между свтт. Кириллом и Флавианом, совершает серьезную ошибку.

Имперские уполномоченные в заключительном слове подтвердили свое ранее высказанное убеждение, что осуждение свт. Флавиана было незаконным и, следовательно, все ответственные за его вынесение — то есть Диоскор, Ювеналий (его красивый жест пока не помог ему!), Фалласий Кесарийский и другие — должны быть извержены из сана. Однако уполномоченные также заявили, что подобное решение должно быть принято лишь после дополнительных консультаций, когда все страсти немного утихомирятся, и предложили отложить его до следующей сессии. Собор последовал их совету и признал решения Разбойничьего собора недействительными, а его председателей — достойными низложения. Завершение сессии было отмечено пением епископами молитвы “Святый Боже” (Трисвятое). Это было первым достоверным упоминанием “Трисвятого” в истории.

Диоскор, поняв, что ему не удастся убедить Собор в правоте своего мнения, больше на заседания не являлся и был низложен заочно на третьей сессии — после того, как ему было послано три официальных вызова. Весьма важно, что низложен он был за ряд актов узурпации власти, насилия, произвола и дерзостей власть предержащим и собратьям-епископам. Было тактично решено не поднимать против него доктринальных обвинений, так как нравственное правило требовало, чтобы он мог иметь возможность оправдаться, чего Диоскор не мог сделать, не явившись на суд. Но и одних канонических преступлений было достаточно для лишения его сана. Посланное Диоскору официальное извещение гласит: “Знай, что так как ты презрел каноны и проявил непослушание этому святому и вселенскому собору, не оправдавшись за другие преступления, в которых ты виновен, так как ты не снизошел, будучи, согласно канонам, вызванным три раза на этот святой и вселенский собор, дать ответ на выдвинутые против тебя обвинения — этим святым и вселенским собором сегодня, 13 октября, ты низложен из епископства и извергнут из любого церковного сана”. Бывший александрийский епископ был арестован и сослан. Скончался он в 454 г.

Эта чисто дисциплинарная, а не доктринальная мотивация низложения Диоскора была в нужный момент во время дебатов на пятой сессии отмечена Анатолием Константинопольским (который, ранее будучи представителем Диоскора в столице, знал его очень хорошо). Смысл реплики Анатолия был в том, что даже если Диоскор обвинил свт. Флавиана в ереси за исповедание двух природ после соединения, его собственная “кирилловская” терминология совсем необязательно должна была быть еретической. Это является еще одним доказательством того, что отцы Халкидонского собора ни на секунду не отходили от “кирилловской” позиции, на которой они стремились пребывать любой ценой — даже рискуя вызвать антагонизм римских легатов. Из всех участников Разбойничьего собора был низложен лишь один Диоскор. Все остальные — включая Ювеналия Иерусалимского — должны были не только принести покаяние, но и подписаться под актом низложения Диоскора.

Евтих был осужден окончательно. Конечно, он и является настоящим ересиархом — основателем монофизитства, как и Феодор Мопсуестский является основателем “несторианства”. И Диоскор и Несторий — лишь не слишком далекие продолжатели и популяризаторы их идей. Хотя, конечно, Диоскор был своего рода “кириллов­ским фундаменталистом”, для которого каждая буква наследия великого александрийского богослова была священна и неизменна. Но в погоне за сохранением буквы он не почувствовал духа богословия своего предшественника. Свт. Кирилла, в своею очередь, наверное, правильнее всего соотнести с бл. Феодоритом. Оба они — отцы нашей Церкви, боровшиеся с опасностями несторианства и монофизитства. Оба они, реагируя на одну крайность, невольно уклонялись в другую, допуская ряд обмолвок и богословских просчетов. Но оба нашли в себе достаточно мужества и смирения, чтобы переступить через свои ошибки и, увидев православие во взглядах другой стороны, пойти на примирение и восстановление церковного мира.

4.

Верность свт. Кириллу была вновь подчеркнута отцами Собора на третьей и пятой сессиях, когда встал вопрос о необходимости опубликования Собором нового вероучительного определения. О новом определении имперские уполномоченные заговорили еще на второй сессии, однако поначалу это их предложение было встречено почти единодушным неприятием. Более того, папа Лев дал строгие инструкции своим легатам настаивать на том, что, так как его томос к Флавиану был достаточным и всеобъемлющим выражением Православия, все дальнейшие дебаты и обсуждения были излишними; все, что требовалось — это официальное принятие всеми участниками собора “веры св. Петра”.

Вообще-то нежелание формулировать новые определения веры было общей тенденцией. Восточные епископы — в том числе и Диоскор со своими последователями — многократно выражали мнение, что Никейский Символ был абсолютно совершенным и достаточным вероопределением Православия. Во всяком случае, ни первый Эфесский (431 г.), ни второй Эфесский (Разбойничий — 449 г.) соборы не публиковали вероопределения — но лишь во имя никейской веры осуждали тех, кого они считали “несторианами”. Более того, на первом Эфесском соборе был опубликован канон, гласивший: “Да не будет позволено никому произносить, или писать, или составлять иную веру, кроме определенной святыми отцами, в Никее граде со Святым Духом собравшимися”. На это решение постоянно ссылались александрийцы, которые, определяя Православие как строгую приверженность Никейскому собору, все еще не признавали ни Константинопольского собора (381 г.), ни приписываемого ему Символа, несомненно являвшегося дополнением к Никейскому вероопределению. На Халкидонском соборе Никео-Константинопольский Символ был впервые официально зачитан и включен в протоколы. Тем самым отцы Собора открыто признали, что принятый в Эфесе канон был лишь временной мерой.

Требование уполномоченных о составлении вероопределения было вполне законно ввиду отношения Империи ко вселенским соборам: император созвал эти собрания с определенной и ясно выраженной целью — получить четкие указания для проведения необходимой для обеспечения единства Церкви политики. В 451 г. простая отсылка к авторитету Никейского собора была явно недостаточной — все вовлеченные в спор стороны ссылались на Никею и утверждали, что лишь их вера является продолжением никейской. Уполномоченные тогда пошли на логический шаг: они предложили Собору зачитать все эти документы, каждый из которых, как утверждали его сторонники, отражал “древнюю веру”, чтобы епископы сами признали необходимость согласовать существующие в них противоречия.

Итак были прочитаны: символы Никейский и Константинопольский, два послания свт. Кирилла — одно к Несторию и другое — примирительное (433 г.) к Иоанну Антиохийскому — и томос папы Льва к свт. Флавиану. По прочтении томоса большинство епископов воскликнуло в порыве энтузиазма: “Сам Петр вещает через Льва, Кирилл так учил!”. Римо-католические историки очень любят этот момент, но, во-первых, нужно принять во внимание восточную цветистость речи. А во-вторых (и в главных), важна вторая часть восклицания: Петр вещал устами Льва лишь постольку, поскольку учение свт. Льва соответствовало писаниям свт. Кирилла. Эта подробность ясно показывает, что высказывания папы Римского не принимались как безоговорочно непогрешимые. Если на то пошло, критерием христологической истины собор считал скорее Кирилла Александрийского.

Это подтверждается и дальнейшим развитием событий. Если два Символа и письма свт. Кирилла были единогласно приняты всеми делегатами Собора, то епископы из Иллирика (находившиеся в юрисдикции папского викария — митрополита Солунского) и из Палестины выразили сомнение в православии нескольких выражений из томоса папы Льва, которые, по их мнению, противоречили учению свт. Кирилла. Это показало, что имперские уполномоченные были правы, когда говорили о необходимости составления нового исповедания веры, которое было бы приемлемым как для Рима, так и для прокирилловского большинства собравшихся.

Споры и нестроения, вызванные возражениями против текста свт. Льва и опасениями ряда участников, что Собор откажется от кирилловской терминологии, были настолько серьезными, что уполномоченные должны были использовать всю свою власть для того, чтобы закрыть сессию и объявить перерыв на пять дней, порекомендовав всем сомневающимся обратиться за разрешением своих недоумений к свт. Анатолию Константинопольскому — убежденному кирилловцу и бывшему другу Диоскора, но также и искусному дипломату — или к лицам, которых он укажет. Аттик Никопольский из Эпира, один из наиболее последовательных кирилловцев, возражавших против томоса свт. Льва, потребовал даже, чтобы для проверки православия папы римского использовалось также не читавшееся на Соборе третье письмо свт. Кирилла Несторию, содержавшее 12 анафематизмов. Итак, споры, разразившиеся на третьей сессии Собора, привели к решению исследовать православие самого папы Льва, исходя из критериев учения свт. Кирилла.

Четвертая сессия началась с провозглашения томоса папы Льва выше всех подозрений в ереси. Легату Пасхалию было позволено выступить с необходимым для спасения чести римской делегации заявлением: “Достопочтенный Лев, епископ всех церквей (!), даровал нам изложение истинной веры <…> Эту веру провозглашает Собор <…> ничего не изменяя, ни буквы не сокращая и ни буквы не добавляя”, после чего все епископы, один за одним, заявляли, что томос Великого Льва был в полном согласии с Никеей, Константинополем, Эфесом и… Кириллом. Епископы палестинские и иллирийские также подписали томос, заявив, что они тщательно изучили вопрос, провели ряд совещаний со свт. Анатолием и римскими легатами, и у них не осталось сомнений, что томос православен и выдерживает экзамен по всем пунктам кирилловской христологии. “Легаты объяснили нам все, что нам казалось спорным в выражениях архиепископа Льва”. Хотя эта сессия формально соответствовала инструкциям, данным свт. Львом своим легатам — томос был принят как изложение православной веры — невольно создавалось впечатление, что Лев был подвергнут суду и оправдан на основании соответствия христологии Кирилла как критерия православия.

На той же сессии в общение Собора были возвращены свт. Ювеналий Иерусалимский и другие бывшие друзья Диоскора. Конечно, они тоже подписались под томосом папы Льва, и отцы Собора восславили восстановленное единство Церкви. Легаты считали, что на этом Собор должен закончиться: все подписали вероопределение папы, чего же еще надо? Но тут воспротивилась имперская власть. Если речь шла о подписании томоса, достаточно было бы разослать его по епархиям, а не собирать за казенный счет 500 епископов. Нужно было четкое и недвусмысленное определение, тем более, что латинская терминология томоса оставляла простор для всякого рода интерпретаций.

Ряд достаточно тревожных фактов показал, что имперские уполномоченные были правы, и будущее не было таким радужным, как казалось большинству присутствовавших. Все попытки, предпринятые отцами Собора и имперскими уполномоченными для того, чтобы заручиться вероучительным согласием авторитетных архимандритов, в том числе и знаменитого сирийского отшельника Варсумы, были безуспешны. Монахов привели на Собор, но они оказались куда менее податливыми, чем епископы. Они отказались анафематствовать не только Диоскора, но даже и Евтиха. Именно они в ближайшие годы сделались лидерами анти-халкидонской оппозиции.

Такое отношение монахов и их притязания на то, что они были единственными подлинными последователями и продолжателями свт. Кирилла, вкупе с их отказом отвергнуть евтихианство ясно показало, что для сохранения православной христологии — в том числе и наследия свт. Кирилла — составление вероучительного определения было насущной необходимостью. Легаты сослались на формальное запрещение Эфесского собора составлять какой-либо иной символ веры, кроме никейского. После долгих споров было решено составить не символ, а вероопределение (ὄρος).

Это было на пятой сессии Собора, собравшейся 22 октября. На ней присутствовало лишь ограниченное число участников: имперские уполномоченные, папские легаты, предстоятели главных Церквей (Константинополь, Антиохия и Иерусалим) и 52 других епископа. Эта сессия была больше похожа на встречу руководящего комитета, чем на пленарное заседание. Участники рассмотрели предложенный свт. Анатолием Константинопольским проект ороса. Его текст отсутствует в протоколах, но из оживленной дискуссии, последовавшей после его оглашения, мы можем заключить, что в нем содержался термин Богородица — что было важным анти-несторианским жестом, подтверждающим решения III Вселенского собора в Эфесе, — и что Личность Иисуса Христа определялась в нем как единство из двух природ, то есть в согласии с буквой свт. Кирилла. Принятие такого текста скорее всего удовлетворило бы Диоскора и раскола удалось бы избежать. Такой кирилловский характер проекта вызвал возражение друга Нестория и Феодорита Иоанна Германикийского, по всей видимости возражавшего против термина Богородица. Но его одинокий голос был подавлен выкриками: “Долой несториан! Пусть Мария письменно будет обозначена Богородицей!”.

Гораздо более серьезным был протест римских легатов: “Если проект не будет согласован до точности с томосом апостольского и блаженнейшего мужа архиепископа Льва, то дайте нам его копию, верните наши верительные грамоты, и мы отбудем в Италию, чтобы провести собор там”. Как мы помним, официальная позиция римской Церкви была такова, что все вопросы уже разрешены в томосе свт. Льва и никаких последующих вероопределений не требуется. Так как имперские представители, чья главная задача была в обеспечении единства “двух Римов”, все же настаивали на принятии ороса, он неизбежно должен был бы полностью соответствовать томосу. Поэтому они предложили сформировать из представителей всех сторон новую комиссию, которая должна была отредактировать предложенный свт. Анатолием текст. Епископы яростно протестовали против такого решения. Большинство из них было вполне удовлетворено существующим проектом. Уполномоченные вынуждены были отправить доклад императору Маркиану; по его приказу была создана новая комиссия. Туда вошли легаты, свт. Анатолий, шесть епископов Восточного диоцеза и по три епископа из диоцезов Понта, Азии, Фракии и Иллирика (всего 23 члена). Комиссия немедленно приступила к работе.

5.

Этот эпизод интерпретировался историками по-разному — в зависимости от их взглядов. Апологеты папского верховенства видят в нем убедительную победу римской власти. Представители нехалкидонского Востока всегда отзывались о нем как о трагической капитуляции перед властью папы и императора. Историки, симпатизирующие антиохийской и западной христологии, высказывали недоумение и озабоченность “слепотой” греческого епископата, неспособного понять вопиющую ересь Диоскора, и чрезвычайно высоко отзывались о твердости позиции легатов.

Однако никто из участников тех событий не воспринимал их в таком упрощенном и огрубленном виде. На самом деле все епископы еще на предыдущей сессии подписались под томосом папы Льва, понимая это как свое абсолютно ясное и полно выраженнное осуждение Евтиха и принятие формулы двух природ, столь энергично выдвигаемой свт. Львом. Когда имперские уполномоченные задали им прямой вопрос: “За кем вы следуете, за Львом или за Диоскором?”, участники Собора дали такой же прямой и недвусмысленный ответ: “Мы веруем как Лев”. Причина, по которой им было трудно принять формулу “в двух природах”, а не “из двух природ”, была прежде всего в том, что они предвидели опасные последствия такого полного отвержения терминологии, использовавшейся свт. Кириллом. Для них, как и для отцов V Вселенского Собора, который состоялся столетие спустя, когда раскол был уже необратим, ни терминология свт. Кирилла (“из двух природ”), ни терминология свт. Льва (“две природы” после объединения) не воспринимались как независимые или самодостаточные: каждая из них служила лишь для отвержения ошибочных учений, то есть соответственно несторианства и евтихианства.

Итак, комиссия собралась, и всего за несколько часов напряженной работы произвела знаменитую формулу, которая была очень тонко продуманным компромиссом, пытающимся удовлетворить кирилловцев (использование термина “Богородица”, единство “в одной Ипостаси”), папских легатов (“познаваемым в двух природах <…> сохраняется особенность каждой природы”) и подчеркивающим тайну Боговоплощения при использовании четырех отрицательных наречий (“неслитно, непревращенно, неразделимо, неразлучимо”). Источниками формулы послужили: 1) мирное соглашение 433 г.; 2) второе письмо свт. Кирилла Несторию; 3) томос папы Льва.

Определение (орос) никогда не предназначалось для того, чтобы стать новым символом веры, поэтому используемый некоторыми историками термин “Халкидонский символ” некорректен. Орос не предназначался для литургического, сакраментального или “символи­ческого” использования — его задача виделась в том, чтобы отсечь как несторианскую, так и евтихианскую ереси. В преамбуле определения такое негативное, антиеретическое намерение его составителей выражено вполне четко и ясно. В него был включен полный текст двух символов — Никеи и Константинополя, а затем говорилось, что оба эти символа были “вполне достаточны” для знания истины. Только лишь потом, после такого консервативного и охранительного заявления, в оросе даются ссылки на несторианство, евтихианство и письма свтт. Кирилла и Льва, написанные “ради установления истинной веры”. Упоминание Кирилла и Льва — это еще одно отражение убеждения Собора в том, что православная вера была выражена ими обоими, а не только одним отдельно от другого.

Халкидонский орос также не предназначался для того, чтобы заменить собой в качестве выражения истинной веры либо письма свт. Кирилла, либо томос папы Льва, но скорее для того, чтобы найти нужные христологические термины ради сохранения верности обоим источникам. Поэтому те историки, которые (даже сегодня) говорят о том, что отцы Халкидона “отреклись” от Кирилла, совершенно неправы: с таким же успехом они могли бы говорить, что участники Собора “отреклись” от папы Льва (например, когда они провозгласили “ипостасное единство”).

Главная часть ороса, из-за которой на пятой сессии происходили самые жаркие споры, звучит так:

“Итак, следуя за божественными отцами, мы все единогласно учим исповедывать Одного и Того же Сына, Господа нашего Иисуса Христа, Совершенным по Божеству и Его же Самого Совершенным по человечеству; подлинно Бога и Его же Самого подлинно человека: из разумной души и тела. Единосущным Отцу по Божеству и Его же Самого единосущным нам по человечеству. Подобным нам во всем, кроме греха.

Прежде веков рожденным из Отца по Божеству, а в последние дни Его же Самого для нас и для нашего спасения (рожденного) по человечеству из Марии Девы Богородицы.

Одного и Того же Христа, Сына, Господа Единороднаго, познаваемым в двух природах неслитно, непревращенно, неразделимо, неразлучимо.

(При этом) разница природ не исчезает через соединение, а еще тем более сохраняется особенность каждой природы, сходящейся в одно Лицо (prТswpon) и в одну Ипостась.

(Учим исповедывать) не рассекаемым или различаемым на два лица, но Одним и Тем же Сыном и Единородным, Богом-Словом, Господом Иисусом Христом:

Как изначала о Нем (изрекли) пророки и наставил нас Сам Господь Иисус Христос и как предал нам символ отцов наших”.

Ядром этого определения являются 4 апофатических наречия: неслитно, непревращенно — против монофизитства; неразделимо, неразлучимо — против несторианства. Слова все отрицательные: что может сказать человеческий язык о тайне Личности Христовой? Но это отрицательное определение имеет неисчерпаемый религиозный смысл: оно навеки ограждает, описывает, выражает то, что составляет саму сущность христианства, саму радостную тайну Евангелия. Бог соединился с человеком, но в этом соединении человек сохраняется во всей своей полноте: он ни в чем не умален. И вот — в нем полностью Бог: одна личность, одно сознание, одно устремление… Халкидонский догмат дал человечеству новое измерение; его подлинная мера — Богочеловечество. Бог приходит к человеку не для того, чтобы умалить его, но чтобы Божественную Личность сделать личностью человеческой.

Выражение “в двух природах”, которое так и не приняли кирилловцы, было взято из томоса, куда, в свою очередь, оно попало из трудов бл. Августина. Монофизиты ссылались на формулу свт. Кирилла: “одна природа”. Умеренные согласны были на выражение “из двух природ”. Но определение “в двух природах” стало для них камнем преткновения.

Во всяком случае, были вновь анафематствованы и Несторий, и Евтих.

25 октября на собор явились Маркиан и Пульхерия. Орос-веро­определение был подписан в их присутствии. Подписали его почти все присутствовавшие — около 350 делегатов, то есть на 150 человек меньше, чем общее число собравшихся. Очевидно, многие, не желая подписывать такой документ, бежали с собора. Несколько александрийских епископов буквально умоляли собравшихся не заставлять их подписывать орос, так как они опасаются за свою жизнь по возвращении в Александрию.

В протоколе зафиксированы восклицания: “Мы все так веруем! Мы все согласны! Мы все подписали единодушно! Это вера отеческая, апостольская, православная! Слава Маркиану, новому Павлу, новому Константину, новому Давиду! Ты — мир мира! Ты утвердил веру православную! Многие лета императрице! Ты — светильник веры православной! Тобой царит мир повсюду! Маркиан — новый Константин, Пульхерия — новая Елена!”.

Эти восклицания вполне сравнимы с уже упомянутыми нами возгласами: “Петр глаголет устами Льва”. И в этом случае также следует сделать ссылку на восточную цветистость речи и не понимать этих слов буквально.

6.

На 9 и 10 сессиях (26–27 октября) рассматривалось дело бл. Феодорита и Ивы Эдесского. Было очевидно, что в противостоянии Евтиху бл. Феодорит явил себя настоящим героем и исповедником, но, с другой стороны, он сильно испортил свою репутацию полемикой против свт. Кирилла. Феодорит в своих писаниях резко критиковал Эфесский собор и самого Кирилла. Ива, в свою очередь, в письме к Марию Персу обвинял Кирилла в аполлинаризме. Он также обвинялся в ряде еретических несторианских высказываний, но эти обвинения пришлось снять за недоказанностью. Бл. Феодорит подготовил целую апологию своей позиции. Но все были утомлены, слушать никто больше ничего не хотел:

“Не надо никаких рассуждений! Анафематствуй Нестория и довольно!”.

Феодорит: “Не стану я анафематствовать, прежде чем я не докажу вам, что я православен”.

“Вы видите, он — несторианин! Вон еретика! Скажи ясно — Св. Дева — Богородица и анафема Несторию и всякому, кто не называет Марию Богородицей и разделяет Христа на двух сынов!”.

Проблема была и в том, что ранее, еще во времена III Вселенского собора, бл. Феодорит торжественно поклялся, что никогда не будет анафематствовать Нестория. Хотя это было уже давно, а теперь он ясно видел серьезные ошибки и просчеты Нестория, все же он чувствовал себя связанным данным словом. Тем не менее, после нескольких тщетных попыток объяснить свою позицию, бл. Феодориту пришлось сдаться и подписать анафему Несторию. Тогда епископы провозгласили: “Феодорит достоин кафедры; православного — Церкви!”. Иве Эдесскому тоже пришлось анафематствовать Нестория, после чего и он был оправдан.

Реабилитация бл. Феодорита и Ивы значила, что Собор принял в общение двух видных и талантливых бывших критиков свт. Кирилла. Этот факт будет в дальнейшем широко использоваться “кириллов­скими фундаменталистами” — которые впоследствии станут известными как “монофизиты” — в их диффамации всех достижений Халкидона.

На той же сессии 26 октября Ювеналий Иерусалимский наконец получил награду за свое тройное предательство: Палестина была выделена в отдельный патриархат за счет патриархата Антиохийского. Антиохии были оставлены так называемые “Две Финикии” (то есть нынешние Ливан и Сирия) и неопределенная “Аравия” (Заиорданье и земли за ним). А Иерусалим получил “Три Палестины” с тремя митрополичьими центрами: Кесария (при море), Скифополис (Южная Палестина) и Петра (юго-восток от Мертвого моря). Этим компромиссом завершилась длительная и зачастую очень некрасивая борьба, которую Ювеналий Иерусалимский вел за церковную власть. Одно время казалось, что ему удастся подмять под себя саму Антиохию.

Например, в 431 г., пользуясь поддержкой свт. Кирилла в борьбе против Иоанна Антиохийского, он смог де факто включить в свою юрисдикцию две Финикии и Аравию и потребовать “послушания” от самого Иоанна. Затем, во время его подвигов на Разбойничьем соборе, его поддерживала жена Феодосия II Евдокия (она проживала в Иерусалиме с 441 по 460 гг.). Думается, ему удалось попасть в православные святцы лишь благодаря его твердой защите Халкидона против палестинских монофизитских монахов. Но справедливости ради нужно сказать, что после нескольких переходов свт. Ювеналия со стороны на сторону ему уже больше ничего не оставалось делать.

В результате Иерусалимская Церковь смогла добиться законного места среди великих патриархатов, хотя и в 7-м правиле Никейского собора она была упомянута лишь как кафедра Элии, находящаяся в юрисдикции митрополита Кесарии Палестинской.

7.

Собор проходил в пригороде имперской столицы, его направляли имперские уполномоченные, особую роль играл свт. Анатолий, архиепископ Константинопольский, которому было поручено составить проект ороса и даже утвердить признание папского верховенства на Соборе (несмотря на все ссылки на св. ап. Петра, престиж “ветхого Рима” всегда понимался на Востоке в имперском контексте). Все это показывает, что Халкидонский собор был имперским собором и его самый конкретный исторический результат в области церковного устройства был окончательным определением роли Константинопольской Церкви.

Именно это является содержанием 28-го правила Халкидонского собора — о статусе Константинополя. На фоне морального крушения Александрийского патриархата, оказавшегося виновным в покровительстве ереси, получили утверждение своих привилегий патриархи Иерусалима и Антиохии. Настало время утвердить привилегии Константинополя. Преимущества столичной кафедры над другими, даже и над Римом, были очевидны всем. Оставалось лишь узаконить их, ибо пока, согласно букве закона, Константинополь оставался простой епископской кафедрой в Гераклейском митрополичьем округе.

Еще на II соборе (3-е правило) было постановлено: “Константи­нопольский епископ да имеет преимущество чести по римском епископе, потому что город этот есть Новый Рим”. Тем самым критерием для чести и места епископских кафедр в диптихах было выдвинуто политическое обоснование. Рим, считавший, что его первое место связано прежде всего с его особыми отношениями с князем апостолов — св. Петром — этого правила не признавал.

Архиепископы Константинопольские, со своей стороны, осознавали всю декларативность постановления II Вселенского собора, ибо их канонический статус по-прежнему оставался неопределенным. Границы константинопольского митрополичьего округа не были определены, так же как не были оговорены конкретные полномочия и права самих столичных архиепископов.

На соборе был поставлен целый ряд дисциплинарно-террито­риальных проблем: о новом Эфесском епископе, о конфликте между Никомидийским и Никейским епископами и др. По просьбе имперских уполномоченных окончательное решение по всем этим вопросам откладывалось “на потом”, “когда Собор будет в нужном состоянии”. Очевидно, что проект 28-го правила, утверждающего юрисдикцию Константинополя над этой областью, уже находился в стадии разработки, и что инициатива его принятия исходила от самого имперского престола.

Двадцать семь дисциплинарных канонов, принятых на седьмой сессии Собора, включают в себя предоставление епископу Константинопольскому права принимать апелляции от клириков, недовольных решениями своих митрополитов (каноны 9 и 17). Пока это право не выглядит очень твердым, и по всей видимости оно распространяется лишь на территории трех диоцезов — Понта, Фракии и Асии: недовольные клирики имеют право выбора — кому подать апелляцию: “экзарху диоцеза”, то есть епископу главного города диоцеза; городу, где находится резиденция имперского префекта — или столичному епископу. 28-й канон проясняет ситуацию в этих трех диоцезах, устанавливая и четко оговаривая юрисдикцию Константинополя над ними. Право на апелляцию, определенное в 9 и 17 канонах, теперь начинает интерпретироваться как относящееся не только к вышеупомянутым трем диоцезам (откуда теперь исчезают “экзархи”), но и повсюду, как право Константинополя на рассмотрение апелляций по решению других патриархов, которых теперь иногда называют “эк­зархами”.

Невозможно узнать, существовал ли уже текст 28-го канона в виде законопроекта еще до начала работы Собора, или он был составлен на основе решаемых на сессиях проблем. Однако можно не сомневаться, что Маркиан и Пульхерия совершенно определенно решили положить конец фактической власти Александрии. В течение десятилетий последняя могла навязывать свою волю Вселенской Церкви, не обращая внимания на почетное положение, приобретенное Константинополем в 381 г. на Константинопольском Соборе. Более того, Александрия вообще не признавала ни Константинопольского Собора, ни введенной им имперской системы. До 451 г. этот собор не признавался и Римом. Но в Халкидоне Никео-Константинопольский символ был официально утвержден, в том числе и с одобрением Рима. Евсевий Дорилейский свидетельствовал, что когда он был в Риме в 449–50 гг., он лично прочитал третий канон Собора папе Льву и тот принял его. Поэтому вполне вероятно, что константинопольские власти были искренне удивлены резким сопротивлением Рима их плану введения в Церкви имперского порядка, который основывался на власти и авторитете “двух Римов”.

Папа Лев заранее предложил легатам принять все усилия, чтобы на новом соборе не было принято никаких постановлений, подобных 3-му правилу Константинопольского собора. Он наказал им при случае ссылаться на 6-е правило Никейского собора, где говорилось о трех старейших кафедрах, а Константинополь даже не был упомянут. Но он и не мог быть упомянут на Никейском соборе, так как города Константинополя тогда попросту не существовало.

30 октября текст нового канона был поставлен в повестку дня. Однако легаты отказались участвовать в этом заседании, заявив, что им не было предоставлено полномочий в этих вопросах. Они рассчитывали, что без их присутствия сессия собора не сможет состояться. Однако легатов попросту провели: их повезли на экскурсию по городу, в то время как имперские уполномоченные решили, что сессия может состояться и без них, так как дело было “совершенно очевидным” и затрагивало лишь три диоцеза Фракии, Понта и Асии. Текст канона был принят голосованием и подписан. Однако, очевидно, протесты узнавших о принятии канона легатов были весьма энергичными, так как на следующий день для рассмотрения этого дела была созвана новая сессия. На ней присутствовали имперские уполномоченные, легаты и 214 епископов или их представителей. Текст, прочитанный собранию в качестве уже принятого канона, звучал так:

“Следуя во всем за определениями свв. Отцов и признавая прочитанный тут канон 150-ти боголюбезнейших епископов, бывших в соборе (381 г.) в дни благочестивой памяти Феодосия в царствующем граде Константинополе, Новом Риме, то же самое и мы определяем и постановляем о преимуществах святейшей церкви того же Константинополя, Нового Рима.

Ибо и престолу Ветхого Рима отцы, как и подобало им, дали преимущества, потому что он был царствующим градом. Следуя тому же побуждению, и 150 боголюбезнейших епископов предоставили такие же преимущества святейшему престолу Нового Рима, справедливо рассудив, чтобы град, получивший честь быть градом царя и сената и имеющий равные преимущества с ветхим императорским Римом, был бы, в соответствии с этим, подобно ему, возвеличен и в церковных делах и стал бы вторым после него.

И только на этом основании, только лишь митрополиты округов Понтийского, Асийского и Фракийского, а также и епископы иноплеменников вышеупомянутых округов пусть рукополагаются у этого именно святейшего престола святейшей Константинопольской Церк­ви. То есть каждый митрополит вышеназванных округов, с епископами этих округов, должны поставлять епархиальных епископов, как предписано божественными правилами. А самые митрополиты вышеуказанных округов должны поставляться, как было уже сказано, Константинопольским архиепископом, после того, как было совершено по обычаю согласное избрание (на месте) и представлено (Констан­тинополю)”.

Этот текст канона наконец-то предоставлял разрешение для многочисленных конфликтов, которые обсуждались выше. Константинопольская юрисдикция больше не будет состоять из почетных привилегий или не подкрепленного юридическими полномочиями авторитета. Константинопольский архиепископ сделался патриархом (хотя он пока еще не употреблял этот титул), наделенным ограниченным, но ясно сформулированным правом хиротоний в трех диоцезах, точно так же, как и его коллеги в Александрии, Антиохии и Риме, привилегии (преимущества) которых были упомянуты в 6-м каноне Никейского собора. Древние и престижные привилегии Эфеса незаметно исчезли, так же как и должность “экзарха”. Более того, — и это чрезвычайно важно, — канон оказал мощную поддержку принципу, согласно которому верховенство кафедр основано исключительно на политических причинах: отцы предоставили привилегии кафедре самого древнего Рима, — как провозглашалось в каноне, потому что он был имперской столицей, а не потому, что она была основана св. Петром. Следовательно, вполне логично было и кафедре новой столицы приобрести тот же статус, хотя она и не была основана апостолами. Когда мы будем подробнее говорить о правлении папы Льва, мы поговорим и о реакции Рима на этот канон. Пока достаточно будет лишь вспомнить, что и легаты и сам свт. Лев основывали свое неприятие канона на довольно-таки искусственном аргументе — на том же, к которому на вероучительном уровне прибегали евтихианцы, — что решения Никейского собора не могут быть ни изменены, ни дополнены, а в Никее говорилось лишь о трех “привилегированных” Церквах — Александрии, Антиохии и Риме. Конечно, свт. Лев был убежден, что особое положение этих трех кафедр зиждется на их особой связи со св. Петром, но, обсуждая 28-й канон, он не приводил этого аргумента, зная, во-первых, что “восточные” его не поймут, а во-вторых, что он на Никейском соборе не упоминался.

Все протесты легатов были напрасны. Они попытались уговорить епископов сделать заявление, что их грубой силой заставили подписать текст канона. Но этот ход не принес плодов: все епископы заявили, что свободно принимают новую власть Константинополя. Легаты не смирились и сделали следующее заявление: “Апостольская кафедра не должна быть унижаема в нашем присутствии. Посему все, что было сделано вчера в нашем отсутствии, вопреки каноническим правилам, мы просим верховную власть отменить. Если нет, пусть наш протест приобщен будет к актам Собора. Мы знаем, что доложить апостольскому епископу, первому во всей Церкви, дабы он мог судить об оскорблении, нанесенном его кафедре, и о нарушении канонов”. Этот протест был выслушан без обсуждения и приобщен к актам собора. После этого представители имперской власти объявили решение принятым окончательно как “полностью одобренное Собором”, что не давало возможности папским легатам воспользоваться правом вето, — и немедленно закрыли последнее заседание собора.

Такое резкое поведение имперских уполномоченных контрастировало с чрезвычайно дипломатичным письмом, направленным Собором папе Льву, с просьбой принять 28-й канон. Выждав определенное время и не получив никакого ответа от папы, император Маркиан и патриарх Анатолий вновь направили папе очень вежливые письма, составленные в лучших традициях византийской дипломатии. И империя, и Константинопольская церковь в то время остро нуждались в поддержке Запада для утверждения новой, более структурированной церковной системы, утвержденной в Халкидоне и воспринимаемой в штыки столь многими силами на Востоке. Такое признание Рима могло бы пойти на пользу обеим сторонам, так как 28-й канон не отрицал верховенства Рима. Если бы свт. Лев признал сотрудничество Константинополя в качестве “второго” Рима, то он со свт. Анатолием вместе смогли бы встать на защиту Халкидонского собора против его противников. Однако канон был настолько неприемлем для Рима, что папа Лев даже отложил утверждение Халкидонского ороса, хотя Халкидон нуждался в максимуме поддержки: огромная часть населения империи отказывалась его принять.

Папа твердо стоял на принципе абсолютности и неизменности преимуществ лишь трех кафедр — тех, которые были утверждены на Никейском Соборе. Однако в реальной жизни он ничего не мог сделать, чтобы нейтрализовать новую роль Константинополя. Через два года, в 453 г. он примирился с Анатолием и утвердил все решения Халкидонского собора, кроме 28-го канона, который латинские канонисты не признают и поныне, считая его актом узурпации со стороны коварных греков.

8.

Основной корпус канонов (27), принятых в Халкидоне, направлен главным образом на укрепление нравственной и дисциплинарной власти местных епископов над их клириками. Нет никаких сомнений, что бурные конфликты 429–451 гг. создали анархию во многих регионах, и что епископы, которых убедили поддержать соборные постановления, нуждались в поддерживаемом имперскими властями законодательстве, которое закрепляло бы их права в отношении их пасомых. Однако принятые каноны, базировавшиеся на традиционных церковных принципах, не признающих формальной власти над местными Церквами (с единственным исключением акта хиротонии нового епископа), предоставляли определенную гарантию против дальнейшего развития “патриархийной” централизации. Каноны были направлены против обычая рукополагать клириков “без точного назначения”, не приписывая их к конкретной общине (6-й канон); против беспричинных переводов или переходов клириков из города в город без разрешения их епископов (каноны 5, 10, 11, 13, 20, 23); против обращений конфликтующих между собой клириков в светские суды, когда дело может быть разрешено в суде церковном (каноны 9, 21); против участия клириков в частном предпринимательстве или в гражданских и военных должностях (каноны 3, 7); против рукоположений за деньги (канон 2); против брака между церковнослужителями и еретиками (канон 14) и рукоположения диаконисс до достижения ими 40-летнего возраста (канон 15). В делах финансовых власть епископов и клириков была ограничена требованием иметь в каждой церкви эконома, который отвечал бы за все церковное имущество и в особенности за имущество епископа после его смерти (каноны 22, 25, 26).

Самые далеко идущие меры, однако, касались монашеского движения. Согласно 4-му канону, монахи и монастыри ставятся под контроль епископа. Весьма показательно, что это правило было предложено самим императором Маркианом, что отражало озабоченность государства в связи с широким и несколько анархичным развитием монашества. В вероучительных вопросах монахи приняли на себя охранительно-защитительную роль. В первую очередь и прежде всего Халкидонские отцы имели в виду буйное поведение сирийских и египетских монахов во время Разбойничьего собора в Эфесе. Вот что говорится в 4-м каноне:

“Истинно и искренне проходящие монашеское житие да удостаиваются приличествующей чести. Но поелику некоторые, для вида употребляя одежду монашескую, расстраивают церкви и гражданские дела, по произволу ходя по градам, и даже монастыри сами для себя составлять покушаются, то рассуждено, чтобы никто нигде не созидал и не основывал монастыря, или молитвенного дома, без соизволения епископа града. Монашествующие же в каждом граде и стране да будут в подчинении у епископа, да соблюдают безмолвие, да занимаются только постом и молитвой, безотлучно пребывая в тех местах, в которых отреклись от мира, да не вмешиваются ни в церковные, ни в житейские дела, да не принимают в них участия, оставляя свои монастыри: разве только когда будет сие позволено епископом града по необходимой надобности…”.

Канон санкционирует меры, предпринятые на Халкидонском соборе относительно определенной группы монахов. Процессуальные меры против них начались с удостоверения их личностей, во время которого статус нескольких из обвиняемых не мог быть установлен: были ли они иереями, монахами, архимандритами или бродягами, “живущими в гробах”. Знаменитый сирийский отшельник Варсума был обвинен в “убийстве блаженного Флавиана”, а епископы жаловались, что он “привел с собой против нас всю Сирию”. Очевидно, что евтихианство в глазах многих ассоциировалось с бесконтрольной и антиепископской деятельностью неизвестных фанатиков и самопровозглашенных монахов, наподобие того, который был описан бл. Феодоритом Киррским в его книге “Эранист”. Естественно, епископы не отождествляли монашество как таковое с евтихианством, но они были склонны осторожно относиться к мирянскому движению, которое во многом избегало прямого контроля тесно связанной с имперскими властями иерархии. Также очевидно, что многим монахам богоцентричная, керигматическая и формально консервативная христология свт. Кирилла казалась куда более привлекательной, чем более интеллектуальная защита “двух природ” богословски образованными епископами Антиохии, Константинополя или Рима. Другие восточные подвижники вообще были склонны отдавать предпочтение не “благодати” и “обожению”, а личному человеческому духовному усилию, склоняясь таким образом к пелагианству и несторианству, а не к свт. Кириллу. В Египте знаменитый монастырь св. Пахомия в Канопии выступил против Диоскора, представлявшего в Александрии епископскую власть и контроль, и встал на сторону Халкидона.

Как бы там ни было, принятие 4-го канона Халкидонского собора создало важный прецедент. С тех пор на Востоке монашеские общины всегда будут оставаться в юрисдикции местных епископов. За всю историю православного монашества на Востоке не было создано ни одного религиозного ордена, “освобожденного” от епископской юрисдикции. Некоторое исключение составляли только так наз. “ставропигиальные” монастыри, зависящие напрямую от патриарха, которые появились в последние века существования Византии. Однако их основание было вызвано преимущественно и исключительно экономическими причинами и никогда не преследовало особых миссионерских или просветительских целей, как это было в случае западных монашеских орденов.

Экклезиологически эта мера была оправдана: существовала реальная опасность, что монашество начнет развиваться вне сакраментальной структуры Церкви. Однако если постановление Халкидонского собора намеревалось погасить присущее монашеству чувство духовной независимости и пророческого служения, то оно совершенно очевидно не добилось успеха. В Православной Византийской Церкви монашеские общины продолжали представлять мощную духовную силу, которая самым своим существованием являлась серьезным противовесом зачастую более гибкому и политически ориентированному менталитету епископата.

А. Дворкин


[1]Адопционизм (лат. adoptio ‘усыновление’) — утверждение о том, что человек Иисус Христос не был Богом изначально, но был усыновлен Отцом. Осуждено как ересь в III в.

[2]Аполлинаризм — учение Аполлинария Лаодикийского, согласно которому в Иисусе Христе не было полноты человечества: Его душа и тело были человеческими, а дух человека был заменен Божественным. Осуждено как ересь в IV в.

[3]In absentia (лат.) ‘в отсутствии, заочно’. — Ред.

[4]Contradicitur (лат.) ‘не согласны, протестуем’ (букв. ‘оспаривается’). — Ред.

[5]Magister militium (лат.) — см. прим. 1 на с. 124. — Ред.

[6]Praefectus urbis (лат.) — префект города, губернатор; префект Константинополя — второе, после императора, лицо в Империи; до того, как императоров начали короновать патриархи, это делали префекты.

(Продолжение в № 12)

Эпоха императора Юстиниана и V Вселенский Собор

1.

В 518 г. на трон взошел начальник дворцовой стражи Юстин I (518–527). Он происходил из бедной крестьянской семьи, но благодаря своим способностям (он стал весьма дельным генералом) сделал фантастическую карьеру. До конца дней своих он так и не научился грамоте и подписывался через прорезь в золотой табличке. Сам по себе императором он был никаким, но у него было два очень больших достоинства: его православие и его племянник. На самом деле Империей управлял племянник Юстина Юстиниан (Флавий Петр Савватий Юстиниан), получивший благодаря своему дяде великолепное образование. Родом Юстиниан был из небольшого городка близ Скопье. По происхождению он был славянином, но романизированным, так как его родным языком был латинский. Образование он получил в Константинополе и поэтому, естественно, в совершенстве владел греческим. Когда его дядя взошел на престол, Юстиниану было 36 лет. 1-го апреля 527 г. Юстин сделал Юстиниана императором-соправителем, а после его смерти, в том же году, началось долгое единоличное правление Юстиниана I (527–565). Сразу же по пришествии к власти Юстин начал вести прохалкидонскую политику. Юстиниан продолжил эту политику, еще более радикально вводя религиозное единообразие по всей Империи.

Юстиниан стал, наверное, самым знаменитым византийским императором, но, несомненно, и самым противоречиво оцениваемым. Его придворный историк Прокопий оставил нам две истории правления императора. Одна — парадная: “История войн Юстиниана” и “Трактат о постройках Юстиниана”, наполненная безмерными восхвалениями, другая, так называемая “Тайная история”, где собраны все сплетни и грязь об императоре и его жене. Наверное, как и всегда, истина находится посередине. Кем же был Юстиниан, еще при жизни бывший творцом истории и через свой свод законов продолжающий оказывать влияние на сегодняшний мир?

Он был эмоциональным человеком, необычайно трудолюбивым (трудоголиком; в придворных кругах говорили “император никогда не спит”), вникавшим в мельчайшие детали правления. Он почти никогда не покидал своего дворца и никогда не выезжал из Константинополя. При всей роскоши своего двора он вел весьма аскетическую жизнь. Страстью его было богословие. Он был хитрейшим политиком и неутомимейшим администратором. Он невероятно хорошо умел подбирать людей: не случайно, что на него работали величайшие полководцы, лучшие юристы, талантливейшие архитекторы, ученейший историк и самый ненавидимый (весьма заслуженно) сборщик податей во всей Империи.

Юстиниан всю жизнь служил великой идее Римской Империи и принес ей в жертву все, что имел и даже то, чего не имел. Империя заплатила дорогую цену за воплощение в жизнь идей императора. К концу его царствия ресурсы были истощены, так что, при всех блестящих успехах, в конце концов крах был неизбежен.

В отношениях с людьми он часто был подозрителен, поддавался минутным настроениям и зависти. В некотором роде можно сказать, что у него был женский характер. Его лучшим помощником была его жена красавица Феодора, у которой как раз был вполне мужской характер. Ее биография была весьма экзотична: дочь циркача, в юности своей она жила проституцией. Прокопий в своей “Тайной истории” приводит множество самых неприглядных деталей той ее жизни, с упоением рисуя распущенность и разнузданность будущей императрицы. Но, как бы там ни было, в какой-то момент она уехала в Египет, там обратилась к Богу и полностью переменила всю свою жизнь. В Константинополь она вернулась уже совсем другим человеком. Там ее встретил Юстиниан и влюбился в нее до такой степени, что смог уговорить своего дядю позволить ему жениться на бывшей циркачке. Феодору отличали железная твердость характера, ясный и трезвый ум и непоколебимая настойчивость в достижении своих целей.

Многие историки считают Феодору тайной монофизиткой. Все любят рассказывать историю про то, как после смерти Феодоры (548 г.) Юстиниан случайно забрел на женскую половину дворца и обнаружил, что там скрывается монофизитский патриарх александрийский Феодосий, о чем он якобы ничего не знал. На самом деле такая картина неверна. Феодора с Юстинианом были очень дружной и слаженной парой и всегда действовали сообща: тут налицо была продуманная политика кнута и пряника. Православные считали ее ведьмой, а монофизиты его — тираном. В результате они могли оказывать влияние на обе стороны.

2.

Основным принципом мировоззрения Юстиниана было единство: единство Империи, единство Церкви и вообще всеобщее единство. Прежде всего это выражалось в римском универсализме, который и был причиной и основным движущим мотивом отвоевания Юстинианом Запада у варваров. Юстиниан был зачарован великим прошлым Рима и не мог удовлетвориться номинальным признанием варварскими правителями первенства Константинополя. Он писал: “Мы надеемся, что Бог вернет нам страны, которыми владели древние римляне вплоть до двух океанов”.

Концепция религиозного плюрализма также была совершенно чуждой для Юстиниана (впрочем, как и для любого человека его времени). Для него Империя была единой богоустановленной административной структурой. Она возглавлялась императором и воспринимала раз и навсегда определенную вселенскими соборами единую истину единого Православия. Хотя Юстиниан сам был весьма компетентным богословом, он никогда не ставил под вопрос принцип, согласно которому основы вероопределения должны исходить от епископов. Однако на деле выходило, что он должен был выбирать между этими определениями, публикуя свои интерпретации (точно так же, как Зенон опубликовал “Энотикон”[1]), которые, по его мнению, должны отражать подлинное мнение Церкви и помогать обеспечивать добрый порядок в Империи.

Для Юстиниана вопрос не состоял, как для нас, в определении отношений “между Церковью и государством” как между двумя различными социальными структурами. Для него и то и другое совпадало в смысле географического распространения, общих целей и членства. Божия воля была в объединении всей экумены (населенной земли) под ее Творцом и Спасителем. Реализация этой цели была доверена христианскому римскому императору, который, таким образом, исполнял на земле служение Самого Христа. Церковь должна была являть в таинствах истинное содержание христианской веры. Следовательно, народ Божий должен был быть ведом двумя различными иерархиями: одной, несущей ответственность за внешний порядок, безопасность, благосостояние и управление, и другой — ведущей народ Божий в сакраментальное предвкушение Царства Божия. Следовательно, эти две задачи были хотя и различными, но нераздельными. Их сферы на практике постоянно пересекались. Епископы совершали Евхаристию и учили вере, но лишь император мог обеспечить их всем необходимым для собрания вместе, в обстановке законности и порядка, чтобы их служение было наиболее эффективным и принятые решения могли достичь всех.

Самый знаменитый текст Юстиниана по этому поводу — знаменитая 6-я новелла (то есть новый закон, добавленный к кодексу), адресованная в 535 г. к патриарху Константинопольскому Епифанию. Новелла представляла собой целый свод канонического права, содержащий предписания по таким вопросам, как брачное состояние духовенства, церковная собственность, места проживания епископов, препятствия к рукоположению, юридический статус духовенства, духовное образование и т. д. Канонические правила Юстиниана задали образец на весь средневековый период. Во вступлении к новелле Юстиниан формально определяет главный идеологический принцип:

“Величайшие дары Божии, данные людям высшим человеколюбием, это священство (ἱερωσύνη/sacerdotium) и царство (βασιλεία/impe­rium). Первое служит делам Божеским, второе заботится о делах человеческих. Оба происходят от одного источника и украшают человеческую жизнь. Поэтому цари более всего пекутся о благочестии духовенства, которое, со своей стороны, постоянно молится за них Богу. Когда священство беспорочно, а царство пользуется лишь законной властью, между ними будет доброе согласие (συμφωνία) и все, что есть доброго и полезного, будет даровано человечеству”.

Чего Юстиниан не мог определить — это как эта симфония (согласие) будет установлена между такой эсхатологической реальностью как Царство Божие, явленное в Церкви и таинствах, с одной стороны, и, с другой, — такими неизбежными в обществе “челове­ческими делами” как насилие, войны, социальное неравенство и т. д., которые государство само по себе не может преодолеть или избежать. Так что во вступлении к 6-й новелле описывается не более чем стремление к идеалу, мечта. Но там есть и богословская ошибка: в Новом Завете не содержится ни одного слова, подразумевающего возможность достижения некоей неподвижной, статичной симфонии между Царством Божиим и миром; скорее все его содержание указывает на неизбежность постоянного напряжения между частичными, неадекватными и несовершенными достижениями человеческой истории и абсолютным чаянием нового мира, где Бог будет все и во всем. Во время Юстиниана, как и во время его предшественников, это напряжение выражалось гораздо больше в монашеском движении, чем в законах типа 6-й новеллы или в политической деятельности.

Но прежде всего стремление Юстиниана к единству выразилось в беспощадном подавлении всех религиозных “инакомыс­лящих”. Все остатки язычества были выкорчеваны, а язычникам было приказано креститься под угрозой конфискации имущества. Монах Иоанн Эфесский с гордостью рассказывал о том, что насильно обратил 100 тысяч язычников в Малой Азии. Храмы разрушались, Афинский университет был закрыт. Иудаизм продолжал сохранять статус терпимой религии, однако Юстиниан ужесточил ограничения гражданских прав иудеев и разрешил использовать в синагогах лишь греческий текст Ветхого Завета. Восстание самарян 555 г. было утоплено в крови; их права были ограничены еще больше, чем права иудеев. Всякая религиозная деятельность монтанистов и манихеев была запрещена.

Сложнее было расправиться с монофизитством, к которому принадлежало большинство населения в Египте и на Востоке. С этой проблемой, которую нельзя было решить просто силовыми методами, Юстиниан боролся всю жизнь. Его главным помощником в этом была его жена Феодора, игравшая в империи негласную роль, соотносимую с современным понятием “министра по делам религий”. О разделении ролей между царственными супругами мы уже говорили.

3.

Первой задачей, вставшей перед Юстинианом после восшествия его дяди на престол, было восстановление единства с Римом. Он уже тогда планировал походы по отвоеванию у варваров Италии и поддержка папства была для него вопросом первоочередной важности.

Сразу же после воцарения Юстина I (518 г.) в св. Софии была проведена торжественная церемония, на которой имена патриархов Евфимия и Македония и папы Льва были восстановлены в диптихах, а Севир Антиохийский был анафематствован. 16 июля было провозглашено днем литургического празднования Халкидона. Всем епископам, всем государственным чиновникам и всем военнослужащим было велено подписать халкидонское исповедание веры.

Новая политика означала полный отказ от “Энотикона”. Местные соборы, подтверждающие халкидонскую веру, были проведены в Иерусалиме, в Риме и в Тире. Халкидонец Павел был избран епископом Антиохийским, а Севиру пришлось бежать в оставшийся под твердым контролем монофизитов Египет.

Папе Гормизде было сообщено о всех этих переменах в торжественных письмах от императора Юстина, его племянника Юстиниана и патриарха Иоанна. Все они предлагали восстановить общение со столицей. Папа понял силу своей позиции и выдвинул свои требования — вычеркнуть из диптихов всех отлученных от Церкви Римом после подписания “Энотикона”, то есть не только Акакия, но и Евфимия и Македония, а также всех восточных епископов, чье служение проходило при режиме “Энотикона”. Папские легаты даже привезли в Константинополь для подписания всеми восточными епископами декрет (libellus), который на самом деле был торжественным признанием римского учения, провозглашающего папу единственным критерием правой веры. Перечислив всех еретиков от Нестория до Акакия, каждый из подписавших этот документ должен был поклясться в следующем:

“Первое условие спасения состоит в соблюдении правила православной веры и неуклонении от отеческих преданий. Поелику не может быть отменено изречение Спасителя: “Ты еси Петр, и на сем камени созижду церковь Мою” (Мф 16:18), то, как сказано, подтверждается самым делом: на апостольском престоле всегда невредимою сохраняется вера православная. Не желая, таким образом, отпадать от этой веры, и следуя во всем установлениям отцов, мы предаем анафеме Нестория—Евтиха и Диоскора—Тимофея Элура—Петра Александрийского, — подобным же образом Акакия, бывшего епископа города Константинополя, сделавшегося сообщником и последователем их, а равно и тех, которые упорствуют в общении и соучастии с ними. Посему, как выше мы сказали, следуя во всем апостольскому престолу, мы и проповедуем все, что определено им — обещаясь в будущем времени имена отлученных от общения кафолической церкви, то есть не соглашающихся во всем с апостольскою кафедрою (курсив мой — А. Д.) не поминать при совершении Св. Таин. Если же я от этого исповедания позволю себе сделать какой-либо обратный шаг, то я сам делаюсь участником осуждения тех, которых я сам осудил”.

Легаты были торжественно встречены за десять миль от города делегацией высокопоставленных официальных лиц Империи, в том числе племянником императора Юстинианом. После весьма унизительных для константинопольского патриарха переговоров, на которых он и император Юстин пытались склонить легатов к изменению текста декрета, византийцы сдались, и патриарх Иоанн со своими епископами и игуменами 28 мая в Великий Четверг перед совместным совершением Евхаристии подписал папский текст, после чего легаты собственноручно на престоле св. Софии вычеркнули из диптихов име­на умерших патриархов. Так был завершен “акакианский раскол”.

Это означало беспрецедентное признание “восточными” римского вероучительного престижа. Тем не менее было бы ошибкой считать, что обе стороны чудесным образом пришли к идентичному пониманию как власти и авторитета в Церкви, так и событий, которые происходили после Халкидонского собора. Для греков текст папского декрета значил признание того, что Римская церковь в течение последних семидесяти лет не отступала от православия и, следовательно, заслужила право в этом считаться неким примером для восточных халкидонцев. По большому счету это было не более чем признание исторического достижения. Характерно, что патриарх Иоанн перед тем, как подписать этот текст, добавил к нему одну фразу: “Я провозглашаю, — написал он, — что кафедра апостола Петра и кафедра этого имперского города — одна”. В этой фразе с одной стороны признавалось апостольское происхождение римской кафедры и ее первенство чести, а с другой — провозглашались равночестность и равенство двух кафедр в том смысле, в котором они были определены в 28-м каноне Халкидона, как церквей первой и второй столиц Империи.

Самым противоречивым в тексте декрета было требование вычеркнуть из диптихов всех, кто не был в общении с Римом с 482 г., включая Евфимия и Македония — двух константинопольских патриархов, незадолго до этого провозглашенных исповедниками. Но, как мы знаем, легатам удалось провести в жизнь и это требование папы. Юстиниан заставил патриарха Иоанна пойти на уступки и подписать все требования папы. Он не мог позволить, чтобы примирение с Римом сорвалось из-за формальности, — у него были свои собственные, далеко идущие планы относительно Римской церкви.

Но на всем остальном Востоке противление папским требованиям было яростным и эффективным. Ряд соборов приветствовал восстановление в диптихах имен Евфимия и Македония (напр., собор в Тире) и отказался подчиниться папскому декрету. В Фессалониках, кафедру которых занимал папский викарий, римский легат епископ Иоанн, прибывший в город, чтобы форсировать подписание декрета, был закидан камнями и, с пробитой в двух местах головой, должен был искать убежища в храме. Местный епископ Дорофей отказался подписать декрет именно потому, что в нем содержалось требование предать память двух местно чтимых иерархов. Отлученный от Церкви папой, Дорофей был тем не менее оправдан Ираклийским собором (520 г.) и при имперской поддержке был возвращен на свою кафедру.

Поэтому неудивительно, что Юстин I, Юстиниан и патриарх Иоанн в целом ряде писем к папе пытались уговорить его сделать публичное заявление, которое позволило бы интерпретировать декрет в несколько более мягких тонах. Ему предлагали возложить всю вину на Акакия и изъять его имя из диптихов, но не трогать его преемников и уж тем более бессчетного количества епископов, бывших в общении с ним. Но папа Гормизда оставался непреклонным. Он понимал, что византийское правительство нуждается в Римской церкви, и что политические обстоятельства предоставляют ему возможность бескомпромиссно утвердить апостольский авторитет Рима. Однако в более долгой перспективе его упрямство принесло прямо противоположный результат. “Восточные” — как уже было во время споров при папе Дамасе в IV в. — de facto проигнорировали папские требования. Мы видим это в описанном выше случае с епископом Солунским Дорофеем и в том факте, что почитание Евфимия и Македония не только как законных канонических архиепископов, но как святых исповедников возобновилось практически сразу же после отбытия легатов из Константинополя. Более того, даже Акакий упоминается в ряде агиографических материалов как “блаженный”. Очевидно, что для церковного сознания на Востоке папская власть не была единственным, непременным и самодостаточным критерием православия.

Но, как бы то ни было, единство с Римом было восстановлено. Однако это был лишь самый первый шаг Юстиниана для восстановления религиозного единства. Большинству “восточных” было очень трудно согласиться с настойчивым требованием Рима: признать, что правая вера была адекватно и со всей полнотой выражена Томосом папы Льва и соборным определением. Для них критерием православия в данном вопросе был прежде всего свт. Кирилл — и не только среди монофизитов, но и среди халкидонцев, и в особенности тех, кто с такой легкостью принял “Энотикон”.

4.

“Энотикон” был в конце концов отвергнут лишь потому, что он маргинализировал Халкидон, насаждая ряд двусмысленностей, которые оказались невыносимыми как для его искренних противников, так и для его последовательных защитников. В 518 г. авторитет Халкидона был восстановлен, но оставался самый главный вопрос: если Халкидон представлял правую веру, то как его следует понимать? На Востоке можно было выделить три позиции:

1) Умеренные монофизиты во главе с Севиром отвергали Халкидон под предлогом того, что он якобы был несторианским, но придерживались христологических позиций, полностью зависимых от свт. Кирилла Александрийского. Эту позицию можно обозначить как своеобразный кирилловский фундаментализм. Монофизиты-севери­ане верили, что Христос был совершенным Богом и совершенным человеком и после соединения природ. Они официально отвергали Евтиха и соглашались с тем, что воплощенный Бог был “единосущен нам” в той же степени, что и “единосущен Отцу”. Однако они также признавали лишь то значение слова природа (φύσις), которое придавало ему исключительно конкретный смысл, делающий его синонимом слова ипостась. Халкидон, повторяли они вновь и вновь, признавая существование двух природ после соединения, неизбежно приводил к выводу, что Христос был не единой Личностью, а двумя, действующими независимо друг от друга. Севир был согласен на еще более тонкое различие. Он признавал, что во Христе присутствовало Божество и человечество — две сущности (οὐσίαι — более умозрительная концепция), которые могут быть различимы умственно (ἐν θεωπίᾳ), что во Христе была двойственность свойств (ἰδιώματα) этих двух сущностей, но что конкретно в Нем была одна природа, хотя эта природа была “сложносоставной в отношении плоти” (σύνθετος πρὸς τὴν σάρκα). Христос был Одним и Единым “деятелем” (ἐνεργών), одним Спасителем, Одним субъектом, и в этом для Севира и был смысл кирилловской фразы “одна природа Бога Слова воплощенная”. Сохраняя верность свт. Кириллу, но весьма фундаменталистским образом придерживаясь буквы, но не духа учения великого александрийца, севериане отказывались видеть, что халкидонская формула была необходимой для противостояния опасности, содержащейся в “евтихианском” толковании свт. Кирилла.

2) Взгляд на Халкидон с антиохийских позиций, якобы выраженный Несторием, заявившим, что это как раз то, что он и имел в виду. И действительно, многие халкидонцы толковали орос собора как реабилитацию старых антиохийских позиций, выраженных Феодором Мопсуестийским, что давало монофизитам лишний повод обвинять Халкидон в несторианстве. Этих взглядов, судя по всему, придерживались “неусыпающие” (Ἀκοίμητοι) монахи в Константинополе. Они героически выступали против “Энотикона”, но, похоже, перегнули палку в другую сторону. Они выступали против термина “ипостасное единство” и против теопасхитских формул, то есть против отнесения страданий Христа к Его Личности. Страдания Христа, утверждали они, относились лишь к Его “человечеству”, то есть к безличностной концепции. Их противники обвиняли их даже в отвержении термина “Богородица”. Бескомпромиссная защита Халкидона монахами оказывала громадную помощь халкидонским иерархам столицы, что, также как и взгляды, которых придерживались римские епископы, укрепляло их собственные позиции. Однако такие убеждения делали всю халкидонскую партию неприемлемой для монофизитов.

Опасения последних еще более усилились после 519 г., когда во многих частях Сирии началась халкидонская реакция. Например, в Кире начались торжественные богослужения в память не только покойного Феодорита, но и “учителей Церкви” Феодора Мопсуестийского и Диодора Тарсского. Такое “антиохийское” толкование Халкидона казалось привлекательным для многих людей на Западе, поддерживавших борьбу папства против “Энотикона” и придерживавшихся мнения, что христологическая формула Халкидона самодостаточна и не нуждается ни в каких дополнениях. На самом деле такая позиция отражает весьма поверхностный подход к Халкидонскому собору — “теопасхизм” провозглашался в Томосе папы Льва, а на самом Соборе особо подчеркивалась его верность вере свт. Кирилла.

3) “Кирилловский” подход к Халкидону. Это именно то, что, как мы видели выше, имелось в виду на самом Халкидоне. Если бы после 451 г. не произошло роковой поляризации между “халкидонскими фундаменталистами” (которые отвергали самого Нестория, но не ощущали опасности несторианства) и “фундаменталистами-кириллов­цами” (которые отвергали Евтиха, но не обладали достаточным иммунитетом против евтихианства), то подлинный смысл халкидонской формулы не вызывал бы столь острых противоречий. Но после всего происшедшего богословы, придерживающиеся этой позиции, понимали, что она нуждалась в подтверждении халкидонской формулы теопасхизмом, то есть утверждением страдания Бога. Контрольным тут является вопрос: “Кто страдал на Кресте?”. Антиохийцы осторожно отвечали: “Человеческая природа Христа”. Свт. Кирилл громогласно утверждал: “Предвечная Ипостась Бога Слова”. “Один из Святой Троицы пострадал во плоти”. И он был безусловно прав.

5.

Прояснение позиций началось с эпизода, который обычно называется “делом скифских монахов”. Однако, увы, это происходило уже слишком поздно для того, чтобы можно было преодолеть раскол между халкидонцами и монофизитами.

В марте 519 г. в Константинополь прибыла группа скифских монахов (в VI в. “Скифией” назывался регион нижнего Дуная, сегодня известный как Добруджа. Его населяли потомки древних даков. В регионе в равной степени употреблялись два языка — латынь и греческий). Они проявили себя безупречными защитниками Халкидона, но, столкнувшись в столице с позицией “неусыпающих” монахов, ре­шили откорректировать ее, поместив ее в нужный кирилловский контекст. Их чрезвычайно активные методы пропаганды весьма раздражали константинопольские власти, но сущность их позиции несомненно была правильной: в халкидонский орос не было включено учение свт. Кирилла о том, что Личность, или ипостась Христа была предсуществующей Ипостасью Логоса, и что восприятие плоти не подразумевало восприятия иного субъекта, что “двух сынов” не существовало, что был лишь один Сын, и, следовательно, было абсолютно правильно и необходимо утверждать — в контексте православного взгляда на искупление — что “Один из Святой Троицы пострадал во плоти”. В защиту своей позиции скифские монахи могли сослаться не только на “Двенадцать анафематизмов”, содержащихся в третьем письме свт. Кирилла Несторию, но также и на сам Никейский Символ веры, в котором подлежащее сказуемого “страдавша” (παθόντα) — Сам Сын Божий.

Теопасхизм скифских монахов на самом деле не вводил никакого христологического учения, отличного от того, которое подразумевалось при употреблении термина “Богородица” — лишь Кто-то (а не что-то) мог быть рожден от жены, лишь Кто-то (а не что-то) мог пострадать и умереть. Во Христе не было личного субъекта кроме Логоса, Который лично оставался тем же и воспринимая плоть, и страдая на Кресте. Затруднения некоторых халкидонитов, находящихся под влиянием богословия Феодора Мопсуестийского, в принятии теопасхизма позволяли монофизитам обвинять их в предатель­стве даже Никейской веры.

Так как в примирительных формулах между Константинополем и Римом теопасхизм не упоминался, несколько скифов под водительством Иоанна Максентия в 519 г. отправились в Рим, дабы убедить папу Гормизду, что для утверждения халкидонской веры необходимо официальное принятие теопасхизма. Юстиниан поначалу был нес­колько обеспокоен их миссией, опасаясь, что она может повредить с таким трудом обретенному миру с Римом, и попросил папу изгнать скифов. Но те уже заручились некоторой поддержкой в Риме (в частности, от их соотечественника, знаменитого канониста Дионисия Малого) и изгнать их было не так-то просто. Впрочем, Юстиниан вскоре переменил свою позицию. Он написал новое письмо Гормизде, где в весьма приказном тоне заявлял, что папа должен “совершить то, что принесет мир и согласие святых церквей”, и требовал быстрого ответа, который “удовлетворил бы благочестивых монахов”.

Однако в 520 г. Гормизда все-таки решил изгнать монахов, объявив, что не видит необходимости во введении теопасхитских формул. Иоанн Максентий уже из Константинополя написал папе письмо с резким протестом. Юстиниан, со своей стороны, продолжал оказывать поддержку скифам. С этого момента религиозная политика императора, направленная на объединение папы, Константинопольской Церкви и антихалкидонского востока, будет основываться на теопасхитской формуле, которая, по его глубокому убеждению, была необходима для “мира и согласия”.

6.

Тем временем в Италии король Теодорих, чье просвещенное правление отличалось мудрой терпимостью, в конце его стал чрезвычайно подозрительным к папству. Он понимал, что с установлением новых, более дружелюбных отношений между Римом и Константинополем его контроль над Италией был поставлен под угрозу. В 506 г. король франков Хлодвиг обратился в православное христианство. За ним обратился зять Теодориха Сигизмунд Бургундский (510 г.). В 523 г. скончался Тразимунд, король вандалов и муж сестры Теодориха, фанатичный арианин. Все эти события поставили арианина Теодориха в оборонительную позицию. В 524 г. по подозрению в участии в политическом заговоре был казнен знаменитый философ аристократ Боэций. В ответ Юстин I опубликовал указ, запрещающий арианские церкви на Византийской территории.

И тогда Теодорих послал папу Иоанна I (преемника Гормизды) в Константинополь с унизительной для него миссией заступиться за ариан, угрожая в противном случае принять карательные меры против итальянских кафоликов. Итак, римская церковь постепенно утрачивала позицию арбитра и делалась политическим орудием, которое византийские императоры или готские короли могли использовать для власти над Италией.

Император принял папу в Константинополе с великой помпой, но в его миссии ему не способствовал. По возвращении папы Теодорих бросил его в темницу, где тот и скончался. Правда, в этом же году (526) скончался и Теодорих. После него на трон взошла королева Амаласунта (526—534), занявшая провизантийскую позицию.

Эти события в Италии создали фон для оправдания политики Юстиниана, убежденного в том, что у православного христианства как на Востоке, так и на Западе не было другого защитника, кроме богоустановленного римского императора в Константинополе. Настало время, когда примирение с папством, достигнутое в 519 г., должно было начать приносить свои плоды, и папы вынуждены были вернуться в имперскую систему, в которой пять патриархатов призваны были стать “пятью чувствами”, где следовало подавить силой арианские королевства и сделать все необходимые богословские пояснения, чтобы обеспечить принятие Халкидонского собора Египтом и Сирией.

7.

В 527 г. скончался император Юстин, и 45-летний Юстиниан начал свое 38-летнее правление. Начало его было ознаменовано недобрыми событиями: в 532 г. разразилось восстание “Ника”, когда обе цирковые партии “зеленых” и “синих”, обычно враждовавшие между собой, объединились в протесте против непосильных налоговых поборов и начали громить все на своем пути, постепенно приближаясь к императорскому дворцу. Начались пожары, от которых выгорел весь центр столицы, в том числе и соборная базилика св. Софии. Юстиниан был в отчаянии и готов был бежать из города. Дело спасла мужская твердость Феодоры, буквально заставившей своего мужа остаться. Восстание было потоплено в крови отборными войсками под командованием прославленного генерала Велизария. Юстиниан начал перестройку всего сгоревшего центра Константинополя и заложил основы новой, прославившейся в веках св. Софии. Он строил ее как “Великую Церковь”, церковь всех своих христианских подданных.

Как мы уже видели, еще во время правления Юстина Юстиниан пришел к убеждению, что теопасхитская формула “Один из Святой Троицы пострадал во плоти” должна быть принята всеми халкидонцами, чтобы снять с них подозрение в несторианстве. Поэтому он включил ее в имперское исповедание веры, опубликованное в преамбуле к его “Кодексу”, опубликованному в 528 г. Однако эта его религиозная политика на Востоке была тесно связана с военными проектами Юстиниана.

Юстиниан откупился от персов и обратил свои взгляды на Запад. В этом, конечно, была геополитическая ошибка: как показала история, Запад удержать было невозможно, да и куда выгоднее было бы держать там ряд все более дружественных и признававших власть императора варварских государств. Основная опасность для Империи лежала на Востоке. Но, как бы то ни было, военные кампании Юстиниана начались. В 533—34 гг. великий Велизарий разбивает вандалов и занимает Африку и Сеуту в Марокко.

В 534 г. Амаласунта была убита своим двоюродным братом Теодохадом, провозгласившим себя королем. Под предлогом мщения за ее смерть Велизарий в 535 г. вторгается в Италию. Первоначальные блестящие успехи сменились затяжной и чрезвычайно кровавой кампанией. Полностью Италия была отвоевана лишь в 561 г.

В 533 г. Юстиниан устроил диспут между православными и монофизитами. Каждая партия была представлена шестью епископами и рядом клириков и экспертов. Император председательствовал на третьей, заключительной сессии диспута. Он прошел мирно, организованно и на высоком уровне.

Севериане признали, что Евтих был еретиком и что Диоскор, хотя лично и не отступил от православия, совершил ошибку, приняв его в общение в 449 г.; следовательно, император Маркиан имел достаточно причин для созыва Вселенского собора в Халкидоне. Халкидонцы без возражений приняли теопасхитскую формулу. Однако разногласия по поводу халкидонского ороса так и не были преодолены. Севериане повторяли обычные возражения против “новизны” выражения “в двух природах”, ибо свт. Кирилл его не использовал, и против реабилитации на Халкидонском соборе бл. Феодорита и Ивы. Они приводили множество ссылок на Святых отцов, таких как свт. Афанасий, свв. папы Феликс и Юлий и свт. Григорий Чудотворец. Халкидонцы отвергли эти ссылки как аполлинаристские подделки. Этот диспут вошел в историю и потому, что на нем монофизиты впервые сослались на писания “блаженного Дионисия Ареопагита”, а православные выразили сомнение в их подлинности, так как они не были известны ни свт. Афанасию, ни свт. Кириллу, ни Никейскому собору.

Итак, немедленных результатов диспут почти не принес: лишь один из монофизитских епископов присоединился к православию. Однако Юстиниан и Феодора воспользовались миролюбивой атмосферой, царившей на собрании, для следующих шагов, направленных на примирение с монофизитами. Юстиниан опубликовал два своих письма, в которых излагались его взгляды на религиозную ситуацию: одно — к предстоятелям всех главных церквей (кроме Александрии, где царили монофизиты), а второе — к Епифанию Константинопольскому, впервые названному “Вселенским патриархом”. Вновь подтвердив осуждение Нестория, Евтиха и Аполлинария, император торжественно провозгласил, что ни один из четырех вселенских соборов, в том числе и Халкидонский, не может быть вычеркнут из диптихов. Затем он санкционирует православное употребление теопасхитской формулы: “Один из Святой Троицы пострадал во плоти”. Использование теопасхитского гимна “Единородный Сыне” было включено в устав евхаристического синаксиса в Константинополе.

“Единородный Сыне и Слове Божий, бессмертен сый, и изволивый спасения нашего ради воплотитися от Святыя Богородицы и Приснодевы Марии, непреложно вочеловечивыйся, распныйся же, Христе Боже, смертию смерть поправый, един сый Святыя Троицы, спрославляемый Отцу и Святому Духу, спаси нас”.

Таким образом теопасхизм вошел в народное церковное сознание, будучи включенным в литургическое употребление. Гимн “Единород­ный Сыне” не оставлял никаких сомнений, что “страдание” относилось к Сыну, а не к Святой Троице.

Феодора занялась “подборкой кадров”. В феврале 535 г. она организовала избрание друга Севира Феодосия на александрийскую кафедру, а в июне того же года в патриархи Константинопольские был возведен сочувствующий монофизитам трапезундский епископ Анфим. Тогда же в Константинополь прибыл Севир и начал вести переговоры о мире. Похоже, он произвел неизгладимое впечатление на Анфима, и тот стал склоняться к монофизитству.

Тем временем в Александрии после избрания Феодосия разразился острый конфликт в монофизитском лагере. Последователи Юлиана Галикарнасского (автартодокеты, см. ниже), возглавляемые диаконом Гайаном, отказались признать его избрание. В Египет был отправлен знаменитый полководец Нерсес с 6-тысячным корпусом. Феодосий был утвержден на своем троне ценой жизни трех тысяч гайанистов. Однако теперь он был настолько скомпрометирован, и его позиция была настолько шаткой, что он вряд ли мог пойти на уступки, ожидаемые от него царственными супругами.

Хитроумная политика Феодоры по обеспечению церковного един­ства оказалась неэффективной из-за неприятия ее римскими папами.

Во время, предшествующее высадке имперских войск в Италии, на папский престол не восходила ни одна выдающаяся личность. Однако Юстиниан продолжал придавать громадное политическое значение римским епископам как из-за его видения единства “Римской” Церкви, в которой кафедра Ветхого Рима занимала бы первенство чести, так и из-за его планов отвоевания Италии. В 534 г., накануне высадки византийского экспедиционного корпуса в Италии, высокопоставленная византийская делегация отправилась в Рим, чтобы добиться от папы Иоанна II (Юстиниан, обращаясь к нему, смиренно называл себя его “благочестивейшим сыном”) формального отлучения от Церкви “неусыпающих монахов”, бывших друзьями папского престола и главными противниками теопасхизма в Константинополе. Иоанн поддержал Юстиниана, и, таким образом, казалось, что политика примирения, проводимая царственными супругами, продвигается согласно их планам.

Однако в 535 г., когда уже началась высадка византийцев в Италии, папой был избран престарелый диакон Агапит, рукоположенный Симмахом продолжатель традиций пап Геласия и Феликса III. В том же году история повторилась — готский король Теодохад отправил его в Константинополь с миссией уговорить императора отозвать Велизария из Италии. Конечно, эта миссия была заведомо безнадежна: Юстиниан, столь близкий к своей цели, не мог и не хотел соглашаться на условия готского узурпатора. Тем не менее папа был встречен со всей возможной пышностью. Именно тогда он обнаружил, что патриарх Анфим выступает с откровенно северианских позиций. Ересь патриарха была обличена, и он моментально исчез, а на его место папа выдвинул кандидатуру православного Мины, которого хиротонисал лично. После этого великого триумфа папа решил остаться в Константинополе, чтобы не навлекать на себя месть готов. Через несколько месяцев он скончался.

На его место Теодахад назначил своего ставленника Сильверия, насквозь коррумпированного человека, выделяющегося только тем, что он был сыном папы Гормизды. Когда Велизарий в 537 г. занял Рим, Сильверий был отправлен имперской властью в ссылку, а на его место Феодора поставила своего человека Вигилия. Вигилий, выходец из видной римской аристократической семьи, был папским апокрисиарием (то есть послом) при имперском дворе. Именно там он завоевал доверие Феодоры и заранее обещал ей в случае своего избрания папой поддерживать религиозную политику императора.

Итак, после изгнания готской власти из Италии сотрудничество римских властей казалось обеспеченным. Однако личная политика Феодоры, благодаря которой была достигнута предварительная договоренность между Анфимом, Феодосием Александрийским и Севиром, вдруг стала “пробуксовывать”: разделенные между собой монофизитские партии получили слишком много влияния, которое было совершенно неприемлемо для Рима. Юстиниан вновь принимает решение сменить тактику. Севир отправляется в ссылку, его книги подвергаются сожжению, и Халкидон начинает насаждаться силой.

Феодосий Александрийский был привезен в Константинополь, где ему предложили принять Халкидон. Он отказался и был отправлен в ссылку, а александрийским патриархом был назначен халкидонец Павел, немедленно предпринявший такие жестокие карательные меры против монофизитов, что его пришлось сместить и заменить более мягким Зоилом. На антиохийский престол был возведен бывший царедворец Ефрем, который также начал вводить халкидонскую веру жесткими методами светского чиновника.

8.

Однако несмотря на строгую прохалкидонскую политику Юстиниана тайные заигрывания с монофизитами продолжились, но плоды их оказались совсем иными, чем Юстиниан когда-либо мог предполагать. Личная протекция, оказываемая Феодорой лидерам оппозиции, привела к непоправимо трагичным результатам: созданию параллельной иерархии и, следовательно, институциализации раскола.

Идея создания “подпольной” иерархии появилась среди противников Собора еще во время правления Юстина I. Она несла в себе далеко идущие экклезиологические последствия. Со времени апостолов в функции епископа входило председательство в стабильной и постоянной евхаристической общине местной церкви, а все рукоположения подразумевали служение в конкретных, видимых и узнаваемых местных церквах. Каноническое законодательство IV–V вв. единогласно осуждает рукоположения ad personam, дающие право человеку совершать таинство где ему вздумается. Фундаментальный экклезиологический принцип всегда определял христианское служение как церковную функцию, а не привилегию, дарованную кому-либо.

С 451 г. конфликт между православными и монофизитами воспринимался как конфликт внутри одной единой Церкви. Если верующий воспринимал епископа как своего, он причащался, а если нет — воздерживался от причащения или переезжал в другое место. А имперской поддержкой поочередно пользовались, как мы видели, и та, и другая сторона.

Такое положение дел начало меняться с 537 г. Еще во время правления Юстина ссыльный Севир Антиохийский писал Юлиану — игумену одного из сирийских монастырей: “Во время гонения, любой из боголюбивых епископов, исповедующих одну веру с нами и находящихся с нами в евхаристическом общении, может должным образом исполнять все нужды (то есть и рукополагать — А. Д.) любого православного, испытывающего нужду в чем-либо”. Этот новый принцип начал весьма широко применяться Иоанном, епископом Телльским, уже в начале правления Юстиниана. Несмотря на совет, данный игумену Юлиану, сам Севир и более ответственная часть монофизитских лидеров, похоже, осознавали, что политика массовых рукоположений ad personam подразумевала новую экклезиологическую перспективу, которая сделает раскол постоянным, и поначалу медлили применять ее на практике. Но в конце концов Иоанн Телльский начал действовать. Были дни, когда он рукополагал по пятьдесят, сто, а иногда и по двести и по триста человек.

Согласно историку Иоанну Эфесскому, всего он рукоположил около 170 тысяч человек. Но каково бы ни было подлинное число, все эти рукоположения, нарушавшие множество канонов Церкви, очевидно, были весьма “харизматическими”, и изменили психологическую атмосферу, в которой проходило служение в Церкви.

Итак, в 537 г. в отдаленных частях Сирии уже существовала параллельная монофизитская иерархия, хотя все главные кафедры были заняты халкидонцами. Севир и Иоанн Телльский скончались в 538 г. Приблизительно тогда же с помощью Феодоры в Константинополь под предлогом поправки здоровья был привезен патриарх Феодосий Александрийский, который с группой монофизитских монахов поселился на женской половине дворца. Он был окружен многочисленной свитой и духовенством и начал действовать как глава всемирной монофизитской церкви. На женской половине императорского дворца начал действовать настоящий монофизитский монастырь. Конечно, Юстиниан знал про это. Такой хитрый ход был предпринят для обеспечения будущего согласия, после того, как будет найдена приемлемая для всех формула.

Но Феодосий, по-прежнему признаваемый своими сторонниками законным патриархом александрйским, вместо того, чтобы планировать восстановление единства, начал рукополагать других монофизитских епископов. Правда, поначалу он делал это весьма неохотно, и число их было невелико. Свою роль сыграли в этом процессе и политические соображения. На восточных границах Империи проживали два арабских племени, постоянно соперничающих между собой. Лахмиды традиционно тяготели к Персии и исповедовали несторианство, а Гассаниды были союзниками Римской империи. После Халкидона они оказались в монофизитском лагере. В 541 г. их вождь Аль-Харит (по-гречески Арета) посетил Константинополь и попросил поставить епископа для его племени. Так как стратегически этот союз был для Империи очень важен, отказать им было невозможно. Тут Феодосий был как бы “случайно” обнаружен в столице. Его попросили о небольшой услуге, и он рукоположил двух епископов: Феодора, епископа Босры, и Иакова Бар Аддая (“Оборванца”), епископа Эдесского. Иаков Бар Аддай в течении 35 лет под видом нищего странствовал по всему Востоку и рукополагал епископов. За такую активную деятельность он получил прозвище “вселенского митрополита”.

Согласно общепринятой никейской канонической терминологии, главной отличительной чертой митрополитов было право рукополагать и утверждать рукоположения епископов в своем географическом округе. Название “вселенский” в данном случае означало, что Иаков пользовался своим правом повсюду, не обращая внимания на светские или церковные границы.

Созданная им монофизитская иерархия существует и по сей день. Она с гордостью носит имя своего основателя — Яковитская церковь. Нужно отметить, что именно установление параллельной иерархии является главным признаком укорененности раскола и делает его преодоление необычайно трудным, если не вообще невозможным.

Таким образом религиозная политика Юстиниана и Феодоры вышла боком и привела к укоренению раскола. Несмотря на всю верность богословской интуиции Юстиниана, к концу его царствования ему противостояли не только несколько несогласных богословов, но непокорные сопротивляющиеся массы, возглавляемые катакомбной иерархией, гордые перенесенными гонениями и постепенно все более отождествляющие свою религию с не-греческой и не-римской культурой и с сирийским, армянским, арабским и коптским языками.

9.

Наверное, все же самым важным событием столь эпохального для церковной истории правления Юстиниана был V Вселенский собор. События, приведшие к его созыву, начались со споров об Оригене. Точные обстоятельства возникновения этих споров неясны.

Известно, что в 531 г. великий палестинский подвижник, сыгравший неоценимую роль в победе халкидонского христианства в Палестине, св. Савва, в возрасте 92 лет прибыл в Константинополь просить помощи жертвам самарянского восстания, а также обжаловать беспорядки, чинимые в его лавре, знаменитой Мар-Саба, монахами-оригенистами. Часть их даже отделилась и создала свой монастырь — Новая Лавра. Но визит св. Саввы не привел к запрету деятельности оригенистов. Он даже обнаружил оригениста, Леонтия Византийского, среди монахов, сопровождавших его в столицу! Леонтий Византийский на самом деле был родом из Иерусалима, и его необходимо отличать от его современника — православного богослова Леонтия Иерусалимского, который происходил из Константинополя.

После смерти св. Саввы, последовавшей через год после его визита в Константинополь, оригенисты попытались штурмом взять его Лавру. А через Леонтия, оставшегося при дворе и нашедшего там доступ к императору, они приобрели влияние в столице. Самый известный среди них, Феодор Аскида — лидер монахов Новой Лавры — был избран епископом Кесарии Каппадокийской и стал придворным епископом. Оба, Леонтий и Феодор, принимали участие в христологических дебатах (Леонтий, например, был активным участником диспута 532 г.) и даже написали несколько богословских трактатов в защиту Халкидона и, соответственно, против Нестория и монофизитов.

Однако оригенистские споры и беспорядки в Палестине продолжились, и в 543 г. после целого ряда событий сам Юстиниан опубликовал трактат против Оригена и оригенистов.

Богословие Оригена было спорным при его жизни и осталось таковым. Он попытался выразить содержание библейской веры в терминах, понятных интеллектуалам, возросшим в традициях неоплатонической веры. Без его влияния достижения великих каппадокийцев были бы невозможны. Но такие идеи Оригена, как “вечное творение” Богом мира “интеллектов” или “душ” (nТej); предсуществование душ; конечное всеобщее восстановление (апокатастасис) и многое другое никак не могли сочетаться с православной библейской традицией. Однако эти идеи составляли основу, сердце оригенистской метафизической системы.

Ориген, сохранявший широкую популярность среди монахов, особенно через своего последователя Евагрия Понтийского, был осужден на Александрийском соборе (400 г.) под председательством Феофила Александрийского. Однако оригенизм продолжал жить и оказывать влияние в монашеской среде. Оригенисты, считавшие себя духовной и интеллектуальной элитой, вполне осознавали, что их идеи были неприемлемы для многих, и скрывали свои философские и мистические убеждения, нарочно прибегая к туманным и двусмысленным выражениям. Та “реклама”, которую св. Савва создал для их учения, была совсем не на руку их лидерам, и они стали искать способа, чтобы оправдаться.

Леонтий Византийский, пытаясь услужить императору, предложил ему свое решение христологической проблемы, способное, как он считал, примирить севериан и халкидонцев. Оно показало Юстиниану всю сложность предпосылок оригенизма. В разработках Леонтия было нечто полезное: например он ввел новый полезный термин, впоследствии использовавшийся препп. Максимом Исповедником и Иоанном Дамаскиным: воипостазирование (энипостатон), применимый в тех случаях, когда усия становится конкретной ипостасью. Такая терминология допускает наличие нескольких сущностей (природ) в одной ипостаси, что, в свою очередь, позволяет говорить о составной (или сложной) ипостаси (ὑπόστασις σύνθετος).

Однако у Леонтия все эти верные догадки появляются в совершенно неправильном контексте. Оригенистическая традиция, представленная в особенности Евагрием, разработала особую христологию, основанную на фундаментальных метафизических предпосылках. Как и всякий оригенист, Леонтий верил в предсуществование душ. Душа и составляет человеческую природу, ибо материя, тело есть следствие грехопадения. Так как творение было предсущественной реальностью, каждая душа до своего явления в видимом падшем мире извечно пребывает в “сущностном” общении с Богом. Это положение в равной степени относится к человеческой душе Христа, с тем лишь различием, что Его душа была единственной, которая никогда не отпадала от Бога, и, следовательно, никогда не подвергалась разделениям и многообразию, связанным с грехом. На христологическом уровне это означает, что предсуществовавший Логос и предсуществовавшая душа-природа вместе составляют ипостасное единство. Следовательно, человечество Христа предсущественно и совершенно: предвечное единство Бога и тварных духов, расторгнутое грехопадением, сохранившееся в единственном числе в случае Христа, есть восстановление “идеального” человечества. Однако в системе александрийского учителя воплощение более не является принятием человечества Богом, но лишь явлением в падшем материальном мире предвечного един­ства Бога и человека. “Человечество” Христа, или Его “душа”, объединена по сущности и по ипостаси с Логосом. Поэтому тут воипостазирование весьма призрачно. Леонтий, резко выступив против несториан и евтихиан, предложил Юстиниану изложенное выше разрешение проблемы, выразив надежду, что вводимое им понятие “сущностное” единство удовлетворит севериан-монофизитов, а использование слова ипостась умиротворит халкидонцев.

Однако в 531–543 гг. оригенистская христология воспринималась прежде всего как возрождение антиохийских идей Феодора Мопсуестийского. Так, например, св. Савва обнаружил “несторианство” и “идеи Феодора Мопсуестийского” среди оригенистских монахов, прибывших с ним в Константинополь в 531 г. Действительно, для оригенистов человечество Христа, Его предсущественная душа отличались от Логоса не менее, чем душа любого человека и, следовательно, во Христе не было особого “ипостасного единства”, отличного от первоначального состояния всех душ и от их конечной участи в эсхатоне. Оригенистская и евагрианская духовность даже считала целью молитвы и монашеской жизни возвращение каждой человеческой души к этому восстановленному состоянию единства с Богом, состоянию, которое было сотворено изначально, которое сделает ее равной Христу (поэтому они и назывались “исохристы”, то есть равные Христу).

Юстиниан и его советники открыли для себя, что оригенизм не может найти решение христологических споров и что вообще он несовместим с Преданием Церкви. По своему обыкновению, Юстиниан опубликовал антиоригенистский трактат и обратился к патриарху Ми­не с предложением осудить оригенистов в десяти анафемах. В 543 г. в Константинополе прошел поместный собор под председательством Мины, на котором требование императора было даже перевыполнено: Ориген был осужден в 15 анафемах. В частности, было осуждено учение о предсуществовании душ (и в том числе идея, что человеческая душа Христа существовала до воплощения и что лишь Его тело произошло от Богородицы). Также были осуждены различные другие аспекты оригенистской эсхатологии, такие как учение об апокатастасисе, то есть восстановлении и спасении всей твари — неодушевленных предметов, ангелов, демонов, звезд и людей как тождественных сферических духов, объединенных с сущностью Божества.

Вот язык некоторых из этих анафем: “Если кто говорит, что все разумные существа были сотворены лишь в виде бестелесных и совершенно нематериальных духов <…> что утратив желание божественного созерцания, они обратились к дурному <…> облеклись телами разной степени совершенства и получили имена; <…> и потому одни стали называться херувимами, другие серафимами <…> тот да будет анафема” (Анафема 2).

“Если кто говорит, что Бог Слово <…> один из Пресвятой Троицы, не есть Сам Христос, но является Им путем «использования», осуществленного — утверждают они — посредством уничтожения разума, связанного с самим Богом Словом, который (разум) собственно и называют Христом; и если кто говорит, что Слово зовут Христом из-за этого разума, и что разум называют Богом из-за Слова — да будет анафема” (Анафема 8).

Ориген был осужден, однако Феодор Аскида (оригенист-епископ Кесарии Каппадокийской), чтобы оправдаться от подозрений в несторианстве, предложил новые меры против “антиохийской” христологии. Он начал будоражить придворные круги программами этих новых мер. Эта идея весьма понравилась и Юстиниану, который думал, как достойно ответить на обвинения монофизитов в том, что Халкидон реабилитировал “друзей Нестория” Иву Эдесского и бл. Феодорита Киррского. Таким образом, оригенистские круги оказались нес­колько искусственно объединенными с проблемой “Трех глав”.

Но на самом деле единственной причиной, почему писания Леонтия Византийского не были преданы забвению, был введенный им термин воипостазирование. Он стал применяться повсеместно, хотя и не в том смысле, который придавал ему Леонтий.

Вкратце этот новый смысл сводится к нижеследующему. Ипостась Слова восприняла человечество именно как ипостась, то есть как личность. Бог не стал человеком по существу, ибо Отец и Дух не воплотились. Именно поэтому — и только поэтому — воплощенный Сын Божий представляет собой новое, воспринятое измерение божественной Личности Логоса, и в Нем человечество становится собственным человечеством Его Личности. В таком контексте термин воипостазирование можно применить к Личности Христа:  человечество в Нем воипостазировано.

Скоро Леонтий Византийский исчез со сцены, спасаясь от гонений на оригенистов, который разразились после V Вселенского собора. Но проблемы, вызванные оригенистами в Палестине, не прекратились после осуждения Оригена на столичном соборе 543 г. Во враждебных Юстиниану источниках сообщается, что Феодор Аксида продолжал поддерживать оригенистов в Новой Лавре. После смерти Нон­на — оригенистского игумена Новой Лавры (547 г.) его самым радикальным последователям, известным под названием “исохристов”, удалось провести своего кандидата Макария в патриархи Иерусалимские (552 г.). Конон, православный игумен Лавры св. Саввы, обратился напрямую к Юстиниану с просьбой о помощи. Она пришла немедленно — Макарий был низложен и заменен Евстохием; Юстиниан написал также письмо всем епископам, собравшимся в Константинополе в связи с вопросом об осуждении “Трех глав”. В письме содержались пятнадцать анафем собора 543 г. и предложение вновь принять их на собрании всех епископов, находящихся в столице.

Текст анафем против Оригена не сохранился в деяниях V Вселенского собора (до нас дошла только латинская версия “Деяний”). В них содержится лишь осуждение самого Оригена в длинном списке еретиков — таких как Арий, Евномий, Македоний, Аполлинарий, Несторий и Евтих. Некоторые историки высказывают предположение, что имя Оригена было вставлено в этот список много позже, что он не был осужден на Вселенском соборе, и что если даже его и осудили на соборе, то это осуждение не было официально одобрено папами. К этим аргументам любят прибегать и многие защитники идеи совместимости веры в переселение душ с христианством. Но, по преобладающему свидетельству современников, осуждение Оригена было повторено на V Вселенском соборе. Хотя стенограммы заседания, на котором был осужден Ориген и его последователи, не сохранились, практически единогласно в Предании Церкви Пятый собор воспринимается как собор, осудивший “Три главы”, Оригена, Дидима и Евагрия.

10.

Как мы уже отмечали, со смерти бл. Феодорита Киррского (466 г.) в халкидонской партии не было ни одного крупного богослова, покуда наконец при дворе Юстиниана не появился Леонтий Иерусалимский (не путать с Леонтием Византийским).

Христологические взгляды Леонтия Иерусалимского позволили установить подлинную связь между взглядами свт. Кирилла и догматическими постановлениями Халкидонского собора, и благодаря Леонтию халкидонская партия наконец-то формально согласилась отказаться от всяких двусмысленностей в отождествлении Ипостаси Хрис­та с предсуществующей Ипостасью Логоса:

“В наше время Слово, облекши плотью Свою ипостась и Свою природу, которые существовали прежде, чем Его человеческая природа, и которые до создания мира были бесплотны, воипостазировало че­ловеческую природу в Свою собственную Ипостась” (Леонтий Иерусалимский. Против Нестория).

Таким образом, согласно Леонтию Иерусалимскому, Слово восприняло не человеческую ипостась, а человеческую природу, общую для всех нас. Отличие Иисуса Христа от нас состояло в том, что в нашем случае общая всем людям человеческая природа всегда существует в конкретной и уникальной человеческой ипостаси. У Христа же такой ипостаси нет, Его Ипостась — Божественное Слово, по образу Которого (“по образу Божию”) были сотворены все человеческие личности. Поэтому Он есть Новый Адам, представляющий Собой все человечество. Если, согласно апостолу Павлу, наше спасение состоит в том, чтобы “быть во Христе”, то в таком случае Христос должен объединять в Себе все человечество так, чтобы люди могли “иметь часть в Нем”.

Христологическая система Леонтия Иерусалимского представляет собой попытку увязать идею Нового Адама с идеей Церкви как Тела Христова. В философских категориях эти концепции трудно поддаются выражению. К тому же необходимость примирить разногласия, вызванные нечеткой формулировкой халкидонского вероопределения, еще более затруднила задачу Леонтия, создавая опасность неправильного толкования его утверждений. И в самом деле, Леонтий не замедлил навлечь на себя упреки в монофизитстве. Справедливость этих упреков не вполне очевидна. С одной стороны Леонтий, отвергая учение Аполлинария, утверждает присутствие во Христе человеческого интеллекта или духа. С другой стороны, он никоим образом не сомневается в исторической реальности человеческой природы Христа, которую он называет “своего рода личной (индивидуальной, особой) природой”. Эта терминология выдает его неуверенность, связанную с необходимостью выразить в общих терминах уникальную реальность Христа — настоящего, подлинного, совершенного Человека, но в то же время не обладающего человеческой ипостасью. Определяя ипостась как “природу, ограниченную общими свойствами”, он описывает Ипостась воплощенного Слова как воспринявшую помимо изначальных Божественных свойств еще и новые, человеческие, тварные свойства. В результате получается, что после Воплощения она приобретает “более сложные свойства”, нежели до воплощения: к Божественным свойствам Слова добавляются еще и человеческие свойства.

Хотя в богословском отношении определения Леонтия легко мож­но подвергнуть критике, однако попытки его ведут в правильном направлении и, несомненно, представляют некоторый прогресс в развитии христологической мысли. Как бы то ни было, Личность Христа настолько уникальна, что в приложении к Ней философский язык теряет всякий смысл. Выражение Бог вочеловечился само по себе содержит противоречие, а употребление терминов “единая ипостась” и “ипостасное единство” хотя и открывает безграничные философские возможности, но в то же время неизбежно навлекает подозрение в монофизитстве. Но православная христология должна быть не только описанием Личности исторического Иисуса Христа, на чем настаивали антиохийцы, но и выражением спасения, принесенного Христом всем людям. Леонтий прекрасно осознавал важность сотериологического аспекта своей христологии, развивая его в полном согласии с христологией свт. Кирилла.

11.

Возникновение самой идеи нового собора связана с осуждением “Трех глав”. В 543 г. Юстиниан опубликовал эдикт с осуждением Феодора Мопсуестийского, ряда писаний бл. Феодорита Киррского и одного письма Ивы Эдесского. Каждому из этих лиц была посвящена глава эдикта. Отсюда и выражение “три главы” (κεφάλαια, capitula). Но, конечно, вскоре “главы” стали ассоциироваться и с “головами” (κεφαλή, caput), так как речь шла о посмертном осуждении трех человек.

Как уже было отмечено выше, монофизиты постоянно обвиняли Халкидонский собор в несторианстве, не столько даже из-за самого ороса, столько из-за того, что многие халкидонцы затруднялись принять кирилловский теопасхизм, а также из-за того, что Собор официально реабилитировал двух критиков Кирилла — епископов Феодорита и Иву. Так как Юстиниан надеялся прийти к подлинному богословскому согласию между двумя партиями, он должен был найти достойный ответ на эти обвинения. Поддержка им скифских монахов в их утверждении, что воистину “Один из Святой Троицы пострадал во плоти”, была первым шагом. Второй шаг был предпринят в 543 г., когда, решительно отвергнув оригенистское решение проблемы, Юстиниан опубликовал уже упомянутый выше эдикт в трех главах, спровоцировав таким образом начало серьезных богословских споров по этому вопросу, которые завершились принятием соборного определения 553 г.

Текст Юстиниана не дошел до наших дней, хотя в общих чертах его содержание известно. Исчезновение текста вероятнее всего вызвано тем, что император желал сохранить для истории лишь окончательное суждение по этому вопросу, то есть решение Вселенского Собора 553 г., которое заметно отличалось от его собственного текста. Этот пример, как и многие другие, показывает ограничения византийской имперской власти в области церковных деяний.

Богословие Юстиниана не возникло на пустом месте и не было вдохновлено монофизитами, как любят утверждать либеральные протестантские историки. Статус и авторитет антиохийского богословия по отношению к свт. Кириллу подвергался критике не только со стороны севериан, но и изнутри халкидонских кругов. Еще в 435 г. патриарх Константинопольский Прокл в своем весьма авторитетном “То­мосе к армянам” охарактеризовал христологию Феодора Мопсуестийского как “непрочную паутину” и “словеса, написанные водой”. В 520 г., то есть в самый разгар халкидонской реакции, император Юстин I отозвалися о Феодорите как о “человеке, повсюду обвиняемом в ошибках в вере”, ибо он, вместе с Феодором Мопсуестийским, был связан с Несторием. Таким образом, как и в других случаях, Юстиниан не выдумывал новый вопрос, но пытался разрешить реальную проблему в отношениях с монофизитами.

Естественно, возникал вопрос: можно ли осуждать посмертно, причем людей, которые, подобно Феодору Мопсуестийскому, скончались более века назад (428 г.) в общении с Церковью (хотя прецедент уже был создан в случае Оригена)? На это сторонники осуждения “Трех глав” отвечали, что Церковь есть Церковь живых и мертвых и вправе выносить суждение о каждом своем члене.

Но другие вопросы были куда более серьезными. Как можно говорить об осуждении бл. Феодорита и Ивы, оправданных Халкидоном? Более того, Феодор Мопсуестийский вообще был повсеместно признан как известный герой борьбы против монофизитства и исповедник веры. Можно ли было осудить их, не бросив тень на сам Собор? И, наконец, не использовал ли Юстиниан, подобно Зенону и Анастасию, свою имперскую власть, чтобы навязать Церкви промонофизитскую политику?

На это защитники осуждения “Трех глав” отвечали, что Феодорит и Ива не были осуждены лично; была осуждена лишь часть их писаний, а именно та, которая противоречила учению свт. Кирилла или была направлена либо против него лично, либо против Эфесского собора. Защитники осуждения “Трех глав” отмечали, что так как Феодорит и Ива осудили на соборе Нестория, значит, они сами и осудили все, что было “несторианского” в их писаниях. В конце концов, после обстоятельных дебатов все восточные патриархи согласились с этими доводами и подписали “Три главы”.

Однако на Западе эти доводы не сработали. Для Запада, заняв­шего фундаменталистскую “халкидонскую” позицию (вполне сравнимую с фундаменталистской-кирилловской позицией севериан) это было новое нападение на Халкидон. О том, кто такие Феодор, Феодорит и Ива, почти никто ничего не знал кроме того, что они были халкидонцами. Логика позиции “западных” тут была такая: “Мы никаких “Трех глав” не читали, но Халкидон оправдал этих трех сирийских епископов, чего же вам еще нужно? Или вы опять хотите отречься от великого Собора и Томоса папы Льва?”

Диакон Стефан, папский посол в Константинополе, прервал общение с патриархом Миной. Два западных епископа, проживавшие в столице на положении беженцев — Датий Медиоланский и Факунд Гермианский (Африка) — резко высказались против осуждения “Трех глав”. Их мнение выражало позицию большинства епископов в Италии и Африке. Папа Вигилий — друг и ставленник Феодоры — пытался выждать, ничего не предпринимая, но два римских диакона — Анатолий и Пелагий, — обеспокоенные его бездеятельностью, решили форсировать события. Они написали в Африку, предлагая созвать там собор, чтобы вынести решение по поводу того, что казалось им новым заговором против авторитета Халкидонского собора. Ответ на их запрос был составлен карфагенским диаконом Фульгентием Феррандом. Там провозглашалось, что бл. Феодорит и Ива были полностью оправданы их реабилитацией на Халкидонском соборе, и что все решения Собора были так же, как и Писание, непосредственно вдохновлены Святым Духом.

В этот критический момент Юстиниан осознавал, что дальнейший прогресс его плана зависел от одного человека — папы Вигилия, и что возвышение папского авторитета, которым он занимался еще со времени правления Юстина I, теперь, наконец, сыграет свою роль — папа обеспечит послушание Запада и таким образом исполнит обещания, данные им Феодоре перед своим восхождением на Римский престол.

Однако Вигилий, видя столь единодушное неприятие “Трех глав” на Западе, медлил и не давал ответа. Юстиниану пришлось послать ему весьма настойчивое приглашение посетить столицу, от которого папа уже не смог бы отказаться: в 545 г. в Рим прибыл отряд имперских солдат, чтобы с почетом везти Вигилия в Константинополь. Он тянул как мог и ехал туда больше года: очень долго он пробыл в Сицилии, где собрался ряд западных епископов, требовавших от него не поддаваться имперскому давлению. Папа также сделал остановку в Патрасе, где он хиротонисал Максимиана — ставленника Юстиниана на Равеннскую кафедру. Во время долгого отсутствия папы Максимиану удалось возвысить престиж своего города как центра имперской администрации в Италии, — даже выше престижа опустев­шей римской кафедры. Бедный папа был зажат в угол!

В начале 547 г. папа прибыл в Константинополь. Его встретили с невероятной помпой. Тем не менее вначале Вигилий решил сопротивляться и по совету своих западных помощников прервал общение с патриархом Миной. Тот в ответ также вычеркнул имя Вигилия из диптихов.

Однако через полгода папа начал понимать всю отчаянность своего положения: обещания, данные Феодоре, нужно было выполнять, в Рим возвращаться он не мог (Рим в 546 г. был захвачен новым королем готов Тотилой). Вигилий пошел на попятный: он совершил совместную литургию с патриархом Миной и дал Юстиниану секретные письменные обещания осудить “Три главы”, если будет созван Собор под его председательством.

Юстиниан дал ему такую возможность: в 548 г. был созван собор из 70 епископов, пока еще не принявших осуждение “Трех глав”. Папа занял кресло председательствующего и зачитал написанный им документ “Юдикатум” (Judicatum), в котором осуждались “Три главы” и вновь в самых сильных выражениях утверждался Халкидон.

Однако удовлетворение Юстиниана происшедшим длилось недолго: наконец-то он понял, что папская власть совсем не пользовалась таким авторитетом на Западе, как ему казалось. Большая часть западных епископов напрочь отвергла “Юдикатум”. Написанные Факундом Гермианским “Двенадцать книг в защиту трех глав” получили самое широкое распространение, и даже римские клирики, прибывшие с Вигилием в Константинополь, отказались сослужить ему в св. Софии на Рождество 549 г. Епископы в Италии, Африке, Далмации, Иллирии и Галлии высказывали резкие протесты. Карфагенская церковь даже отлучила папу Вигилия впредь до раскаяния и послала протест Юстиниану. Юстиниан (Феодора скончалась в 548 г.) понял, что одного авторитета папы недостаточно. Он стал готовиться к созыву Вселенского собора. Попутно Юстиниан предпринял меры, чтобы убрать лидеров оппозиции: Репарат Карфагенский был отправлен в ссылку, также как и Зоил Александрийский, вдруг отказавшийся от поддержки осуждения “Трех глав”.

Тем временем Вигилий вновь переменил позицию. Он объявил об отзыве “Юдикатума” и в страхе перед императорским возмездием спрятался в церкви св. Петра в Константинополе (что было весьма символично). Последовала безобразная сцена. Полиция пыталась силой вытащить его из алтаря. Вигилий, который был крупным и физически сильным человеком, ухватился за одну из ножек престола и не отпускал, покуда она не подломилась и престол едва не обрушился на него. Народ, возмущенный таким безобразием, напал на полицию, и она ретировалась. Лишь после того, как великий полководец Велизарий, завоеватель Италии, лично дал папе гарантии безопасности, тот согласился вернуться в свой дворец. Вскоре после этого папу посадили под домашний арест. 23 декабря 551 г. он вновь бежал и нашел новое убежище в церкви св. Евфимии в Халкидоне (вновь весьма символично — в этой церкви проходил IV Вселенский собор), откуда стал рассылать письма по всей Империи с жалобами на все насилия, которые ему приходится претерпевать, и с призывами ко всем верным хранить верность четырем Вселенским соборам.

Лишь после новых гарантий и после личных извинений, принесенных патриархом Миной и Феодором Аскидой, он вернулся в Константинополь и, одобрив исповедание веры нового патриарха Константинопольского Евтиха, вступил с ним в общение.

Собор собрался в св. Софии в 553 г. Он не был продолжительным — первое его заседание было 5 мая, а восьмое и последнее — 2 июня. На нем присутствовало всего 145 епископов, опять большей частью восточные (лишь 5 епископов были из Африки и еще три из Иллирика), в том числе патриархи Константинопольский, Александрийский и Антиохийский и легаты Иерусалимского патриарха (Евстохий Иерусалимский не мог отлучиться из своего города из-за проблем с оригенистами). Вигилий, почувствовав свою силу, отказался прибыть на собор, заявив, что там недостаточно западных епископов. В истории Церкви это был второй Собор (после Собора 381 г.), признанный вселенским, на котором не было представителей римского престола и который собрался вопреки пожеланиям папы.

На первом заседании, проходившем под председательством Евтихия Константинопольского, было зачитано письмо императора, написанное в несколько извинительном тоне. Юстиниан писал, что все его предыдущие действия — эдикты, имперское исповедание веры и т. д. — были не более чем консультацией с епископатом, что он провел переговоры со всеми патриархами, включая папу, и что все они согласились осудить “Три главы”, и теперь лишь остается официально утвердить это всеобщее решение на Соборе.

Отцы Собора решили предпринять новую попытку, чтобы обеспечить присутствие Вигилия. Ему было послано три очень почтительных приглашения, доставленные лично тремя патриархами и высокопоставленными имперскими чиновниками. Тем не менее он отказался прийти и через несколько дней прислал императору изложение собственного мнения по поводу “Трех глав” — Constitutum, подписанный шестнадцатью епископами и тремя римскими клириками, в том числе ученым диаконом Пелагием. В этом документе осуждались шестьдесят положений из трудов Феодора Мопсуестийского, но папа наотрез отказывался осудить Феодора лично, так как он умер в общении с Церковью, а мертвых нельзя отлучать от этого общения. Более того, — писал Вигилий, — ни Феодорит, ни Ива не подлежат осуждению, так как они были полностью оправданы Халкидонским собором. Папа Вигилий завершил Constitutum анафемой против тех, кто выступает за осуждение “Трех глав”.

Юстиниан отказался признать Constitutum легитимным документом, заявив, что располагает письменным свидетельством, что Вигилий уже сам осуждал “Три главы” и таким образом, написав Consti­tutum, папа лишь осудил самого себя. На седьмой сессии император действительно предъявил Собору несколько писем Вигилия, в которых тот отстаивал мнение, выраженное в 548 г. в Юдикатуме, и секретные обещания Вигилия (данные в 550 году), где он “на четырех Евангелиях” клялся Юстиниану сделать все для осуждения “Трех глав”. На основании этого Вигилий, как осуждавший “Три главы” в течение семи лет, а теперь противящийся соборному волеизъявлению Церкви, был низложен и отлучен от причастия. Приняв такое решение, отцы Собора заявили, что оно служит сохранению единства с апостольской кафедрой Ветхого Рима, убирая с нее лицо, недостойно ее занимающее.

На последнем, 8-м заседании собора (2 июня) был принят итоговый документ, завершающийся 14 анафемами. В документе одобрялось направление политики Юстиниана в последние годы. Четыре собора были вновь провозглашены Вселенскими; было утверждено кирилловское понимание Халкидона; использовались теопасхитские формулы; были приняты 12 анафем против Нестория и даже, наряду с халкидонским оросом о “двух природах”, знаменитая кирилловская формула “одна природа Бога Слова воплощенного” была признана законной в свете халкидонского определения: специально оговаривалось, что тут Кирилл употреблял слово природа в смысле “ипо­стась”. Тем самым халкидонская формула была истолкована в приемлемых для всех смыслах, открывая дорогу для примирения с монофизитами. Осуждение “Трех глав” приняло форму, которую дал ему Юстиниан: Феодор Мопсуестийский был осужден лично; у бл. Феодорита и Ивы была осуждена лишь часть их писаний — письма Феодорита, направленные против Эфесского собора и против свт. Кирилла, и письмо Ивы к Марию Персу.

Благодаря наработкам Леонтия Иерусалимского был сохранен весь вес кирилловской сотериологии: Бог Нового Завета — не просто Небесный творец и Судия, Он любит Свое творение и лично делает плоть человеческую Своей Собственной, даже в ее падшем состоянии и даже в самой смерти, чтобы вернуть творение в общение с Собой. Но были сохранены и все лучшие достижения антиохийской эгзегезы в лице бл. Феодорита Киррского, чья героическая борьба против Евтиха осталась неотъемлемой частью Церковного Предания, так же как и учение об “обожении” свтт. Афанасия и Кирилла.

Конечно, такая позиция подразумевала некий методологический и терминологический плюрализм. Согласно V Собору, можно говорить и о “единой природе Бога Слова воплощенного”, и употреблять халкидонскую терминологию. Можно даже согласиться с Севиром, что две природы различаются лишь “умственно” (ἐν θεωπίᾳ), если принять и то, что обе они сохраняют все свои характеристики, конкретно явленные в жизни Иисуса.

Этот подход был подлинно “кафолическим” и Собор — подлинно вселенским, ибо он ради отпавших согласился на плюралистическое использование терминов, признав, что ни один из них не в состоянии выразить единую Истину. В этом смысле решения 553 г. можно назвать “экуменическими” в лучшем смысле этого слова, ибо они были приняты во многом ради заблудших, дополняя умолчания и терпеливо разъясняя то, что кого-то ранее могло скандализировать.

Папа Вигилий через 6 месяцев сдался: он написал покаянное письмо патриарху Евтихию и присоединился к решениям собора. Сославшись даже на пример бл. Августина, также написавшего “Retrac­tationes” (“Отречение”), он заявил, что дальнейшее изучение отцов убедило его в еретичестве “Трех глав”, и теперь он также их анафематствует. 23 февраля 554 г. он опубликовал “Второй Constitutum”, где повторил вышесказанное, заявив о своей верности Халкидону и выразив сомнение в подлинности письма Ивы к Марию. Это последнее мнение, направленное на сохранение авторитета Халкидонского собора, поддерживалось и самим Юстинианом и допускалось в определении 553 г.

После всех этих событий имя Вигилия было восстановлено в диптихах, и он направился назад в Рим, благо тот в 552 г. был вновь занят византийскими войсками под командованием второго великого имперского полководца — Нерсеса. Однако по пути домой папа умер в Сиракузах в 555 г.

На Востоке собор был легко принят всеми, кроме монофизитов — они так и не смогли поверить, что принятие Халкидона не станет отступлением от свт. Кирилла: раскол уже был укоренен, а необходимое взаимное доверие между “имперской” Церковью и монофизитскими общинами после всех правительственных вмешательств в епископские назначения и смещения, после кровавых столкновений на улицах Александрии и других городов было безвозвратно утеряно.

На Западе противление Собору исходило из лагеря халкидонцев. Но западный халкидонизм сильно отличался от восточного. Латинские богословы лучше понимали язык Томоса папы Льва, чем свт. Кирилла. Они не только не видели необходимости в осуждении никому неизвестных давно почивших восточных епископов, о которых они знали лишь то, что те боролись против монофизитства и поддерживали Халкидон, но напротив, считали осуждение чрезвычайно опасным. И, наконец, относясь к Римской церкви с законным почтением, западные епископы вовсе не считали, что одобрение Собора 553 г. Вигилием служило в той или иной степени гарантией его истинности.

На Западе, в особенности в тех провинциях, которые были освобождены его армиями, Юстиниан применял самые жесткие меры для признания собора. Целый ряд африканских и иллирийских епископов был отправлен в ссылку. Однако север Италии, объединенный вокруг Павлина, митрополита Аквилейского, оказал резкое сопротивление. К Аквилее присоединились епископы Лигурии, Эмилии, Венеции, Истрии и Далмации, а также те из иллирийских епископов, которым удалось бежать от имперского гнева. Начался раскол, и так как север Италии в 568 г. был завоеван арианами-ломбардами, Аквилейский раскол не мог быть подавлен силой и существовал до VII в.

В самом Риме на престол взошел новый папа — диакон Пелагий, который вместе с Вигилием был в Константинополе и постоянно советовал ему противиться осуждению “Трех глав”. В 553 г. он был арестован. К 555 г. он признал необходимость осуждения “Трех глав”. Естественно, его популярность на Западе срезу же резко упала, и 16 апреля 556 г. полководец Нерсес смог отыскать лишь двух епископов, которые и хиротонисали Пелагия как папу. Он ничего не мог сделать, чтобы предотвратить отход Северной Италии во главе с Павлином Аквилейским от общения с Римом.

12.

Было бы анахронизмом объяснять непосредственное вмешательство императора Юстиниана в богословские дебаты его времени как действия циничного политического деятеля, заинтересованного прежде всего в административном порядке и эффективном правлении. И он и его жена Феодора считали, что эти христологические вопросы необходимы как для подлинного духовного благосостояния общества, так и для их собственного вечного спасения. Насильственные меры, которые он считал необходимым предпринимать против тех, кто ему противился, были выражением обязанностей христианского императора, как он сам их понимал — то есть награждать добродетель и исправлять ошибки своих подданных. Он не считал непогрешимым лично себя — и, следовательно, довольно часто менял тактику, — но и не думал, что кто-либо иной может быть свободен от ошибок. Он безусловно принимал традиционную христианскую концепцию, по которой епископский собор был самым высоким и наиболее надежным свидетельством об Истине, хотя иногда и считал, что заранее знает это свидетельство и пробовал посредством своих эдиктов о вере провести его в жизнь более “дешево” и быстро. Характерно, что ни один из этих эдиктов не был принят Церковью сам по себе и в конце концов все они обсуждались и дискутировались на собраниях епископов.

Возможно, лучшей иллюстрацией к личному увлечению Юстиниана богословскими вопросами является его неожиданная попытка в самом конце своей жизни навязать Церкви учение автартодокетизма. Историк Евагрий пишет об этом эпизоде в трагических тонах: “Юстиниан, уклонившись от прямого пути учения Церкви, впал в терние и пошел по пути, чуждому апостолам и отцам”. Никакой политической причины для такого шага у Юстиниана не было. Автартодокетизм был учением, которого придерживались некоторые монофизиты, утверждавшие, что Тело Христа было нетленным (ἄφθαρτος)[2] еще до Его Воскресения, и что, следовательно, Его человеческая жизнь на земле радикально отличалась от жизни других людей. Севир резко отвергал это учение и боролся против него, дискутируя против его автора Юлиана Галикарнасского и египетских гайанитов. Тем не менее автартодокетизм не был специфически монофизитским учением, ибо некоторые его последователи, включая самого Юстиниана, были убежденными халкидонцами.

Престарелый император был готов опубликовать эдикт в поддержку автартодокетизма и даже успел отправить в ссылку патриарха Евтихия, выступившего против этого. В Антиохии патриарх Анастасий собрал собор ста восьмидесяти епископов, также выступавших против действий императора. Однако, похоже, Юстиниан так и не успел издать эдикт, так как 14 ноября 565 г. в возрасте 82 лет он скончался.

Такая личная вовлеченность в богословские проблемы — несомненно в случае автартодокетизма весьма ошибочная — проясняет общую канву религиозной мысли Юстиниана. Современные историки не слишком его жалуют, отмечая, в частности, “зигзагообразные” свойства его политики. Однако за исключением автартодокетизма эти “зигзаги” касались тактики и методов, а не содержания. Юстиниан даже и не думал отказываться от Халкидона, но с самого начала своего правления считал, что было бы исторической и богословской ошибкой толковать Халкидон как отказ от свт. Кирилла Александрийского. Мы уже неоднократно отмечали, что ни отцы Халкидонского собора, ни папа Лев не собирались отступать от свт. Кирилла. Однако несмотря на этот “кириллизм” Халкидона, старая христология Феодора Мопсуестийского, которая действительно никак не могла быть совместима с кирилловской, продолжала процветать в определенных кругах, и ее приверженцы могли получать некоторое внутреннее удовлетворение, толкуя халкидонское определение в своем смысле. Выше уже отмечалось, что на самом деле Феодор Мопсуестийский, а не Несторий был настоящим учителем и лидером того, что в V и VI вв. условно называлось “несторианством”. Более того, христиане, прошедшие школы Эдессы и Нисибина и после триумфа Кирилла в 431 г. эмигрировавшие в Персию — те, кого мы называем несторианами — сами практически не ссылались на имя несчастного патриарха константинопольского, но лишь почти исключительно на Феодора.

Если действительно, как считают современные историки, монофизиты-севериане не отходили от кирилловской христологии, то разве Юстиниан был неправ, пытаясь отвести от халкидонского православия подозрения в “несторианстве”? И разве не неизбежно было для того, чтобы этого достичь, осудить Феодора точно так же, как монофизиты осудили собственного экстремиста Евтиха и отвергли те писания халкидонских богословов Феодорита и Ивы, которые были если и не “несторианскими”, то уж, во всяком случае — “мопсуестий­скими”? Это решение было необходимым, что и подтвердилось его принятием такими уважаемыми в VI в. фигурами из халкидонского лагеря, как патриарх Ефрем Антиохийский, александриец Нефалий и Леонтий Иерусалимский, которые искренне приняли постановление V Вселенского Собора.

Конечно, гораздо сложнее защищать использование Юстинианом насильственных методов и изворотливость политики Феодоры в вопросах церковных. Но Юстиниан был сыном своего века и ничем в этом не отличался от практически всех своих современников. Поэтому винить в этом следует не столько его лично, сколько всю византийскую имперскую идеологию и систему, а также вообще все формы теократических обществ, весьма распространенных на Востоке и на Западе вплоть до начала новой истории.

Тем не менее следует признать, что как гражданская, так и церковная политика Юстиниана в конце концов окончилась провалом. Запад надолго удержать не удалось, а Империя было слишком обескровлена, чтобы противостоять новым опасностям. Но тогда вряд ли кто-то смог бы это предвидеть.

Тактические уступки Феодоры привели к созданию отдельной монофизитской церкви, что сделало восстановление единства куда более сложным делом, а использование военной силы и административных мер преобразовали лояльную оппозицию в фанатичное движение сопротивления. На самом деле и дипломатические, и насильственные меры, применявшиеся имперскими властями, нейтрализовали возможный эффект разумного “экуменического” подхода, выраженного на соборе 553 г.

Результаты были трагичными. Монофизиты окопались в формальных границах кирилловской христологической терминологии, наотрез отказываясь признать, что Халкидон, поддерживая целостность отличимой и активной человеческой природы Христа, лишь усилил утверждение свт. Кирилла, что “Один из Святой Троицы истинно (то есть по-человечески) был рожден от Девы Марии и истинно (то есть по-человечески) страдал на Кресте”. Те, кто отвергал Халкидон, на самом деле отвергали ту кафолическую терминологическую гибкость, которая делает Предание Церкви живым Преданием, всегда с любовью открытым для обсуждения проблем, которые могут тревожить братьев, также нуждающихся в спасении. Этот “братолюбивый дух”, заботящийся и о единстве с православным Западом, был выражен как на Халкидоне, так и на V Соборе. Но собор состоялся слишком поздно, и вся добрая воля, выраженная на нем, не смогла предотвратить раскола.

О Юстиниане часто говорят как о последнем римском императоре и первом византийском василевсе. В истории он остался не только как император-богослов, но в первую очередь как законодатель. Его знаменитый Кодекс вместе с дигестами и новеллами, то есть новыми законами, отразил его мечту о вселенском и христианском римском порядке. Через него римское право стало доступным и Западу, и Востоку, начиная с периода раннего средневековья, и, через законодательство Наполеона, дошло до сегодняшнего дня.

Трудно переоценить вклад Юстиниана в историю церковных институтов, в дисциплинарное и нравственное законодательство, в византийское и средневековое понимание Церкви и общества. Основное направление законодательства Юстиниана следовало принципам, ус­тановленным во время Константина и Феодосия I (см. выше). Но вклад Юстиниана был куда более всеобъемлющ. Несколько разделов Кодекса посвящены в мельчайших подробностях церковной собственности, обязанностям клириков, правам епископов в различных гражданских процессах, монашеской дисциплине и ограничениям в правах, накладываемым на еретиков. 6-я и 123-я новеллы являются полным уставом имперской Церкви, который основывается прежде всего на существующем каноническом праве, разработанном на соборах, но покрывает и области, не затронутые соборными канонами. Более всего известны правила о запрете женатых епископов и формулировка Пентархии. Мы уже говорили о нежизненности и “идеаль­ности” этой теории: например, в нее никак не вписывались Кипр, Юстиниана Прима (родной город Юстиниана, которому он дал это имя и статус автокефальной епископии во главе Дакийской диоцезы), восточные христианские церкви и монофизиты; да и Рим никак не мог называться патриархатом Запада. На самом деле результатом всей деятельности Юстиниана стало фактическое первенство Константинополя на Востоке и резко сократившийся авторитет других древних восточных патриархатов.

Но, наверное, самое верное для того, чтобы понять подлинное видение Юстиниана — это посетить поражающие воображение остатки его строительной программы. Очень многое из нее сохранилось и сейчас. Среди самых известных — мозаики в Равенне и монастырь Преображения Господня (сейчас более известный под именем св. Екатерины) в Синайской пустыне. Он был построен Юстинианом на месте, где Бог говорил с Моисеем из Неопалимой купины. Монастырь предназначался на роль форпоста халкидонского христианства в пустыне близ Красного моря, населенной арабскими племенами. Главная базилика монастыря была построена для поминовения Феодоры. И сейчас надписи на внутренней стороне потолочных балок гласят: “Памяти и упокоению блаженной памяти императрицы Феодоры” и свидетельствуют о трогательной любви императора к жене, соратнице и верной спутнице жизни.

Самое главное творение Юстиниана — это, несомненно, Великая Церковь — собор св. Софии. Главная базилика имперской столицы, посвященная Христу — Премудрости Божией (1 Кор 1:24), была впервые построена Констанцием. Она сгорела в 404 г. во время волнений, связанных с ссылкой свт. Иоанна Златоуста, была вновь отстроена Феодосием II, но во время восстания Ника в 532 г. полностью сгорела. Новый великолепный храм был отстроен за 5 лет (532–537) архитекторами Артемием Тральским и Исидором Милетским. Он был освящен на Рождество 537 г.

Наполненный светом громадный интерьер Великой Церкви был покрыт гигантским куполом, символизировавшим нисхождение Неба на землю. Стены были украшены золотыми мозаиками и разноцветными мраморными плитами. Массивные колонны были свезены с разных концов Империи, в том числе даже из разрушенного храма Зевса в сирийском городе Баальбеке. Надпись на золотом престоле гласила: “Твоя от Твоих Тебе приносяще рабы Твоя император Юстиниан и Феодора”.

Впечатление, производимое собором (самым большим в христианском мире до XII в., когда началось сооружение гигантских готических соборов на Западе) было таковым, что до самого падения Константинополя в 1453 г. он оставался духовным центром всего восточного Православия.

А. Дворкин


[1]“Энотикон” императора Зенона — императорский указ, которым запрещалось обсуждать проблему природ и ипостасей во Христе; в нем косвенно осуждался Халкидонский собор.

[2]Православие учит, что тело Христа “тленно” в смысле подверженности страданию, но “нетленно”, ибо неразрушимо и не распадается на составные эле­менты. Автартодокеты полностью отрицали “тленность” тела Спасителя. — Ред.

(Продолжение в № 13)

Моноэнергизм, монофелитизм и VI Вселенский Собор

1.

Мы говорили о внешних событиях царствования Ираклия. Наверное, он был одной из наиболее трагических фигур из всех византийских императоров. Боевой генерал, всю жизнь свою положивший на борьбу с беспощадным врагом, угрожавшим самому существованию Империи, и ценой невероятного напряжения всех сил разгромивший его, к концу своих лет увидел, что все дело его жизни пошло насмарку, что все его усилия оказались напрасными и что Империя (как виделось ему) обречена. Еще более трагическими были результаты церковной политики императора. Теперь настала пора поговорить о ней. Первую половину царствования Ираклия его армии боролись за внешнее сохранение вселенской Римской Империи. Но император с патриархом думали и о внутреннем, церковном единстве, которое было под угрозой из-за раскола между халкидонцами и монофизитами. Это было важно, так как именно в тех районах, где проходило большинство сражений — Армения, Сирия, Египет, шел бой и за души христиан. Предпринимая инициативу по примирению с монофизитами, Ираклий следовал примеру своих предшественников, пытавшихся добиться церковного единства на Востоке. Но его политика была построена не на простом уходе от проблемы, как сделал, например, император Зенон, опубликовавший свой “Энотикон”; скорее Ираклий попытался продолжить развитие христологической мысли, которое, как он думал, началось уже при Юстиниане, когда содержание халкидонского учения было выражено в кирилловском контексте.

Политика Юстиниана, как мы знаем, принесла некоторый успех: мы видели ранее, что из-за внутренних разделений внутри монофизитского лагеря некоторые лидеры сирийского монофизитства были готовы воссоединиться с Православной Церковью, в частности во время правления Юстина II и Тиверия. Да и сам патриарх Сергий был из яковитской сирийской семьи и может считаться обращенным из монофизитства. Он был главным богословским советником императора, но, к сожалению, не обладал настоящим богословским умом и не понял подлинного смысла формулы, предложенной им в качестве базы для объединения. По этой формуле, так как две природы Христа соединяются в ипостасном единстве и так как это означает единство одного активного субъекта, можно говорить лишь об одной богочеловеческой энергии или действии (μία θεανδρικὴ ἐνέργεια). Так родился “моноэнергизм”.

Преимуществ в “моноэнергизме” как формуле единства много. Главное из них то, что она, как казалось, была тем общим полем, на котором могло произойти объединение двух сторон. Например, Севир Антиохийский, различавший (правда, только умственно) две природы Христа, подтверждал единство энергии и действия Христа. “Один Деятель (ἐνεργών), — писал он, — то есть воплощенное Слово, — одно действие (ἐνέργεια), но дела (τὰ ἐνεργηθέντα) различаются”. Но ведь и V Вселенский собор признал, что во Христе не два конкретных существа, но одно, а две природы различаются лишь мысленно. Не было бы логичным признать, что во Христе лишь одна природа и одно действие? Если признать справедливой знаменитую формулу: “Одна природа Бога-Слова воплощенная” (а она на Соборе 553 г. была признана имеющей право на существование), то и энергия может быть лишь одна. В аристотелевской логике и терминологии “энергия” всегда являлась конкретным явлением (манифестацией) любой природы.

Халкидонцы могли сослаться на некоторые признанные авторитеты (в особенности сирийские), которые высказывались в пользу “моноэнергизма”. Уже повсеместно признанный к тому времени Псевдо-Дионисий Ареопагит говорил об одной “богочеловеческой энергии”; это же выражение использовали и несколько уважаемых халкидонских богословов VI в.

Более того, моноэнергизм создавал мост не только между православными и монофизитами: как это ни парадоксально, его принимали и многие несториане, встреченные Ираклием в Персии. Несториане всегда учили, что две природы и две ипостаси Христа всегда объединялись одним действием (энергией) в едином “просопоне единения”. Однако, к сожалению, эта формула имела сомнительную репутацию, так как ее использовал Аполлинарий.

Поэтому патриарх Сергий приступил к продвижению моноэнергизма с некоторыми колебаниями. В 615–617 гг. он опросил о своей идее целый ряд епископов, как халкидонцев, так и монофизитов, и заручился согласием многих из них. Когда Ираклий в 622 г. проводил первую встречу с армянами в Феодосиополисе (Эрзеруме), Сергий попытался помочь ему, предложив монофизитскому богослову Павлу Кривому принять Халкидон на моноэнергитской основе. Хотя согласием Павла заручиться не удалось, этот инцидент и можно считать началом моноэнергизма. В 626 г., когда Ираклий был в Лазике на Западном Кавказе, которая была евангелизирована лишь во время Юстиниана (то есть значительно позже эпохи святителя Григория Просветителя и святой Нино Грузинской), митрополит Фазиса (совр. Поти) с восторгом принял моноэнергизм.

Постепенно моноэнергизм начал приносить плоды. До 633 г., когда святитель Софроний, находившийся тогда в Александрии, высказал свое мнение относительно моноэнергизма, против этого нововведения не прозвучало ни одного голоса. Даже великий преподобный Максим, будущий Исповедник, не дал прямого ответа на вопрос о его мнении: в письме своему корреспонденту игумену Пирру он лишь сослался на свою некомпетентность в этом вопросе и попросил того уточнить, что он имеет в виду под термином “энергия”. Весьма важно, однако, что он, завершая письмо, подчеркнул, что смысл богословских терминов куда важнее, чем сами слова.

Очевидно, что в течение 20 лет все лучшие умы Империи доверяли политике Сергия и Ираклия, радуясь победам над персами и надеясь на успех политики церковного единства.

2.

Время персидского владычества — 18 лет в Сирии (611–629) и 11 лет в Египте (618–629) — привело к фундаментальным переменам в отношениях между различными религиозными группами. Мы говорили о том, что евреи приветствовали персов как своих освободителей. После падения Иерусалима (614 г.) в благодарность за роль, которую евреи сыграли в этом событии, им были доверены ведущие места в местной администрации. Однако вскоре положение изменилось и Хосров II издал указ об изгнании евреев из Иерусалима. При религиозном характере его войны с Византией Хосров не был фанатичным врагом христианства: он знал его со времени своего пребывания в Константинополе в изгнании; более того, две его любимые жены были христианками, и он, по их просьбам, строил церкви и основывал монастыри.

Теперь, захватив обширные христианские территории, он должен был определиться — как ему с ними поступать. В 614 г., после падения Иерусалима, Хосров созвал в Ктесифоне собор, на который он пригласил представителей трех главных христианских групп. Собор прошел под председательством армянского князя Сембата Багратуни. Несториане, которые были самой привилегированной христианской группой в Персии, представили свое исповедание веры. По всей видимости и на этом соборе несторианам было отдано предпочтение, однако каждой из групп было позволено практиковать свою религию в местах, где она преобладала. Несториане получали поддержку на персидских территориях, монофизиты — на бывших византийских территориях Сирии, Армении и Восточной Месопотамии — там, где их было большинство, а православные — в Палестине. Конечно, их положение было самым сложным, так как в глазах Хосрова они были скомпрометированы связями с имперской Церковью, но тем не менее им было позволено восстановить свои храмы. Мы знаем, что щедрую поддержку в этом им оказал святитель Иоанн Милостивый, патриарх Александрийский.

Главным результатом собора в Ктесифоне стала помощь, оказанная монофизитской иерархии как в Армении, так и в Сирии. После кончины Анастасия II, халкидонского патриарха Антиохийского (611 г.), его кафедра оставалась вдовой долгие десятилетия: новый халкидонский патриарх появился на ней лишь после арабского завоевания. Когда город был захвачен персами, монофизитский патриарх Антиохийский Афанасий (“Погонщик верблюдов”, 595–631) написал своему коллеге в Александрию знаменитое письмо: “Мир возрадовался в мире и любви, потому что халкидонская ночь миновала”. Монофизитский хронист Михаил Сириец также сообщает с удовлетворением, что персидский царь приказал изгнать всех халкидонцев и что “память о халкидонцах исчезла от Ефрата до Востока (то есть из Сирии)”.

Но когда после побед Ираклия в эти местности вернулось византийское правление, начались новые попытки примирения. Еще во время войны в Закавказье Ираклий с помощью патриарха Сергия пытался достигнуть христианского единства. Воссоединение нужно было ему не только политически, но и чтобы оправдать религиозный характер войны и чудесной победы 628 г.

Как и Юстиниан, Ираклий просто не представлял себе религиозно-плюралистическую Империю. Он принимал жесткие меры против меньшинств. Известен его приказ насильно крестить евреев и последовавшее за этим массовое бегство евреев на персидские территории и под защиту наступавших мусульман. Но с монофизитами и несторианами такой приказ никак не мог бы пройти. Нужно было найти другой подход, особенно после сравнительно терпимой политики Хосрова II. Моноэнергизм, предлагаемый Сергием, казался наконец най­денным консенсусом, который немедленно стал приносить искомые плоды!

После победы Ираклия в 628 г. в Феодосиополис прибыла персидская делегация договариваться о деталях мира. Ее возглавлял несторианский католикос Исоябх II. После довольно краткого богословского диспута католикос совершил Евхаристию в православном храме, за которой причастился император и весь двор. Так что моноэнергизм сработал на обе стороны — как монофизитскую, так и несторианскую! По гипотезе В. В. Болотова, возможно как раз Исоябх привез Ираклию Честной Крест. Если это действительно было так, тогда это событие приобретало еще и глубокое символическое значение. После этого контакты Селевкие-ктесифонского католикосата с Ираклием продолжились на регулярной основе.

Ираклий, провозя Честной Крест через Армению, дал многие его частички армянским властителям, стараясь заручиться их лояльностью и склонить их к церковному единству. Мы говорили, что с 591 г. и до персидских войн Армянская церковь была разделена на 2 неравных части: большую — халкидонскую и меньшую — монофизитскую. После персидского наступления (607–608 гг.) халкидонский армянский католикос Иоанн был арестован и увезен в плен, где и скончался, а Армянская церковь была воссоединена под монофизитскими католикосами. Возвратившийся Ираклий, занявший всю Армению, обратился к католикосу Эзру и предложил ему объединение. Встреча произошла в Эдессе (около 630 г.), Эзр был удовлетворен “моноэнергит­ским” учением императора и отслужил литургию совместно с православными епископами. Император причастился за этой литургией, а Эзр со множеством подарков вернулся в Двин — готовить армян к объединению с имперской церковью. Позже (по всей видимости около 632–633 гг.) в Феодосиополисе он созвал собор из 193-х греческих и армянских епископов, где объединение было подписано, и Армянская церковь приняла Халкидон. Лишь несколько армянских богословов ушло в оппозицию, за что они были отлучены от своей церкви.

В последующие годы это объединение то принималось, то отвергалось армянами в зависимости от того, чью сторону они принимали в византино-арабской борьбе. Лишь после арабского завоевания Армении в 660 г. объединение было окончательно отвергнуто.

Более сложными были контакты Ираклия с яковитами Сирии и Междуречья. Когда он приехал в отвоеванную Эдессу, ему казалось, что единство уже достигнуго. Он подошел к чаше на литургии в монофизитской яковитской церкви, но местный епископ Исайя не допустил его, потребовав, чтобы он прежде анафематствовал Халкидон и томос папы Льва.

Несмотря на это, контакты продолжились и во многом принесли успех. Старый яковитский патриарх антиохийский Афанасий “Погон­щик верблюдов” по всей видимости принял моноэнергизм и выступил за объединение. Однако его кончина в 631 г. воспрепятствовала подписанию совместных документов. Тем не менее ряд монофизитских монастырей и общин в непосредственной близости от Антиохии принял Халкидон с “моноэнергитским” пониманием. Одним из таких монастырей стал монастырь святого Иоанна Марона близ Эмессы. Его братия стала ядром существующей с тех времен общины маронитов, сохранивших верность моноэнергизму и патриарху Сергию. Спасаясь от преследований, они бежали в ливанские горы, где основали собственный патриархат. В конце концов, не без помощи латинских крестоносцев, марониты приняли унию с Римско-католической церковью (1182 г.).

Но в Египте успехи были куда более значительными. При персах там оставались только монофизитские патриархи. В 631 г. в Александрию прибыл новый халкидонский патриарх, наделенный властью как архиепископа, так и префекта (губернатора) Египта. Его полномочия были настолько широки, что ему даже дозволялось носить на одной ноге красный царский сапог. Вообще совмещение двух должностей противоречит всем церковным канонам и является чуть ли не единственным подобным случаем в истории всей Византийской Церк­ви. Возможно, Ираклий принял решение о таком назначении под влиянием примера патриарха Сергия, управлявшего Константинополем во время его отсутствия на Востоке, а также примера итальянской церкви, которой Юстиниан формально доверил гражданские функции. Впрочем, и в Египте еще со времени святителей Афанасия и Кирилла существовала традиция, согласно которой архиепископ Александрийский играл роль национального лидера во всей провинции.

Эта роль в Александрии была доверена Киру (631–639 гг.), ранее митрополиту Фазиса (Поти), которому уже удалось провести несколько объединений на базе моноэнергизма. Его задачей было объединить и Египет. Но в 631 г. никто не мог предвидеть, что миссия Кира будет весьма краткой, что в 639 г. в Египте воцарится ислам, который навсегда отрежет египетскую церковь от Империи и на долгие века превратит ее в изолированное меньшинство.

По прибытии Кира в Александрию монофизитский патриарх Вениамин (623-662 гг.) бежал в пустыню, где и пребывал в укрытии до арабского завоевания. Для достижения своей цели Кир использовал как аргументы, так и силу. Миролюбивое убеждение приносило плоды и раньше, при патриархах Евлогии и Иоанне Милостивом. Более того, правительство Ираклия помогло разрешить тритеистские споры и способствовало примирению в 616 г. антиохийских и александрийских монофизитов, что завоевало ему симпатию среди многих монофизитов. Значительная часть монофизитов приветствовала освобождение от персов и возвращение Империи. Теперь Кир принес новые предложения, которые понравились многим из них. Некоторые даже говорили: “Это не мы пришли к Халкидону, а Халкидон пришел к нам”. Но все же Кир, оставшийся в коптской истории под арабским прозвищем “Аль-Мукавказ” (Кавказец) запомнился монофизитам не методами уговоров, но гонениями, кровью и насильственными обращениями в Православие. Но это было потом…

3 июня 633 г. Кир совершил в главном соборе Александрии Евхаристию, на которой причастилась большая часть городского монофизитского духовенства и даже два епископа. Основой объединения послужили 9 анафематизмов, которые патриарх торжественно провозгласил с амвона. Анафематизмы были составлены на базе обычных Кирилло-халкидонских формул, типичных со времени Юстиниана. Так, в 6-й анафеме утверждалось кирилловское выражение: “Одна природа Бога-Слова воплощенная” с пояснением, что имеется в виду единая сложная Ипостась из двух природ. Чтобы уравновесить это выражение, в седьмом анафематизме используется халкидонская формула “в двух природах” (а не диоскоро-северианская “из двух природ”). Далее в тексте провозглашается халкидонское понимание теопасхизма. Но в этом же седьмом анафематизме появляется ключевая формула: “Тот же самый Христос и Сын действовал божественно и человечески через одну богочеловеческую энергию, как сказал святой Дионисий”. В восьмом и девятом анафематизмах содержатся списки еретиков, подлежащих анафематствованию, в особенности — критики святителя Кирилла, в согласии с постановлениями V Вселенского Собора.

В донесении в Константинополь Кир писал: “Ликует и Александрия и весь Египет, ликуют и ангелы небесные…”. Казалось бы, действительно лучше не может быть: и Халкидон сохранен, и единство достигнуто. Но ни Сергий, ни Кир не поняли, что они затронули вопрос, который и является основным пунктом разделения между православными и монофизитами: проблему присутствия в ипостасном единстве реального и активного тварного человечества, которое и воспринял на Себя Логос. И они вдруг увидели, что в Халкидонском Православии есть люди, для которых истинная вера важнее всех церковных и политических соображений. Эти люди резко выступили против имперской политики.

3.

В том же 633 г., когда было провозглашено объединение, в столице Египта гостил старец, ученый монах по имени Софроний (550–641). Во время описываемых событий ему было уже больше 80-ти лет. Софроний обладал широкой известностью и авторитетом духовного человека, и Кир решил показать ему 9 анафем, чтобы заручиться его поддержкой. Прочитав их, “Софроний падал Киру в ноги, плакал и умолял его не провозглашать их с амвона, так как это доктрины Аполлинария”. Он сразу выступил против выражения “одна энергия” и потребовал заменить ее на “две”. Кира возражения не остановили и анафематизмы, как мы знаем, были провозглашены.

Тогда Софроний немедленно отправился в Константинополь, чтобы лично встретиться с патриархом Сергием. Сергий, похоже, согласился с его доводами и опубликовал свой указ “Псефос” (“автори­тетное мнение”), одна копия которого была вручена Софронию, а другая послана Киру. В “Псефосе” не рекомендовалось говорить об одной или двух энергиях во Христе, так как это “неблагочестиво”, и намекалось, но не говорилось прямо, что на самом деле во Христе одна воля. Софронию такой компромисс мало понравился, но Сергий взял с него обещание не высказывать публично своего мнения до того, как он тщательно во всем разберется. В письме к папе римскому Гонорию патриарх Сергий с определенным лукавством пишет, что Софроний удовлетворился его разъяснениями “Псефоса” и обещал не поднимать более этого вопроса.

Кем же был этот старец Софроний? Он родился около 550 г. в Дамаске, скорее всего в  семье сирийского происхождения. Он получил отличное светское образование и стал софистом (профессором словесности) в родном городе. Во время паломничества в один из палестинских монастырей святитель Софроний познакомился с Иоанном Мосхом, который до своей кончины в 619 г. останется самым близким его другом. Они вместе отправились в Египет, где святой Иоанн Мосх начал сбор материалов для своей знаменитой книги о египетских и палестинских подвижниках “Лимонарь, или луг духовный”. Два ученых друга проводили время не только в пустыне, но и в интеллектуальной атмосфере Александрии. По возвращении в Палестину Софроний делается монахом; 10 лет он проводит вместе с Иоанном в монастыре святой Екатерины на Синае, после чего оба они возвращаются в Палестину. Оттуда они предпринимают новую поездку в Египет, где знакомятся со святым патриархом Иоанном Милостивым. Там Софроний тяжело заболевает, но по молитве двух местнопочитаемых святых целителей-бессребренников Кира и Иоанна чудесно выздоравливает. Впоследствии святитель Софроний написал книгу о чудесах двух бессребренников, в которой содержится много интересной информации об отношениях халкидонцев и монофизитов в Египте в то время.

По взятии персами Иерусалима (614) оба друга направились в Рим, где Иоанн завершил свою книгу “Луг духовный”, вскоре после чего в 619 г. скончался. Софроний возвращается в Палестину с телом своего друга, хоронит его там и остается какое-то время под персидской оккупацией. Через некоторое время он вновь возобновляет свои путешествия. В 627–28 гг. он прибывает в Африку, где знакомится с другим беженцем от персидского нашествия — монахом Максимом (будущим Исповедником), который делается его духовным сыном.

Максим не следует за Софронием ни в Александрию, где тот противостоит Киру, ни в Константинополь, где он беседует с Сергием. В ответе на запрос игумена Пирра он говорит, что не специалист в этом деле и отказывается пока высказать свое суждение о “Псефосе”.

Из Константинополя после встречи с Сергием Софроний отбыл в Иерусалим, где почти сразу же был избран патриархом. Это серьезно насторожило и Ираклия, и патриарха Сергия. Они все делали без ведома других патриархов: без Рима, без Иерусалима, без Антиохии. И вдруг новый Иерусалимский патриарх, да еще и такой авторитетный, совершенно очевидно выступит против их политики. К Иерусалиму, лишь недавно освобожденному от персов, уже приближались арабы. Император был бессилен. Надо было ждать от святителя Софрония окружное соборное послание — “Синодику”, подписанную не только им, но и всем собором хиротонисавших его епископов. В ней обычно патриарх и свидетельствовал о своем Православии. В этом послании Софроний мог перед Римом обнаружить то, что Ираклий с Сергием скрывали.

Сергий решил опередить святителя Софрония и осветить дело перед папой в желательном для себя свете. В 634 г. Сергий пишет обстоятельное донесение папе Гонорию о делах Востока. Пугающей Сергия синодики Софрония тот еще не знал. Константинопольский патриарх рассказывает об “успехе” в Александрии греческого Православия под формулой миа энергия. Теперь Сергий вынужден был рассказать о протесте Софрония против этого термина и признать, что “Псефос”, запрещая говорить об энергиях, может сорвать объединение, ибо “моноэнергизм” и был тем условием, на котором объединение было бы возможным. Но искать новые пути к единству — необходимо. Вот новое богословское ухищрение Сергия:

“Согласно с учением всех Вселенских соборов, единый в Том же Господь Иисус Христос производит все Свои действия. Поэтому не следует рассуждать ни об одной, ни о двух энергиях и нужно довольствоваться признанием «одна воля — ἓν θέλημα». Выражение миа энергия, хотя и встречается у некоторых Отцов, производит на неопытных пугающее впечатление. Они полагают, что этим отвергается двойство природ во Христе. С другой стороны и <выражение> два действия соблазняет многих, так как оно ни у одного Отца не встречается и ведет к заключению о «двух противоположных друг другу волях и через это вводит двух волящих, что нечестиво»”.

Сергий спрашивал совета Гонория в очень приятных и льстивых выражениях, говоря, что весь Египет теперь вернулся к учению папы Льва. Гонорий, активный, ревностный и энергичный папа, в это упадочное для просвещения время слыл в Риме за великого ученого. Современник выражается о нем: “Рассудительный умом, сильный советом, в учении ясный, изобилующий сладостью и смирением”. Пером Гонория был его секретарь, впоследствии папа Иоанн IV.

Очевидно, Сергий, подчеркивая свою верность Халкидону и папе Льву, приглашал папу присоединиться к его новообретенному консенсусу. Похоже, что “Псефос” достигал этой цели, но за счет некоей двусмысленности, против которой формально не выступил даже святитель Софроний. Однако ответ Гонория, провозгласившего, что “монофелитизм” должен заменить отвергаемый моноэнергизм, сделал дальнейший компромисс невозможным.

Этот ответ сохранился только в греческом переводе, в том виде, в котором он позднее был читан на VI Вселенском соборе. Гонорий целиком встал на путь мышления Сергия. Он согласился, что спор о двух или об одной энергии есть пустой спор школьников (следуют очень презрительные отзывы об этих людях). Но Рим не попадется в их сети и ясностью и прямотой учения уничтожит все их хитросплетения. Признавая Воплотившегося Бога-Слова, “действующего многообразно” и по-Божески, и по-человечески, Гонорий, однако, при­зна­ет единое хотение, то есть волю (ὅθεν καὶ θέλημα ὁμολογοῦμεν τοῦ Κυρίον Ἰησοῦ Χριστοῦ).

Папу занимает вопрос о безгрешности Господа Иисуса Христа, вытекающей из нетронутости Его человеческой природы первородным грехом. В Нем не было, по выражению апостола Павла, “иного закона в членах тела, противовоюющего закону ума”. Все действия сходились к единству безгрешной воли.

С этого момента моноэнергизм переходит в монофелитизм. Таким образом папа Гонорий первым сформулировал ересь монофелитства.

Итак, если в “Псефосе” Сергия еще была какая-то надежда на компромисс, то папа Гонорий, открыто провозгласивший монофелитизм, сделал компромисс невозможным. Таким образом папа сделался ересиархом, за что и был впоследствии осужден на VI Вселенском соборе, и все римские папы в течение нескольких последующих столетий при интронизации повторяли ему анафему, так как они должны были провозглашать веру Вселенских соборов.

Понятно, что все критики теории папской непогрешимости ссылаются на этот прецедент, а католики отвечают, что заявление Гонория было сделано не “ex cathedra”. Но это анахронизм, ибо когда же еще можно ожидать от одного епископа официального заявления, как не когда он посылает ответ на вероучительный запрос другого епископа? Конечно, папа действовал из лучших побуждений, но это можно сказать и о всех ересиархах. Факт остается фактом: в критический момент папа сфомулировал еретическое вероопределение и таким образом дал ход еретическому учению, которое принесет много страданий Церкви (в том числе и православным преемникам Гонория).

Сергий, получив ответ Гонория, почувствовал большое облегчение. Наконец-то его поняли и поддержали. Теперь более не было нужды держаться за двусмысленную доктрину об “одной энергии”, так как сформулированное Гонорием учение об “одной воле” открывало двери для христологической позиции, которая казалась весьма привлекательной: как один человек или Ипостась Христа может иметь более одной воли? В 638 г. Сергий и игумен Пирр составили новый документ “Эктесис”, который за подписью Ираклия начали распространять по Империи (Ἔκθεσις τῆς πίστεως — изложение веры):

“Бог-Слово — это одна Ипостась, одно Лицо. Потому и не прирастает к Святой Троице через Иисуса Христа никакого нового, четвертого Лица. Не иной творит чудеса и не иной страдает.

Хотя некоторые отцы и употребляли выражение миа энергия, но оно оскорбляет слух многих, ибо думают, что этим отрицаются две природы.

С другой стороны, некоторых соблазняет и дио энергие, ибо его нет ни у одного из святых Отцов и оно ведет к мысли о двух противоположных волях, что есть нечестие Нестория.

Не разделяя этого, мы исповедуем, что есть только одна воля Господа нашего Иисуса Христа, Истинного Бога, ибо ни на одно мгновение Его плоть, одушевленная душою разумною, не отделяется от Бога-Слова, Ипостасно соединенного с ней, и что она не действовала по собственному почину и в противность воле Слова, но только тогда и так, как хотел Бог-Слово”.

Сергий скончался в том же году, после того как Эктесис был утвержден на созванном им соборе. Его преемник Пирр — корреспондент и будущий противник преподобного Максима Исповедника — провозгласил Эктесис официальной верой Империи.

Очевидно, что Сергий, вначале поддававшийся было аргументам святителя Софрония, был обнадежен такой мощной поддержкой папы Гонория и решил напрямую выступить против патриарха Иерусалимского. Эктесис был ответом на его окружное соборное послание, которое Константинополь отказался признать. Послание святителя Софрония было не простой формальностью, а настоящим богословским документом. Доказывая наличие двух воль во Христе, Софроний утверждал, что в Нем каждая природа действует естественно по своему существу, и только из этих действий мы познаем различие природ: наличие одной энергии или воли лишает это различие всякого смысла, превращая его в чистую абстракцию. Обожение, — говорит святитель Софроний — возможно лишь потому, что Логос добровольно воспринял человеческую природу после грехопадения (кроме греха), так что младенчество Христа, Его рост от младенчества до взрослого состояния, человеческое развитие, голод, жажда, усталость, а также страдание, смерть и физическая тленность были полностью подобны нашим до Его воскресения, когда Его плоть преобразилась.

Таким образом мысль святителя Софрония, которая получит блестящее развитие в трудах его ученика, преподобного Максима Исповедника, обнажила несостоятельность моноэнергизма и — косвенно — еще не упомянутого монофелитства. Если человечество Христа было бы без человеческой энергии или воли, это было бы не “наше” человечество, а лишь абстракция, нечто кажущееся. Поэтому неудивительно, что Сергий Константинопольский счел окружное послание святителя Софрония выступлением против своей собственной политики.

Папа Гонорий получил окружное послание и, похоже, его убедили аргументы патриарха Иерусалимского. До нас дошли лишь отрывки из второго письма папы к патриарху Сергию. Монофелитизм в них более не упоминается, но папа вновь призывает не говорить об энергиях, но — о “двух действующих природах”, принадлежащих Одному Действователю. Он направил подобные письма Софронию и Киру Александрийскому, объявляя о своей готовности поддерживать евхаристическое общение с ними, так же как и с Сергием. Святитель Соф­роний попытался убедить папу в опасности его поддержки Сергия. Но Гонорий вскоре скончался (638 г.), так и не прояснив своей двусмысленной догматической позиции. Его преемники отказались подписывать Эктесис. Но Империи уже было не до них: ее сотрясали арабские вторжения и споры о наследии после смерти Ираклия (641 г.).

Во всяком случае, эти же самые арабские вторжения полностью уничтожили всякую ценность моноэнергизма и монофелитизма для дела объединения: все монофизитские восточные общины оказались под исламским игом, и вопрос о примирении православных халкидонцами утратил всякую актуальность.

4.

Итак, монофелитство было провозглашено официальной верой Империи. Вместо отвергнутой святителем Софронием формулы моноэнергизма, папа Гонорий и “Эктесис” Ираклия канонизировали монофелитизм — христологическую схему, провозглашающую, что один и единственный субъект, или Ипостась Христа, может иметь только одну волю. Каким образом, спрашивали сторонники монофелитизма, человечество Христа могло иметь собственную волю, если оно не обладало отдельной человеческой ипостасью (что было бы несторианством)?

Однако ошибка этой теории была в следующем. Так как уникальная Ипостась Христа была существовавшей “прежде всех век” Божественной Ипостасью Логоса, Его уникальная ипостасная воля могла быть только божественной. Но если у человечества Христа не было своей воли, это значило, что характеристики каждой природы по соединении не сохранялись. Значит, человечество превращалось в несовершенное, пассивное орудие Божества, механически использовавшееся божественной волей. По ближайшем рассмотрении монофелитизм не мог быть совместимым ни с томосом папы Льва (“ибо каждая природа в общении с другой производит то, что ей свойственно”), ни с Халкидоном (“через соединение <…> сохраняется особенность каждой природы”). Воистину, свойство истинного человечества — не пассивность, но сознательное исполнение божественной цели творения. Более того, если бы особая воля была у каждой Ипостаси, то в самой Божественной Троице было бы три воли. Итак, монофелитство, в сущности своей, принципиально не отличалось от моноэнергизма — в обоих случаях отрицалась полнота человечества Христа.

Несомненно, ответ на проблему моноэнергизма и монофелитства, сформулированный святителем Софронием и позже его учеником и духовным сыном преподобным Максимом Исповедником (возможно, самым гениальным богословом позднепатристического периода), подводил черту под всеми христологическими дебатами, начавшимися еще на Эфесском Соборе (431 г.). В то время как термин “монофизит­ство” мог включать в себя множество различных направлений (в том числе и вполне совместимых с мыслью святителя Кирилла, а, следовательно, и с Халкидоном), зачастую взаимоисключающих и противоречивых, дебаты VII в. концентрировались на главной проблеме: необходимости сформулировать христологию, в которой, по словам современного греческого богослова митрополита Иоанна Пергамского (Зизиулоса), “в воплощенном Христе могли бы быть обнаружены смысл тварного существа и цель истории, в которых творение и история не теряли бы их собственных характеристик, задач, направленности и динамизма”.

5.

Патриарх Сергий и папа Гонорий скончались в 638 г. Новый патриарх Константинопольский Пирр (638–641; 654-655 гг.) был убежденным монофелитом. Ему пришлось столкнуться с отказом римских епископов подписать Эктесис. Однако евхаристическое общение между двумя столицами не было прервано — преемники Гонория не отличались ни выдающимися богословскими качествами, ни твердостью характера и предпочитали “не замечать” проблему. Пирр все еще надеялся, что с помощью авторитета папы Гонория ему удастся привести всех к богословскому консенсусу, основанному на монофелитизме. Однако в дело вмешались политические обстоятельства: патриарх занял не ту сторону в политической борьбе, развернувшейся в Константинополе после смерти Ираклия, был арестован, низвергнут (патриархом стал другой монофелит — Павел) и сослан в Карфаген, где встретился с преподобным Максимом, бывшим секретарем Ирак­лия, а затем монахом одного из малоазийских монастырей. В то время Максим был уже весьма влиятельной личностью — не только из-за своего духовного авторитета и интеллектуальных дарований, но и из-за сохранившихся у него связей в высших политических кругах в Константинополе. В 645 г. между ними состоялся богословский диспут, после которого Пирр публично признал себя побежденным и принял Православие.

В 646 г. Пирр вместе с преподобным Максимом отбыл в Рим. Папа Феодор (642–649 гг.) был греком палестинского происхождения. Возможно, поэтому он гораздо лучше своих предшественников понимал природу монофелитизма. Он пригласил преподобного Максима быть своим богословским советником. В 646 г. он прервал евхаристическое общение с Павлом Константинопольским, который в ответ немедленно изъял его из диптихов.

Находящийся в Риме Пирр, оценив давление имперских монофизитских властей и реальную расстановку сил, скоро понял, что карьеры тут не сделаешь и патриаршества не вернешь. Он бежал в Равенну, где сидел имперский экзарх, и там вновь провозгласил свою верность монофелитству. Бесстрашный папа анафематствовал его, подписав акт об отлучении Пирра от Церкви пером, обмокнутым в евхаристическую чашу.

Тем временем в Константинополе начали понимать бесполезность монофелитства — ни толку, ни результатов от него не было. Большая часть монофизитов все равно уже была под арабами, так что единства с ними все равно было не достигнуть, в то время как Италия и Африка, ставшие в оппозицию к монофелитизму, все более отстранялись от имперского центра. В 648 г. император Констант II попытался закрыть тему. Он издал декрет, известный под именем “Типос”, в котором вообще запрещал “любые споры и разговоры об одной воле или одной энергии, равно как и о двух волях или двух энергиях”. Но этот запрет пришел слишком поздно. Вопрос не мог быть снят простым имперским запретом: он требовал настоящего разрешения, тем более, что на практике “Типос” означал запрет православным защищаться против официального монофелитства.

Папа Феодор умер, не успев получить “Типос”. Избрание его преемника Мартина (649–655 гг.) было уже знаком восстания против установленного имперского порядка: его избрали и хиротонисали, не дожидаясь имперского одобрения. Святитель Мартин — родом из Италии — был представителем папы Феодора в Константинополе и хорошо знал все эти вопросы.

В октябре 649 г., сразу же после своей хиротонии, папа Мартин I созвал собор в Латеране, на котором присутствовали сто пять епископов, в основном из Италии и Африки. Но там был и один палестинский епископ, а также множество игуменов и монахов — беженцев с Востока. Эти греческие монахи, среди которых был и преподобный Максим Исповедник, были составителями “Деяний” собора, изначально составленных на греческом языке и лишь позже переведенных на латынь.

Решения собора были облечены в форму двадцати анафематизмов, вновь утверждающих Халкидон, так же как и учение о двух энергиях и двух волях во Христе как необходимом выражении Его двух природ. В решении Собора не было личных обвинений ни Ираклия, ни Константа II, но монофелитское учение и связанные с ним еретические документы: “безбожнейший Эктесис” и “гнусный Типос” были единодушно осуждены. Был анафематствован целый ряд еретиков: Феодор Фаранский, Кир Александрийский и три патриарха Константинопольских: Сергий, Пирр и Павел. Решения собора были приняты на всем Западе.

При Константинопольском дворе решено было подавить западную оппозицию. Папа Мартин был обвинен в политических и религиозных преступлениях. Ему ставили в вину, что он был избран незаконно (то есть без имперской санкции) и что он посылал деньги арабам (Мартин оказывал поддержку направлявшимся в Иерусалим паломникам). Экзарх Равенны прибыл в Латеранский дворец, объявил папу низложенным и, арестовав его, привез под конвоем в Константинополь. Святитель Мартин тогда был уже стар и очень болен и к тому же измучен жестоким обращением во время путешествия. Он лично предстал перед церковным судом, обнаружив необычайное мужество и стойкость в вере. Его лишили сана, пытали и приговорили к смертной казни, замененной под конец изгнанием. Совершенно замученный старец был отвезен в крымский Херсонис, где в скором времени скончался (16 сентября 655 г.). Папа Мартин I причислен к лику святых и почитается Церковью как исповедник и мученик.

Это одно из самых позорных времен за всю историю Константинопольской церкви. В 654 г. Пирр, получивший полную политическую реабилитацию, вновь воссел на патриарший престол. Преемники папы Мартина, хотя и умудрились выкручиваться и ничего не подписывать, восстановили общение с Константинопольским монофелитским патриархом Петром (655–666 гг.), председательствовавшим на суде над Мартином. Более того, папа Виталиан даже устроил пышную встречу императору Константу II — убийце святых Мартина и Максима Исповедника, когда тот приехал в Рим (663 г.).

Итак, официальная церковь и в Риме молчала… Основная заслуга в борьбе против монофелитства принадлежит не Западу, а одному человеку — великому богослову — простому монаху, преподобному Максиму Исповеднику, другу и духовному сыну патриарха Софрония.

6.

Преподобный Максим родился в 580 г. в аристократической константинопольской семье и получил прекрасное образование. Наряду с Оригеном его несомненно можно назвать одним из самых искушенных и утонченных христианских мыслителей святоотеческого периода. Он начал свою светскую карьеру при дворе Ираклия в 610 г., в возрасте 30 лет, и, судя по началу, ему предстояло блестящее будущее. Однако Максим предпочел другой путь и, сделавшись монахом, поселился в монастыре в малоазиатском городе Хризополе. Интересно, что он так навсегда и остался простым монахом и никогда не притязал ни на какие церковные чины. Он много путешествовал и в 632 г. побывал в Африке, где принял участие в монофелитском споре. По всей видимости, в Александрии существовал кружок византийских монахов, живо следивших за всеми событиями. Именно там преподобный Максим познакомился со святителем Софронием и подружился с ним. В 649 г. мы встречаем его в Риме участником Латеранского собора и богословским референтом папы Мартина I (хотя, судя по всему, латыни Максим не знал).

Когда в 653 г. папа Мартин был арестован, вместе с ним арестовали и преподобного Максима и двух его учеников. Поскольку он был простым монахом, его пытали отдельно, но обвинения против него были выдвинуты те же, что и против папы, — богословские и политические. До нас дошла стенографическая запись его дела, “Acta Maximi”. Максим стоял на своем твердо, и история суда над ним показывает, какую огромную духовную роль играла в то время его личность. Когда ему было поставлено на вид, что он, обыкновенный монах, восстает против мнения всех патриархов, он отвечал, что если даже ангел с небес проповедовал бы ересь, он, Максим, все равно отстаивал бы истину. Отвечая на предложение согласиться с “Типосом” хотя бы ради единства Константинополя и Рима, он заявил: “Я думаю не о единении или разъединении римлян и греков, но о том, чтобы мне не отступить от правой веры”. Он бросил вызов цезарепапистскому поведению Ираклия и Константа II, сказав, что “не дело царей, но дело священников исследовать и определять спасительные догматы кафолической Церкви… Во время анафоры императоры поминаются с мирянами…”. Когда эмиссары объявили, что легаты папы Евгения находятся в городе и завтра вступят в общение с патриархом Петром, преподобный Максим повторил: “Святой Дух осуждает даже ангелов, поступающих против того, что проповедовалось…”.

Преподобного Максима сослали во Фракию на берег Черного моря (655 г.), откуда он продолжал писать против монофелитства и волновать умы. В 662 г. его привезли обратно в Константинополь, произнесли ему, папе Мартину и патриарху Софронию анафему, снова пытали, отсекли язык и правую руку. Затем преподобный Максим был вторично изгнан, на этот раз на Кавказ, где он вскоре скончался (13 августа 662 г.) в возрасте 82 лет, не дождавшись торжества Православия на VI Вселенском соборе (680 г.) при императоре Константине IV. Ни из Рима, ни из какой-либо другой части христианского мира протестов не прозвучало…

7.

В чем же суть учения преподобного Максима Исповедника? Она выражена в разработанном им учении о двух волях человека: природной (θέλημα φυσικόν) и гномической, то есть избирательной, или воле суждения (θέλημα γνωμικόν). Преподобный Максим был абсолютно уверен, что как моноэнергизм, так и монофелитство являются предательством халкидонского провозглашения полноты человечества Христа. Там, где нет естественной, подлинной человеческой воли, не может быть подлинной человечности. Воля и действие являются естественными свойствами духовной природы, и, следовательно, из двойственности природ неизбежно следует двойственность действий.

Но если человеческая воля есть не более чем движение природы, то в чем же проявляется человеческая свобода? Как в таком случае можно объяснить грехопадение и восстание человека против Бога? Учение преподобного Максима Исповедника о двух волях — природной и избирательной, отвечающее на эти вопросы, стало его величайшим вкладом в патристическое предание. Это учение является центром как его антропологии, так и его христологии. Под природной волей преподобный Максим имеет в виду главную характеристику духовного бытия, а под избирательной, или волей суждения, — волевой выбор, или колебание между равнозначными и равноценными возможностями.

Человек, отпадая от Бога, оказывается рабом своих страстей, самого себя и, в конечном счете, сатаны. Поэтому для преподобного Максима человек был воистину свободен только тогда, когда он следовал своей природной воле, которая предполагала сотрудничество с Богом, творчество, согласное с Божественной премудростью, причастие и жизнь в Боге.

“Природная воля” есть тяготение природы к тому, что ей подобает, это сила, объемлющая все природные свойства. Природа в естественном своем состоянии, то есть в состоянии, не искаженном грехом, может желать только добра, поскольку она — “природа разумная”, то есть устремленная к Богу. Воля совершенной природы воспринимает добро и, следовательно, принадлежит добру. Но грех затемнил и затуманил это восприятие, и теперь естество часто стремится к вещам “противоестественным”, его желания погрязают в грехе.

Однако у человека есть другая движущая сила, которая определяется не природой, но каждой человеческой ипостасью, каждым человеком в отдельности. Это — свобода выбора, или личное суждение каждого человека, которым он судит “падшую” природную волю, принимая ее или отвергая и направляя к иной цели, и, очищая ее от греха, превращает ее в подлинную природную волю. Однако свобода выбора может быть и свободой восстания, бунта, движения против природы и, следовательно, саморазрушения. Адам и Ева в грехопадении воспользовались именно этим аспектом избирательной воли, который после изгнания из рая был закреплен их “природным” существованием.

В. Н. Лосский писал: “Пользоваться этой «волей суждения» нас обязывает возрастание нашей истинной свободы. Свободный выбор соответствует состоянию, в которое поверг нас грех; именно потому, что мы — во грехе, мы должны постоянно выбирать”. После грехопадения наш постоянный выбор не есть что-то спокойное и безболезненное, он предполагает затруднения и заминки, блуждания, агонию и страдание. Но следует также помнить, что θέλημα γνωμικόν есть функция личной ипостасной жизни, а не природы.

Протоиерей Георгий Флоровский подчеркивает, что для преподобного Максима свобода и воля совсем не являются произволом. Напротив, свобода выбора не только не принадлежит к совершенству свободы, но ограничивает, искажает ее. Истинная свобода есть безраздельное, непоколебимое, всеобъемлющее движение души к Благу, целостный порыв благоговения и любви. “Выбор” не является необходимым условием свободы: Бог волит и действует в абсолютной свободе, но именно Он никогда не колеблется и никогда не выбирает. Выбор предполагает раздвоенность и неясность, то есть неполноту и слабость воли. Только грешная и немощная воля может колебаться и избирать.

“Падение воли, по мысли преподобного Максима, именно в том и заключается, что утрачена цельность и непосредственность, что воля из интуитивной становится дискурсивной, что воление развертывается в очень сложный процесс искания, пробы, выбора <…> И вот, в этот процесс приходит личное, особенное. Так слагаются личные желания <…> Здесь сталкиваются и борются несоизмеримые влечения <…> Но мерило совершенства и чистоты воли есть ее простота, то есть именно цельность и единовидность. И возможно это только через: Да будет воля Твоя! Это и есть высшая мера свободы, высшая действительность свободы, приемлющей первотворческую волю Божию и потому и выражающей подлинные глубины самой себя” (протоиерей Г. Флоровский).

Во Христе человеческая природа объединена с ипостасью Логоса и, продолжая оставаться собою, освобождена от греха. Человечество Христа есть совершенное человечество, так как оно “во-ипостази­рова­но” в самом Логосе. В таинственном процессе, который начался с Его зачатия во чреве Девы, Христос прошел через собственный рост, неведение, страдание и, наконец, смерть, то есть через все атрибуты падшего человечества, которое Он должен был спасти, исполнив через воскресение его конечную судьбу.

Поэтому Христос обладает двумя естественными, “природными” волями при отсутствии у него человеческого “свободного выбора”. В Его Личности нет места конфликту между двумя природными волями, так как Его Лицо не есть человеческая ипостась, вкусившая запретного плода и осужденная с тех пор выбирать между добром и злом, но есть Божественная Ипостась, чей выбор был сделан раз и навсегда: выбор кеносиса (умаления, самоистощания) и безоговорочного подчинения воле Отца.

Поэтому человеческая природа Христа обладает всей полнотой человечества, но то, что в человеке принадлежит его личности, во Христе принадлежит Логосу — Божественной Личности. Человечество, воспринятое этой Личностью, в каком-то смысле сходно с человечеством Адама перед грехопадением. Но кеносис Слова есть также и кеносис этого “райского человечества”, подчиненного искупляющей волей Спасителя объективным условиям греха, условиям, на которые Его воля отвечает не свободой выбора, но страданием и любовью. С другой стороны, если воля Сына идентична воле Отца, то человеческая воля, делаясь волей Сына, есть Его собственная воля, и в этой Его собственной воле — вся тайна нашего спасения.

8.

Итак, император Констант II после смерти Максима направился в Рим. Он думал было перенести столицу из оказавшегося под ударами арабов Константинополя в Сиракузы, но был убит в этом сицилийском городе в результате дворцового переворота (668 г.).

Императором стал его сын Константин IV Погонат (Бородатый) (668–85 гг.). Его царствование началось с отражения наступления арабов. Начиная с 663 г., арабы в течение 15 лет проводили ежегодные набеги на Малую Азию. Местность была разорена, население уводилось в рабство. Некоторые набеги доходили даже до Халкидона: несколько раз арабские отряды зимовали на византийской территории. Но решающая битва за Константинополь, от которой зависела судьба Империи, произошла на море. Арабы заняли Кипр, Родос, Кос и Хиос. В 670 г. они заняли полуостров Кизик вблизи Константинополя, приобретя таким образом базу для нападения на столицу. В 672 г. пала Смирна, а другая часть арабского флота заняла берега Ликии и Киликии. Осада столицы началась в 674 г. и длилась до 678 г. Город осаждала бесчисленная арабская флотилия, построенная калифом Моавией. Но попытки арабов штурмовать самую мощную крепость мира окончились провалом. Во время этой осады византийцами был впервые применен так называемый “греческий огонь” — напалм своего времени, формула которого до сих пор остается тайной (скорее всего он состоял из нефти и чего-то типа пороха). При помощи так называемого “сифона” его перебрасывали на неприятельские корабли, а потушить его было очень трудно. К 678 г. арабский флот был разгромлен, и остатки его бесславно убрались из византийских вод. На обратном пути они был рассеяны и практически уничтожены штормом. В то же самое время арабская армия была разгромлена византийцами в Малой Азии. Арабы вынуждены были заключить 30-летний мир с Византией. По условиям договора вся Малая Азия оставалась за Империей. Более того, арабы согласились ежегодно выплачивать императору 3 тысячи золотых и возвращать по 50 пленников и 50 коней.

Победа над арабами произвела глубокое впечатление на всех соседей Византии. Аварский хан и славянские племенные вожди послали представителей к императору, прося его дружбы и покровительства и признавая его владычество.

Трудно переоценить всю важность победы византийцев в 678 г. Впервые было остановлено победоносное шествие ислама. Эта судьбоносная для всей мировой истории победа вкупе с победой императора Льва III в 718 г. под Константинополем и победой Карла Мартелла в 732 г. под Пуатье остановила арабов на подступах к Европе и спасла христианскую цивилизацию. Но из всех этих трех побед победа Константина IV Погоната была первой и самой важной. Все силы арабов были направлены на овладение Константинополем, который был последней дамбой, сдерживавшей мусульманский потоп. Константинополь выстоял, и не только Византийская империя, но и вся европейская цивилизация были спасены.

Зато на Балканах возникли новые проблемы из-за вторжения туда тюркского народа болгар. Болгарская империя была расположена в степях между Черным и Азовским морями, но из-за мощного наступления хазар распалась. Часть болгар отошла на север (волжские болгары), а часть вторглась в Империю, где они захватили власть в землях, заселенных славянами. Это было в бывшей диоцезе Моэция, между Дунаем и Балканской грядой. После ряда неудач императоры были вынуждены признать status quo, заключив мирный договор и обязавшись выплачивать дань молодой болгарской империи. Как писали тогдашние историки, “это было великим позором для имени ромеев”. Таким образом было признано первое независимое государство на византийской имперской земле. Сами же болгары постепенно ассимилировались среди славян, приняв их язык и обычаи.

Таково было внешнее положение дел в правление Константина Погоната. Молодой герой, победитель арабов, он пользовался высоким авторитетом в Империи. Этот авторитет был еще более упрочен его церковной политикой.

9.

Отношения между Римом и Константинополем оставались двусмысленными. Спорные вопросы обе стороны предпочитали не замечать, но напряженность весьма ощущалась. Война и в особенности осада Константинополя арабами сделали контакты весьма затруднительными, и два Рима все более отдалялись друг от друга. Молодой император захотел разрешить этот вопрос и сразу же после победы над арабами написал письмо “вселенскому папе Дону”, прося его направить в Константинополь трех римских клириков, 12 епископов и четырех монахов  из греческих монастырей Рима для участия в богословском совещании. Эта инициатива императора и привела к открытию в столице VI Вселенского Собора.

Когда письмо императора достигло Рима, папа Дон уже скончался (11 апреля 679 г.). Его преемник Агафон (679–681 гг.), родом сицилиец, был очень деятелен. Он призвал всех западных митрополитов провести совещания со своими епископами относительно монофелитства, чем обеспечил объединенный фронт всего Запада. Прошли соборы в Милане и в Хартфилде в Англии. 125 епископов из римского митрополичьего округа (то есть епископы, непосредственно зависящие от папы) встретились в Риме, подписали исповедание веры, осуждающее монофелитство, и объявили о разрыве общения с монофелитскими иерархами. После этого папа направил в Константинополь свою делегацию. В богословски четко и ясно написанном письме, посланном с ней, папа Агафон говорит следующее:

“Исповедуем, что каждая из природ Христа имеет природные свойства: человеческая — все человеческие, кроме греха. Но, исповедуя две природных потребности в Едином Господе Иисусе, мы не учим, что они противятся и враждебны друг другу (как заблуждающиеся от пути истины обвиняют апостольское предание). Мы не учим, что они разделены как бы на два лица или ипостаси, а говорим, что Один и Тот же Господь Иисус Христос имеет в Себе как две природы, так и два природных желания и действия, то есть божеское и человеческое; что божественное желание и действие Он имеет от вечности общее с Единосущным Ему Отцом, а человеческое принято от нас вместе с нашей природой во времени. Как природ, соединяющихся в Одном Христе, две, так поистине два и их действия, которые с их природами присущи Одному и Тому же Господу Иисусу Христу.”

Папа уверяет, что “апостольская церковь — мать империи” всегда сохраняла это правило веры и, по благодати Божией, никогда не падала перед настоящими ересями. Это чистое учение, принятое от начала от князей-апостолов, пребудет непорочным до конца, по обетованию Господа: “Симон! Симон! се, сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу, но Я молился о тебе <…> и  ты, некогда обратившись, утверди братьев твоих” (Лк 22:31–32).

Папа говорит о роли папства в весьма сильных выражениях, неслыханных со времен Геласия и Льва. Папа утверждает, что римская церковь “никогда не уклонялась с пути Истины” к какой-либо, пусть даже частичной ошибке; как седалище Петрово и Павлово она является путеводной звездой истинного света, “никогда не затемненной никакой ересью”, для всей вселенной.

Папа Агафон хочет следовать примеру своих предшественников. Он излагает историю ереси, но замалчивает случай с Гонорием. Он приглашает императоров и константинопольских патриархов отвергнуть ереси и принять православное учение, которое опирается на непоколебимую скалу Римской церкви, quae ejus gratia atque praesidio ab omni errore illibata permanet ‘которая остается незапятнанной от всякой ошибки Его благодатию и предстательством’.

Папа многократно упоминает о непогрешимости всех своих пред­шественников и этим дает понять, что и Гонория он не считает впавшим в ересь. Естественно, что ни на Востоке, ни на Западе, где хорошо помнили и папу Гонория, и двусмысленное поведение всех его преемников (кроме Феодора и Мартина), никто не мог воспринять это заявление всерьез. Но одно было очевидно: в отличие от недавнего прошлого, римская делегация прибыла в Константинополь, пользуясь поддержкой всего западного епископата, и выступала за Православие против монофелитства.

Тем временем император Константин IV настоял на низложении антиримского патриарха Феодора. Новый патриарх Константинопольский Георгий хотя и склонялся в сторону монофелитизма, был открыт для дискуссий. Общая атмосфера была такова, что простая богословская конференция, планировавшаяся императором, на первой же сессии объявила себя Вселенским собором.

VI Вселенский Собор открылся 7 ноября 680 г. в Трулльском зале имперского дворца. До 16 сентября 681 г. прошло 18 сессий. Император практически не оказывал влияния на дискуссии. В начале в работе Собора принимало участие всего 43 епископа, но определение Собора подписано уже 174-мя иерархами. Такие малые цифры отражают состояние христианского мира в 680–81 гг., когда Сирия, Палестина, Египет и Северная Африка были оккупированы арабами, Малая Азия была разорена, а большая часть Балканского полуострова занята славянами. Представительство восточных патриархатов было номинальным. На соборе присутствовал Макарий, титулярный патриарх Антиохийский, проживавший в Константинополе, но Александрия и Иерусалим, где халкидонские кафедры были вдовыми, были представлены лишь “викариями”, тоже по всей видимости проживавшими в столице.

В отличие от ранних Соборов, на которых обсуждались богословские вопросы сами по себе, собрание 680–81 гг. концентрировалось на вопросе Предания. По существу на нем обсуждался единственный вопрос: можно ли использовать ранние соборные решения и писания отцов для оправдания учения об одной энергии и одной воле во Христе. Была проделана большая работа: приводились святоотеческие тексты, подлинность ряда писаний ставилась под вопрос, тексты сверялись друг с другом, проводились активные архивные поиски. Такой “архивный” характер дискуссий отчасти объяснялся тем, что после смерти великого преподобного Максима в Церкви не было выдающегося богослова, который мог бы поднять христологические дискуссии на уровень, которого они достигали при святителе Кирилле, святителе Льве или даже императоре Юстиниане. Но главный вопрос был, конечно, ясен: подлинность человечества Христа и спасения во Христе не абстрактной человеческой “природы”, а самого человечества, подвижного, динамического и творческого. Именно в этом было богословское наследие преподобного Максима Исповедника, и именно оно вдохновило окончательное решение собора.

Исследование соборных и святоотеческих текстов началось на первой сессии, когда оба патриарха, присутствовавшие в Трулльском зале — Георгий Константинопольский и Макарий Антиохийский — попытались поддержать монофелитизм и объявили, что позиция Сергия и его последователей находилась в рамках Предания. В последовавших дискуссиях было сделано открытие, что письмо патриарха Мины папе Вигилию, служившее главным аргументом в поддержку моноэнергизма и произведшее большое впечатление в Риме во время Гонория, было подложным.

На 8 сессии (7 марта 681 г.) патриарх Георгий Константинопольский объявил, что его убедили, и официально принял учение о двух волях. Лишь Макарий Антиохийский с кучкой сторонников остался верным монофелитизму. После тщательного изучения на 11 и 12 сессиях его исповедания веры Собор низложил его.

На Пасху 681 г. было восстановлено евхаристическое общение между Римом и Константинополем. Папский легат, епископ Портский совершил Евхаристию на латыни, а император официально отменил налог, который папы должны были платить имперским властям после своего избрания.

15-е заседание Собора (уже после Пасхи) было посвящено одному вынужденному эксперименту. Какой-то монах Полихроний приобрел своей демагогией такой вес в глазах черни, что Собор смирился и уступил, разрешив проделать предложенный монахом опыт: воскресить мертвеца в доказательство истины монофелитства. Полихроний уверял, что стоит ему положить на грудь мертвеца монофелитское исповедание веры, как тот сразу же встанет и провозгласит истину монофелитства: эта истина была-де открыта ему в видении. Для этой цели принесли в зал заседаний Собора недавно скончавшегося человека. Полихроний начал громко перед ним восклицать, делать молитвенные жесты, шептать ему что-то в уши. Сумасшедшему дали целых два часа срока, после которых толпа разъярилась и готова была растерзать его на части. Тем не менее Полихроний отказался отречься от монофелитства и был тут же анафематствован Собором: “Анафема новому Симону Волхву, анафема обманщику народа!”.

На 16-й сессии патриарх Георгий предпринял последнюю попытку спасти честь Константинопольской церкви, выступив против осуждения своих предшественников: Сергия, Пирра, Павла и Петра. Однако его аргументы были отвергнуты. Был принят список всех осужденных в связи с монофелитством. Естественно, “почетное” место в этом списке занимал папа Гонорий, названный даже “столпом ереси”. Конечно, в списке были только ересиархи, и притом самые отъявленные среди них. Те, кто просто выражался двусмысленно, в него не попали. Так, в список не попал ни один из пап — преемников Гонория, многие из которых занимали весьма двусмысленную позицию. Не попали в него и константинопольские патриархи — преемники Сергия и Пирра, которые лишь придерживались официальной позиции своей церкви. Римская делегация не возражала против осуждения Гонория. Оно было повторено на VII Соборе и повторялось всеми папами при их интронизации вплоть до XI в.

Вот определение веры Собора: “Проповедуем также, по учению святых Отцов, что в Нем и две природных воли, или два природных желания, и два природных действия нераздельно, неизменно, неразлучно, неслиянно. И две природных воли, не противоположных одна другой, как говорили нечестивые еретики, — да не будет! Но Его человеческое желание не противоречит (то есть не стоит в противоположности фактически) и не противоборствует (то есть не противится преднамеренно), а следует или, лучше сказать, подчиняется Его божественному и всемогущему желанию”.

Постановление Собора было принято без дальнейших споров. Однако было ясно, что широкая поддержка, которой пользовался в течение нескольких десятилетий “моноэнергистский” подход к христологии, выявила его привлекательность для многих представителей восточного христианства, в течение долгих веков пытавшихся примирить кирилловские взгляды с халкидонской формулой. Легкость, с которой моноэнергизм (или монофелитизм) сделал даже сам Халкидон приемлемым для многих монофизитов в Армении, Сирии и Египте, показывает, что именно к нем заключалась сущность монофизитского видения единства личности во Христе.

Но главное значение решений, принятых в 680–81 гг., — не столько в словах или формулах, сколько в видении воплощения, явленном в богословии преподобного Максима. Созданный преподобным Максимом синтез, подразумевавший окончательное торжество халкидонской формулы ипостасного единства, также как и кирилловское видение “божественного” предназначения человечества, остался главным наследием VII в. в истории христианства.

Итак, на этом в основном, можно сказать, была завершена эпоха христологических споров. Преподобный Максим оказался достойным завершителем дела своих великих предшественников, ибо именно его богословие послужило основой для формулирования православного учения о воплощении и для торжества Православия.

(Продолжение в № 14)

Юстиниан и Пято-шестой собор

1.

Константин IV умер в 685 г., всего 33-х лет от роду, после 17-летнего царствования. Воцарился его сын Юстиниан II “Безносый”, которому только что исполнилось 17 лет (685–95; 705–11). Он был весьма способным правителем с ясным видением государства, его проблем, нужд и задач. Но вместе с тем он был и очень неуравновешенным человеком, необычайно честолюбивым и чрезвычайно, до патологии, жестоким. Император обладал невероятной личной храбростью, граничащей с истеричностью. Он был настоящим богатырем, наделенным необычайной физической силой.

Одной из проблем Юстиниана II было его имя. Честолюбивый молодой император во что бы то ни стало хотел превзойти своего великого предшественника. Юстиниан II был очень энергичным человеком, но совершенно не обладал дипломатическими способностями: многие чрезвычайно нужные и дальновидные решения он принимал так, что восстанавливал против себя всех.

Он укреплял крестьянство, чем восстановил против себя аристократию; а политикой переселений в опустошенные районы он восстановил против себя крестьян. Кстати, он первым предпринял дальновидный шаг и начал переселять славян в Малую Азию, что превратило ее в главного поставщика солдат на все время существования Империи. Он осуществлял необычайно дорогие строительные программы, не считаясь при этом ни с чем. Интересно, что однажды он приказал разрушить храм Богоматери напротив своего дворца, чтобы соорудить на его месте фонтан. Он даже приказал патриарху Каллинику прочитать молитву на разрушение храма. И как ни противился Каллиник (“Молитву на созидание церкви мы имеем, а на разрушение церкви не получили”, — говорил он императору), он был вынужден прочитать какую-то молитву, которую, однако, закончил славословием: “Слава Богу, терпящему всегда, ныне и присно…”.

В 695 г. поднялся бунт, который возглавил генерал Леонтий. Заговорщики собрались в храме святой Софии. Туда же явился и патриарх Каллиник, заявив народу: “Сей день, его же сотвори Господь!”, а народ кричал: “Разнесем кости Юстиниана!”. Императора захватили, отсекли ему нос (отсюда его прозвище — “Безносый”) и сослали его в Крым, в Херсонис Таврический.

Леонтий стал императором. Он не убил Юстиниана, так как считал его отца, Константина Погоната, своим благодетелем. В любом случае нанесение человеку физического увечья по законам Империи делало его непригодным для царствования, так что Леонтий считал, что проявил гуманность, тем не менее устранив Юстиниана навсегда.

Леонтий процарствовал всего три года. Его свергли войска, возвратившиеся после неудачной экспедиции по защите Карфагена от арабов. Во время остановки на Крите они провозгласили императором адмирала Тиверия. Тот ворвался в Константинополь, арестовал Леонтия, отсек ему нос и запер в монастырь.

А Юстиниан тем временем жил в Херсонисе, многолюдном торговом городе, через который Византия, утратившая Египет, получала скифский хлеб. Жители Херсониса были вольнолюбивы, пользовались автономией и привыкли к ссыльным знаменитостям. Тут были в ссылке священномученик Климент Римский, Тимофей Элур (Кот), святитель папа Мартин. Юстиниана они не жаловали, считая его тираном, и даже просили Тиверия убрать от них этого вздорного ссыльного.

Накануне выдачи Юстиниана имперским властям ему удалось бежать к хазарскому кагану. Тот принял ссыльного императора очень хорошо и даже отдал ему в жены свою сестру, которой Юстиниан в крещении дал имя Феодора, опять же с намеком на своего великого тезку. Тиверия стало беспокоить укрепление Юстиниана. Он надавил на своего союзника кагана и вынудил его выдать Юстиниана Империи. Однако каган недооценил физической силы ссыльного императора: когда ночью в его покои в Фанагории (Керчи) ворвались дюжие наемные убийцы, тот задушил их всех голыми руками и бежал в гавань Символов (Балаклаву). Там он навербовал себе “дружину” и отплыл к устью Дуная. Поднялась буря и суденышки дружинников были на краю гибели. “Государь, — взмолился один дружинник, — мы гибнем. Дай обет Богу, что если вернешь царство, не будешь мстить врагам”. Но не таков был Юстиниан: “Пусть Бог потопит меня здесь же, если я пощажу хоть одного из них”, — вскричал он, топнув ногой.

После серии невероятных приключений Юстиниан попал к болгарам, подружился с их князем Тервелем и уговорил его помочь ему вернуть себе отцовское достояние. Итак, в марте 705 г. Юстиниан с небольшой армией болгар стоял у стен Константинополя. Еще в бытность свою у хазар он изготовил себе золотой нос и с тех пор появлялся на публике только в нем. Один византийский историк пишет: “Ринотмит (Безносый) обладал смелой предприимчивостью и жестокостью, необходимыми для главаря шайки разбойников, соединенными у него с фанатической верой в его наследственное право на престол, так что никакая авантюра в этом направлении не казалась ему безнадежной”. И действительно, он посрамил издевавшихся над ним жителей Константинополя. Ночью с кучкой смельчаков Юстиниан лично проник в город через водосточную трубу, отворил изнутри одни ворота, впустил болгар и стал вновь василевсом. Началось упоение местью. Юстиниан велел привести к себе на ипподром арестованных Тиверия и Леонтия, лишенного носа Тиверием, и всенародно топтал их ногами, а льстивая толпа приговаривала: “На аспида и василиска наступиши, попереши льва и змия”. Затем несчастных увели на нечистое место и там обезглавили. Головы принесли Юстиниану и он клал их себе под ноги, сидя на троне во время конных бегов и игр на ипподроме. Патриарх Каллиник, радовавшийся низвержению Юстиниана и короновавший Леонтия и Тиверия, был ослеплен и сослан, брат Тиверия и многие другие — повешены на стенах Константинополя. Даже болгарский князь Тербель ужасался жестокостям и говорил, что напрасно греки называют варварами болгар. Юстиниан продолжал подозревать всюду врагов и все время избирал жертвы, садистически осыпая их сегодня милостями, а завтра снимая головы.

По возвращении к власти Юстиниан послал к хазарам за своей женой (нужно сказать, что он очень любил ее и был примерным семьянином). Она немедленно приехала с сыном, который родился уже в отстутствии отца. Юстиниан назвал его Тиверием и назначил своим соправителем.

Затем Юстиниан занялся обещанной местью херсонисцам. Он посадил на корабли громадное войско и отправил в Крым с приказом истреблять всех жителей, не оказавших ему гостеприимства. Вся местная знать была вырезана. Кто мог, спасался бегством. Не убивали только детей. Узнав, что убивали не всех, Юстиниан потребовал к себе главнокомандующего со всеми пленниками. Тот, погрузив на суда огромное количество народа, отплыл к Константинополю, но буря потопила флот и несколько десятков тысяч людей. Юстиниан был доволен и жалел только, что не наказал несчастных еще жесточе, как он о том мечтал. В следующем, 711 г. весной Юстиниан направил в Херсонис новый флот с приказом истребить все живое и разрушить все города. Тогда оставшийся в Крыму командующий отказался исполнить этот приказ маньяка, соединился с хазарским каганом и объявил войну имперскому флоту. Но флот перешел на сторону восставших. Херсонисцы выдвинули ссыльного из Византии сановника Вардара и объявили его императором под именем Филиппика. Он двинулся на столицу и взял ее практически без сопротивления. Юстиниан II бессильно бесился, видя, как все его друзья и союзники покидали его. Он и его шестилетний сын были зверски убиты. Так истреблена была династия Ираклия и был открыт путь для прихода к власти новой, так называемой исаврийской династии, которая прежде всего связывается с политикой иконоборчества.

2.

В своей церковной политике Юстиниан II стоял на твердой почве VI Вселенского Собора. При всей своей патологической жестокости он был крайне набожным: на монетах именовался “Слуга Христов” (Servus Christi) и был первым византийским императором, выбившим лик Христа на своих монетах (на обратной стороне).

Юстиниан II решил доразвить творчество V и VI Соборов, тем более что разброд в церковной среде и слабость дисциплины подталкивали к каноническому творчеству. Подсказывалась идея унифицировать церковный устав различных частей Империи, но не по римскому, а по константинопольскому образцу, и не иначе, как авторитетом Все­лен­ского собора. Указывалось, что ни V, ни VI Вселенские соборы не издали никаких канонов. В дополнение к ним следовало бы издать таковые.

В 691-2 гг. Юстиниан созвал большой собор византийских епископов с участием восточных патриархов и папских легатов. Собор был собран в том же зале со сводами (Трулльском зале), что и VI Собор. Официально он называется Трулльским собором, или Пято-шес­тым, как бы каноническим приложением к V и VI Вселенским соборам. Но Римская церковь его вселенским не признала. 102 канона, принятые собором, отражают широкую картину церковных и нравственных непорядков того времени.

В некоторых местах епископы продолжали жить со своими женами (правило 12). Священники вступали во второй брак или женились до посвящения, но на вдовах, блудницах и актрисах (правило 3). Диаконы и иподиаконы вступали в брак после принятия сана (правило 6). В священники, диаконы и иподиаконы ставились лица, не достигшие канонического возраста (правила 14 и 15). Священники и монахи позволяли себе ходить на конские бега и в театры (правило 24). В клир по иудейскому образцу принимались лица только из семей клириков же (правило 33). Митрополиты и епископы практиковали ростовщичество (правила 22, 35).

Вот непорядки в отправлении богослужения. Священники не радели о проповеди или проповедовали не строго православно (правило 19). Святое Причастие раздавалось за деньги (правило 23). Людям богатым позволялось принимать причастие не прямо в уста, а в золотые и серебряные сосуды, из которых они и приобщались уже собственноручно (правило 101). Выдумали приобщать даже умерших (правило 83). К бескровной жертве примешивали виноград и то и другое преподавали народу (правило 28). В некоторых церквах к “Трисвятому” при­бавляли слова монофизитского значения “распныйся за ны” (пра­ви­ло 81). Поучать в церкви позволяли мирянам и даже женщинам (пра­вила 64, 70). Во время общего пения в церкви некоторые позволяли себе козлогласование (правило 75). Великим постом по субботам и воскресеньям позволяли себе сыр и яйца (правило 56). В храмах ставили скот (правило 88).

В чине монашеском отмечены такие беспорядки: пустынники с длинными волосами в черных одеждах бродили по городам и ночевали где попало (правило 42). Монахи бросали свое звание и женились (правило 44). Монахи к пострижению наряжались в самые пышные одежды, изображая из себя невест Христовых (правило 45).

У мирян было множество пороков и отступлений от христианской жизни. Народ пристрастился к театрам (правило 51) и азартным играм (правило 50), допускал браки в самых близких степенях родства (правило 54), охотно предавался языческим гаданиям и волхвованиям (правила 61, 62, 65). Празднование Рождества Христова сопровождалось обрядами, как если бы Богородица была обыкновенной роженицей (правило 79). Были в употреблении языческие клятвы (правило 94). Распространялись соблазнительные картины (правило 100). Практиковали вытравители человеческого плода (правило 91) и т. д.

Многие из канонов были полемически направлены против Римской церкви или вообще были ей чужды. Например, во 2-м каноне утверждается авторитет 85-ти правил апостольских и других восточных Соборов, которые Римская церковь не считала для себя обязательными. У римлян употреблялось собрание 50 апостольских правил Дионисия Малого, но обязательными они не считались. Канон 36‑й во­зобновлял знаменитое 28-е правило Халкидонского собора, не при­нятое Римом. Канон 13-й шел против целибата духовенства, к тому времени уже довольно широко распространенного на Западе. Канон 55‑й шел против римского поста в субботу. И другие каноны: 16-й — о возможности иметь в одном городе более 7 диаконов; 52-й — о невозможности служить евхаристию по будням Великим Постом, кроме Литургии преждеосвященных даров; 57-й — о даче молока и меда в уста новокрещенному, — все это против обычаев церкви Римской, иногда так открыто и называемой. Интересен также 82-й канон, запрещающий изображать Христа в виде агнца, что тоже было распространенным обычаем Римской церкви.

Папские легаты подписали акты Трулльского собора, но по возвращении в Рим их подписи были дезавуированы. Папа Сергий сказал, что скорее умрет, чем подпишет акты Собора. Тогда Юстиниан II послал в Рим начальника своей лейб-гвардии Захарию, чтобы привезти папу в Константинополь (ме­чтая опять повторить “подвиг” Юстиниана I с папой Вигилием). Но не тут-то было. Народ поднял восстание в защиту папы, к которому присоединилась и гвардия. Захарии пришлось прятаться у папы под кроватью, покуда тот уговаривал своих защитников разойтись. Так что Захария вернулся домой с позором. Вскоре после этого Юстиниан II был свергнут в первый раз, а новым правителям было не до Собора и его признания.

Тем не менее преемники папы Сергия приняли Трулльский собор де-факто (во всяком случае, большую часть его канонов). Папа Константин даже посетил Константинополь, где с большим почетом был принят Юстинианом II, уже вернувшимся к власти. Отношения между Римом и Константинополем установились самые теплые. Поэтому когда в 611 г. Юстиниан II был низвергнут и убит, его голова была послана в Рим, в подарок папе. Римляне, именовавшие его боголюбейшим и благочестивейшим императором, были потрясены и возмущены.

3.

Новый император, Филиппик Вардар (711–713) был армянского происхождения. Он отменил и VI Вселенский, и Трулльский соборы и объявил монофелитство официальной религией Империи.

Это было сделано на соборе в Константинополе в 712 г. На этом соборе присутствовали и святитель Герман Кизикский, будущий патриарх Константинопольский и будущий мужественный борец против иконоборчества, и святой Андрей Критский. Почему эти два выдающихся святителя проявили такую уступчивость и подписали деяния монофелитского собора, остается загадкой.

Рим Филиппика не признал, его имя не поминалось в церквах, а народ отказывался даже принимать монеты с его изображением. Но и константинопольцы не смогли долго выносить императора-еретика. В 713 году он был низвергнут и ослеплен. Новым императором стал государственный секретарь Анастасий II (713–715).

Больше монофелитство в истории Византии не упоминается. Оно осталось лишь в горах Ливана в нескольких общинах, вроде монастыря святого Марона.

Анастасий оказался неспособным правителем. Вскоре его сменил Феодосий III, но и он процарствовал всего два года и был сменен Львом III, основателем Исаврийской династии.

(Продолжение в № 15)

Первый период иконоборчества и VII Вселенский собор

Из истории вселенских соборов
(материалы к учебному курсу История Церкви)

Вопрос об изображениях был спорным в Церкви с самого начала христианства. Поэтому нельзя сказать, что основными виновниками иконоборческой ереси были императоры.

Само иконопочитание — плод системного усвоения людьми церковной веры. Ранняя Церковь не знала иконы в ее современном догматическом значении. Начало христианского искусства — катакомбная живопись — носит символический или, по определению Вейдле, “сигнитивный” характер. Это не изображения Христа, святых или разных событий священной истории, как на иконе, а выражение определенных мыслей о Христе и Церкви, причем выражение прежде всего сакраментального опыта крещения и Евхаристии, то есть двуединой “мистерии”, через которую даруется спасение.

По словам Вейдле, “в искусстве сигнитивного типа показательна не трактовка его тем (ибо как они трактованы — для его целей безразлично), а самый их выбор и их сочетание. Оно склонно изображать не столько Божество, сколько функцию Божества. Добрый Пастырь саркофагов и катакомб не только не образ, но и не символ Христа; он — зрительное ознаменование той мысли, что Спаситель спасает, что Он пришел нас спасти, что мы Им спасены. Даниил во рву львином тоже — не «портрет» Даниила (пусть и самый условный), а знак того, что Даниил спасен и мы спасены, как Даниил. Искусство это в подлинном смысле слова вообще не может быть названо искусством. Оно не изображает и не выражает: оно знаменует, и знаменует оно то самое огненное ядро, то живое солнце мистериальной веры, о котором свидетельствуют мученики и пастыри тех веков, вновь окрещенные язычники, обряд их крещения и сами враги христианской Церкви”. Но, отрекшись от искусства ради чего-то другого, эта катакомбная живопись оказалась на деле причиной “возникновения того нового, средневекового, насквозь религиозного и христианского искусства, которое постепенно утвердилось как на Востоке, так и на Западе империи. Для того, чтобы оно возникло, надо было образам и формам телесно-душевным сделаться духовными, искусству натуралистическому стать трансцендентальным. Дабы ожить и возродиться, искусству пришлось отречься от себя и окунуться, как в крещальную купель, в чистую стихию веры. Оно приняло «покаяние в жизнь» и омылось «баней пакибытия», чтобы стать «новой тварью»”.

Икона и есть плод этого “обновления” искусства, и появление ее в Церкви связано, конечно, с раскрытием в церковном сознании смысла Богочеловечества: полноты Божества, обитающей во Христе телесно. Бога никто никогда не видел, но Его полностью являет Человек Христос. В Нем Бог становится видимым. Но это означает, что Он становится и описуемым. Образ Человека Иисуса есть образ Бога, потому что Христос Богочеловек. Но если благодатью Святого Духа сам мир и его материя могут быть освящены и, питая наше тело, питать наш дух, или, вернее, “всего” человека в целостном замысле Бога о нем как о воплощенном духе; если вода крещения дарует нам прощение грехов, если хлеб и вино Евхаристии причащают нас Телу и Крови Христа, то и изображение Христа — плод человеческого искусства — может быть наполнено благодатью Его присутствия и Его силы, может стать не только “образом”, но и духовной реальностью. В иконе еще с одной стороны раскрывается глубина Халкидонского догмата, и она дает новое измерение человеческому искусству, потому что Христос дал новое измерение самому человеку.

В IV в. христианские храмы уже почти повсеместно украшаются целыми библейскими картинами и изображениями новых христианских героев, мучеников, подвижников. Об изображениях мучеников и святых говорят как о чем-то обычном святители Василий Великий и Иоанн Златоуст, блаженный Феодорит Киррский, святитель Григорий Нисский и др.

Из археологических раскопок мы знаем, что уже в середине III в. христианские церкви и иудейские синагоги, следуя моде римских зданий, расписывались ветхо- и новозаветными сценами.

Но были и противники икон. Например, арианин Евсевий Кесарийский на вопрос Констанции, желавшей найти истинный телесный образ Христа, где можно найти этот образ, ответил, что истинный образ Христа всякий христианин должен носить в своем сердце. Он писал: “Божественная природа неизобразима, но мы научены, что и плоть Его растворена славой Божества и смертное поглощено жизнью <…> Итак, кто же в состоянии изобразить мертвыми и бездушными красками и тенями издающий сияние и испускающий блистающие лучи свет славы и достоинства Его?”.

Известен и случай из жизни святителя Епифания Кипрского, который, будучи в Палестине, увидел в одной церкви завесу с вышитой на ней иконой. Несмотря на то, что он был даже не в своей епархии, святитель Епифаний, взбежав на амвон, разодрал эту завесу и отдал ее на покрытие гроба нищего, а церкви подарил новый кусок материи.

Среди монофизитов иконоборчество было весьма распространено. Но у них богословские обоснования его весьма понятны: они — в умалении человечества Христа. Филоксен Маббугский и Севир Антиохийский весьма подозрительно относились к иконам.

На Западе также постоянно присутствовала иконоборческая струя. Мы знаем, например, что на Эльвирском (Гренада) соборе в Испании (около 300 г.) было принято полуиконоборческое постановление. Мы знаем о иконоборчествующих епископах при папе святителе Григории Великом, которым он возражал, а споры, связанные с изображением Христа и святых, поднимались буквально во всех уголках христианского Запада. Но были иконоборческие настроения и в Константинополе. В конце VII в. паломник с Запада Аркульф сообщает, как в Константинополе один фанатик сорвал со стены дома резное деревянное изображение Богоматери и бросил его в отхожее место. Но тем не менее это был факт исключительный, обративший на себя внимание.

К VII в. иконопочитание было уже установившимся фактом. Засвидетельствованное многими памятниками, оно стало прочно утвердившимся фактом церковной жизни. “Начертываю и пишу Христа и страдания Христовы в церквах и домах, и на площадях, — пишет Леонтий Иерапольский, — и на иконах, и на полотне, и в кладовых, и на одеждах, и на всяком месте, чтобы, ясно видя их, вспоминать, а не забывать <…> И как ты, поклоняясь книге Закона, поклоняешься не естеству кож и чернил, но находящимся в ней словесам Божиим, так и я поклоняюсь образу Христа. Не естеству дерева и красок — да не будет! <…> Но, покланяясь неодушевленному образу Христа, через него я думаю обнимать Самого Христа и поклоняться Ему <…> Мы, христиане, телесно лобызая икону Христа или апостола, или мученика, душевно лобызаем Самого Христа и Его мученика” (ибо всякий святой — свидетель Христа, в себе являющий всю силу соединения с Ним, Его живая икона). А из этого “халкидонского” смысла икон вытекает и способ их писания, определяемый 82-м правилом Трулльского собора: “Почитая древние образы и тени, преданные Церкви, как знамения и предначертания Истины, мы выше чтим благодать и истину, как исполнение Закона. Посему, чтобы и искусством живописания совершенное было представлено очам всех, постановляем отныне запечатлевать на иконах Христа Бога нашего — в человеческом образе, чтобы через это изображение усматривать высоту смирения Бога-Слова, и приводить себе на память Его житие во плоти, страдания, спасительную смерть и происшедшее отсюда искупление всего мира”. В этом тексте уже дано и основание, и смысл иконы как свидетельства о Боговоплощении, свидетельства в полном смысле этого слова: изображения, наполненного силой Изображаемого.

Но вместе с тем иконопочитание стало огрубляться. Мы видим здесь цветение языческих форм; во многом иконопочитание приобретает идолопоклоннический характер и заменяется грубым суеверием.

“Многие думают, — писал преподобный Анастасий Синаит, — что крещение достаточно чтится тем, кто войдя в церковь, перецелует все иконы, не обращая внимания на Литургию и богослужение”. Появился обычай брать иконы в восприемники детей, примешивать соскобленную с икон краску в евхаристическое вино, причастие класть на икону, чтобы получить его из рук святых; многие служили Литургии по домам на иконах вместо престолов и т. д.; “в массе этих явлений несомненно давало себя знать грубое извращение церковного обряда, чествование икон приближалось к идолослужению и разрешалось в чествование самого вещества их” (В. В. Болотов). Иными словами, с иконопочитанием происходило то, что раньше происходило с культом святых и почитанием мощей. Возникнув на правильной — христологической основе как плод и раскрытие веры Церкви в Христа, — оно слишком часто отрывается от своей основы, превращается в нечто самодовлеющее, а, следовательно, в ниспадение в язычество.

Следует еще учитывать фактор появления и распространения ислама с его пуристским духом и запретом на изображение человеческих и сверхчеловеческих лиц. На границе христианства и ислама существовал и имел значительное влияние ряд антикультурных и антииконных по духу сект, таких как монтанизм, маркионитство, павликианство. В этом смысле ислам был понятнее, как бы “духовнее” христианства. И многие могли этой “духовностью” соблазниться.

Проблема была и в том, что императоры-иконоборцы были великолепными правителями и полководцами, пользующимися безоговорочным авторитетом в армии, а за иконопочитание выступали прежде всего монахи. Монахов в Империи было великое множество. Это вызывало ряд проблем, особенно с точки зрения императоров: шел постоянный отток людских ресурсов, денег, земель. Все это требовалось для государства во время, крайне для него напряженное. Вспомним отношение к монахам Петра I, считавшего их дезертирами, не желающими воевать со шведами. Но тут вопрос был гораздо серьезнее: решался вопрос о самом существовании Империи: новая волна арабского нашествия подобралась к самому ее сердцу. Естественно, монахи казались этим воинам-императорам если не прямо изменниками, то дезертирами и бездельниками. Так что эти политические факторы тоже подливали масла в огонь иконоборческих споров.

Интересно вспомнить, что говорил Петр I о византийской истории: “Когда греческие императоры, оставя свое звание, ханжить начали, а наипаче их жены, тогда некоторые плуты к ним подошли и в городах монастыри строить испросили. Так на одном канале от Черного моря до Царьграда не меньше 300 монастырей было, а от сего, когда турки подошли к Царьграду, ниже 6000 воинов взыскать могли”. Наверное, иконоборческие императоры думали приблизительно так же.

В. В. Болотов вообще считает, что главные причины иконоборчества были политическими, вызванными антиклерикальной политикой воинов-императоров. Не отрекаясь от христианства и Церкви, они хотели довести обрядность, внешние формы благочестия до минимума, они чтили святой крест, но отметали святые иконы.

 

После свержения Юстиниана за 6 лет сменилось 3 императора. Лишь в 717 г. на трон взошел самый удачливый узурпатор Лев III Исавриец (родом из малоазийской провинции Исаврия, 717–741 гг.). Он был по рождению крестьянин, в молодости оказавший важную услугу опальному Юстиниану II. Тот щедро наградил его и поставил на государственную службу. Лев проявил выдающиеся способности и сделал блестящую карьеру.

В 717 г. положение Империи вновь было критическим. Лев совершил великий исторический подвиг спасения Империи и христианской цивилизации вместе с ней. С севера и запада ее теснили болгары. С востока подошли арабы. По существу, в Империи оставался один Константинополь, и тот осажденный со всех сторон.

Осада длилась год (с августа 717 г. по август 718 г.), после чего арабы отступили, потеряв до 150 тысяч, и вернулись в Сирию лишь с жалкими 5-ю судами. Следующая их кампания была сухопутной. Война продолжалась почти все правление Льва, и лишь в 740 г. он окончательно разбил противника. В течение своего правления Лев реорганизовал всю Империю, построил новую армию, создал новую экономику, так что победа его не была случайной.

Лев проводил много времени в Малой Азии, а среди тамошних епископов создался целый иконоборческий кружок. Они получили доступ к императору, и тот нашел их идеи вполне созвучными своим. Поэтому когда в 726 г. случилось извержение вулкана на дне морском возле Крита, Лев счел это знаком Божественного гнева за идолопоклонство Империи.

Император созвал Тайный совет и сделал на нем сообщение о своих новых антииконных идеях. Однако патриарх Константинопольский святитель Герман отказался предпринимать какие-то действия без решения Собора. Поэтому Лев решил действовать постепенно. Вначале, в виде опыта, он приказал поднять иконы в церквах повыше, чтобы народ их не лобызал и не кланялся. За этим последовали другие полумеры.

Но во многих частях Империи иконоборчество было воспринято в штыки. Особенно воспротивились его введению на Западе. Повсюду начались восстания. Еще папа Григорий II писал императору: “Тут находились коммерсанты из Рима, Галлии, из вандалов, из Мавритании, из готов, словом из всех внутренних стран Запада. Прибыв на родину, они рассказали каждый в своей стране о твоих ребяческих поступках, тогда повсюду стали бросать твои портреты на землю, попирать их ногами и уродовать твое лицо…”. Папа собрал в Риме Собор в 727 г. и подтвердил на нем законность иконопочитания.

Даже в самом Константинополе иконы оставались внутри церк­вей. Лишь постепенно, по ходу замены имперскими властями иерархов, в Церкви нарастали иконоборческие настроения. В 730 г. был издан первый указ против икон и был смещен патриарх святитель Герман, отказавшийся осудить иконопочитание. К этому же году относится известный эпизод со снятием иконы Христа — “Споручник”. Это была почитаемая барельефная икона Распятия над аркой ворот на дворцовой площади. Солдат, поднявшийся на раскладную лестницу, по всей видимости, хотел отодрать изображение Тела Христа от креста, а сам крест оставить. Но когда толпа увидела, что он бьет топориком по лику Спасителя, она не вынесла такого кощунства. Лестница была опрокинута, а солдат разорван на части. В последующей за этим актом самосуда стычке с войсками появились первые мученики за иконы — 9 человек.

На место снятого образа Лев поставил крест, а под ним подпись: “Не терпя, чтобы Христос изображался в безгласном и бездыханном образе из землевидного материала, воспрещаемого в Писании, Лев с сыном юным Константином начертывает на вратах трисолнечный образ Креста, похвалы верных”.

Новый патриарх Анастасий был ставленником императора и полностью поддерживал всю его политику. Все большее количество новопоставленных епископов также занимало иконоборческую позицию. Вот так и случилось, что главным защитником иконопочитания стал гражданин другой страны — преподобный Иоанн Дамаскин (675–749 гг.) по прозвищу Мансур, то есть помощник в победе — секретарь халифа Дамаска.

По свидетельству папы Григория II, император Лев так обосновывал свою иконоборческую позицию: иконы — это остатки идолопоклонства, запрещенные второй заповедью Моисеевой и не предписанные шестью Вселенскими соборами; народ суеверно чтит материю и святых мучеников считает за богов. Израильский царь Езекия после 800-летнего почитания Моисеева медного змея из-за суеверия народного убрал его из храма; и теперь, по истечении 700 лет по Христе, Лев “как царь и иерей” вынужден сокрушить накопившееся суеверие христианского народа. Император угрожает папе поступить с ним, как с папой Мартином Исповедником.

Папа Григорий II, ответивший Льву двумя обличительными посланиями (727–729 гг.), осуждает этот царский произвол и разъясняет истинный смысл иконопочитания, указывая на то, что не все и необходимое предписано Вселенскими соборами, что чествование икон глубоко коренится в сознании народа. Он убеждал императора не вмешиваться в дела церковные, а на угрозы ответил напоминаниями, что для папы нетрудно будет удалиться под власть западных государей, где он будет в совершенной безопасности от византийских прещений. Папа возражает Льву довольно грубо: “Если ты не научился от разумных, то научись от глупых, пойди в школу, и дети тебя научат. Если ты там отзовешься непочтительно о Христе и Божией Матери, то дети закидают тебя учебными досками”.

Болотов подвергает сомнению подлинность этой переписки, но и он признает, что она основана на настоящих письмах папы Григория, скорее всего приукрашенных византийским переписчиком.

Лишь преподобный Иоанн Дамаскин мог ответить императору богословски грамотно и обоснованно. В своих “Словах” в защиту икон Дамаскин исходил из понимания иконоборчества как христологической ереси. Иконоборцы основывали свои возражения на ветхозаветном запрете кумиротворчества, по существу игнорируя Боговоплощение. В ответ преподобный Иоанн пишет следующее:

“В древности (то есть в Ветхом Завете) Бог, бестелесный и не имеющий вида, никогда не изображался. Теперь же, когда Бог явился во плоти и жил среди людей, мы изображаем видимого Бога <…> Я видел человеческий образ Бога, и спасена душа моя. Созерцаю образ Божий, как видел Иаков, и иначе: ибо он очами ума видел невещественный прообраз будущего, а я созерцаю напоминание о виденном во плоти” (“Три слова против порицающих иконы”).

Дамаскин говорит о материи как о творении Бога, а не как о чем-то презренном и низком: “…А с тех пор, как в нем вселилось слово Божие, вещество стало достохвальным, а потому вещественные образы необходимы и имеют положительный смысл”.

В полемике против обвинений в идолопоклонстве преподобный Иоанн проводит различие между служением (λατρεία), подобающим лишь Богу, и поклонением, или почитанием (προσκύνησις), оказываемым тварным вещам, к каковым относятся и иконы. Это терминологическое различие было утверждено Седьмым Вселенским собором.

Итак, сопротивление иконоборчеству было на окраинах Империи или за ее пределами. Центром сопротивления стал Рим. Император боролся с этим, как мог, но папы держались твердо. Их стойкости помогал тот факт, что Константинополь находился от Рима на солидном расстоянии и власть императоров была в Риме в значительной степени условной.

Когда до Григория II дошло послание патриарха Анастасия, папа отверг эпитет “брата и сослужителя”, который прилагал к нему Анастасий, обличил Анастасия в ереси и написал, что отлучит его, если тот не вернется к Православию. Григорий II умер в 731 г. Преемник его Григорий III придерживался той же твердой линии. На соборе в Риме, где присутствовало 93 епископа, папа постановил: “Вперед кто изымет, уничтожит или обесчестит и поругает иконы Спасителя, Его Пречистой Матери, Честнейшей и непорочной Девы, или святых Апостолов и прочих святых, да лишится Тела и Крови Господа и да будет отлучен от Церкви”. Но все послания папы об этом к императору были задержаны в пути и не допущены до адресата. Задержаны были и подобные письма, направленные по разным городам Италии. Император решил покончить с сопротивлением Рима. В 732 г. в Италию был направлен флот, но он погиб по пути в Адриатике. Озлобленный император наложил большую контрибуцию на Сицилию и Калабрию, в том числе и на “наследие апостолов”, то есть на владение римской кафедры.

Но кроме этой междоусобной войны с римским Западом, государственной и материальной, иконоборческое безумие положило на века прочный камень и для войны церковной, для раздора, борьбы и распада Церквей, римской и греческой. Подсознательно тут проявилась и разделяющая роль в Церкви национального начала. До сих пор древняя “Великая Греция”, то есть юг Италии (Апулия, Калабрия, Сицилия), где жили греки, говорившие в ту эпоху на греческом языке, а также почти весь Балканский полуостров (Ахайя, Эпир, Фессалия, Иллирия, Македония, Дакия, Моэция, Дардания), соответственно старому имперскому делению считались провинциями Западной Римской Империи и потому церковно принадлежали к Римскому патриархату. В них, однако, церковная жизнь по богослужебному языку, обрядам и обычаям текла не по латинскому, а по греческому руслу. Латинская каноника и латинский обряд только еще начинали поглощать обряд греческий на крайнем Западе, на юге Италии. Чем далее на Восток (в Ахайе, Македонии), тем незначительнее было влияние римского обряда. Но при греческом языке и греческом богослужебном чине греки этих областей считали себя церковно лояльными чадами Римского папы. Император Лев положил этому конец. В гневе на пап, без Собора, своей властью он произвел передел границ территорий Римского и Константинопольского епископов. Он силой отнял у пап церковную юрисдикцию над этой обширной территорией с сотнями епархий и епископов, и подчинил ее церковной патриаршей власти Константинопольского архиепископа. Константинопольские патриархи и все византийцы не могли не увлечься выгодами своей национальной “победы”. А Римская церковь (папы) не могла не отнестись к этому как к неканоническому насилию, грабежу “наследия (патримонии)” апостола Петра. Именно этот раздор из-за власти сыграл свою роль в расколе при патриархе святителе Фотии (IX в.) и усугубил печальный процесс разделения церквей.

А римские папы этим актом императора Льва как бы выбрасывались из пределов замыкающейся в границах грекоязычного мира Империи, отрывались от ее духа и интересов и вталкивались в объятия новых западных “варваров”. Иконоборческое безумие углубляло разделение Востока и Запада.

Император Лев умер 18 июня 741 г. после славного, с светской точки зрения, царствования и укрепления мощи своей империи. А Церковь в неделю Православия анафематствовала Льва так: “Первому злейшему иконоборцу, паче же христоборцу, зверю зловредному, прельщенному от двух псов евреев, демонскому слуге, богопротивному ратнику Божия Церкве, мучителю, а не царю, Льву Исавренину и его лжепатриарху Анастасию, гонителю Христова стада, а не пастырю, и с таинники их — анафема!”.

Продолжателем дела Льва был его сын Константин V Копроним (по-славянски это прозвище переводится как Гноетезный, по-русски — Навозоименный, 741–775). Рассказывается, что он обмарался в купели во время крещения. Но рассказывают также, что он до безумия любил лошадей, проводил все свободное время в стойлах и даже обмазывался навозом, утверждая, что это очень полезно для здоровья. Часто его называли “Константин Лошадник”, а церковные люди просто усилили это прозвище, дав ему имя “навозник”. Константин был физически нездоровый, нервный человек, к тому же содомит-муже­ложец. Но вместе с тем в его немощном теле жил неукротимый и мужественный дух — император был чрезвычайно талантливым правителем, очень способным полководцем. Константин упрочил победы своего отца, укрепил границы, остановил арабские набеги и повысил благосостояние империи. Армия боготворила его.

В нем уживалось множество противоречий. С одной стороны он устраивал оргии с каким-то монахом-расстригой, пародировавшие православное богослужение. В чем-то это было сродни “всешутей­шему собору” Петра I. С другой стороны, Константин увлекался богословием, хорошо знал Писание. В своих богословских взглядах он был строгим пуристом почти протестантского образца, отрицавшим не только иконы и мощи, но и почитание Богородицы и святых. Но Константин вполне отдавал себе отчет, что нахрапом свои идеи не проведешь, поэтому поначалу он действовал исподволь. Лишь через 11 лет после воцарения Копроним решил, что время назрело и объявил о проведении Вселенского собора, чтобы окончательно решить вопрос об иконах. Собор был назначен на 754 г., и Константин отдал все силы на его проведение.

Насколько упорно Константин был сосредоточен на созыве этого собора, видно из того, что он буквально бросил на произвол судьбы Италию, которую пядь за пядью брали лангобарды. Риму грозил захват. Папа Стефан II умолял Константина исполнить обещание и послать в Италию войска искусных полководцев, чтобы остановить наступление короля Астольфа. Но Константин отказался, всецело занятый своим иконоборческим безумием. Тогда папа вынужден был обратиться к королю франков Пипину, просить его о помощи и венчать его Римским патрицием (Patricius Romanorum). Это произошло в 754 г. Пипин отблагодарил пап за свое возвышение. Франкские короли отняли у лангобардов Равеннский экзархат и Пентаполис и подарили их римским епископам. Так появилось папское государство (Patrimo­nium Petri)и родилась светская власть папы. Еретическое безумие византийских царей само гнало прочь Римскую церковь…

Собору был отведен дворец Иериа на другом берегу Босфора, между Хрисополем и Халкидоном. Замышлялся он как “вселенский”. Но ни Рим, ни Александрия, ни Антиохия, ни Иерусалим на нем не были представлены, и вообще, в истории собор получил название “безглавый”, так как на нем не было ни одного патриарха. Константин сознательно оставил вселенский престол вдовым, как бы предлагая его “достойнейшему” с иконоборческой точки зрения кандидату. Всего собралось 338 епископов. Патриарх Анастасий перед тем умер. Председателем собора был митрополит Феодосий Эфесский, незаконный сын императора Тиверия III Апсимара (698–705 гг.). Столпами собора были: митрополит Антиохии Писидийской Василий Трикокав и митрополит Пергии Памфилийской Сисинний Пастилла. Заседания продолжались с 10 февраля по 8 августа, когда собор перешел во Влахернский храм в Константинополе. В конце концов император избрал преемником Анастасия монаха Константина, епископа Силлейского из Пергамской митрополии, и сам возвел его на патриарший престол.

27 августа на ипподроме был провозглашен орос собора и анафема всем поборникам иконопочитания: святителю Герману Константинопольскому, преподобному Иоанну Дамаскину и святителю Григорию Кипрскому. А императора Константина Копронима отцы собора величали тринадцатым апостолом и возглашали: “Днесь спасение миру бысть, ибо ты, царь, искупил нас от идолов”.

Ряд мыслей и формул ороса таков: “Из ненависти к человеческому роду, диавол, научивший людей служить твари вместо Творца, под видом исповедания христианского учения незаметно ввел идолослужение, убедив своими лжемудрованиями христиан не отпадать от твари, но поклоняться ей, чтить ее и почитать тварь Богом под именем Христа”. Но сам Христос воздвиг “подобных апостолам верных наших царей”, которые созвали вселенский собор, чтобы исследовать Писание о “соблазнительных обычаях” делать изображения, отвлекающие человеческий ум от высокого и угодного Богу служения к земному и вещественному почитанию твари, и по Божию указанию изречь то, что будет определено епископами.

Отцы собора рассмотрели вопрос о чествовании икон, согласно ли оно с учением предыдущих шести Вселенских соборов и нашли, что “употребление икон противно основному догмату христианства — учению о Богочеловеке” и, следовательно, ниспровергает все шесть Вселенских соборов.

Если икона хочет изображать Божество, то получается Божество ограниченное, “описуемое” (то есть арианство). Если изображается Божество, слитое с плотию, то выходит евтихианство, монофизитство. Если же изображается лишь человеческое, то художник впадает в несторианство. Итак, изображать неизреченную тайну единения двух естеств во Христе невозможно; следовательно, икона Христа по самому существу дела невозможна.

Да постыдятся иконопочитатели впадать в богохульство и нечестие, да обратятся и перестанут изображать, любить и почитать икону Христа, которая ошибочно называется именем — Христовой.

Но сверх того, такая икона и не нужна: ни Христос, ни Апостолы, ни Отцы не заповедали чествования Христа под видом иконы; и нет молитвы, претворяющей икону как предмет, вышедший из рук обыкновенного живописца, в святыню. Есть единственная истинная икона Христова — это Евхаристия. Из всего, находящегося под небом, не названо другого вида или образа, который мог бы изображать Его воплощение. Итак, вот что служит — для религиозного чувства христианина более чем достаточно — иконой животворящей плоти Его и этого “богопреданного образа”.

Икона эта должна быть приготовляема с молитвой и благоговением. Что же хотел сделать этим Премудрый Бог? Ничего другого, как только наглядно показать и объяснить нам, людям, то, что сделано Им в таинстве домостроительства. Христос преднамеренно для образа Своего воплощения избрал хлеб, “не представляющий собой подобия человека, чтобы не ввелось идолопоклонства”.

Но, может быть, можно изображать изобразимое, то есть писать иконы Богородицы и святых? Но если отвергнуто как ненужное первое, то ненужно и это. Христианству чужды и иудейство, и язычество, то есть и “жертвы”, и “идолы”. “Итак, если в Церкви нет ничего чуждого (иудейского и языческого), то нужно извергнуть из нее и иконопочитание как чуждое ей и как изобретение людей, преданных демонам”.

Христианству чуждо наплодившее идолов языческое искусство. “Как можно даже осмелиться посредством низкого эллинского искусства изображать православную Матерь Божию, в Которой вместилась полнота Божества, высшую небес и славнейшую херувимов? Или еще: как не стыдятся посредством языческого искусства изображать святых, имеющих царствовать со Христом, стать сопрестольниками Ему, судить вселенную и уподобиться образу славы Его, когда их, как говорит Писание, не был достоин весь мир (см. Евр 11:38). Вообще искусство неприлично Церкви, унижает ее. Недостойно христианам, получившим надежду Воскресения, пользоваться обычаями народов, преданных идолослужению, и святых, имеющих возблистать такой славой, оскорблять бессловесным и мертвым веществом”. Затем следовали ссылки на запрещение икон в писаниях Ветхого и Нового Заветов и отцов Церкви. Между прочим приводились неизвестные теперь нам строки отца IV в. мученика Феодота Анкирского. Вот они: “Мы получили наставление не лица святых изображать на иконах вещественными красками, а подражать указанным в писаниях добродетелям их. Пусть скажут устраивающие иконы, какой пользы они достигли через это и к какому духовному созерцанию приходят от такого напоминания? Очевидно, что это выдумка и изобретение пустого ухищрения”.

По всем этим мотивам иконоборческий собор опубликовал нижеследующий опрос:

“Итак, будучи твердо наставлены из богодухновенных писаний отцов, а также утвердив свои ноги на камне божественного служения духом, все мы, облеченные саном священства, во имя Святой Троицы пришли к одному убеждению и единогласно определяем, что всякая икона, сделанная из какого угодно вещества, а равно и писанная красками при помощи нечестивого искусства живописцев, должна быть извергаема из христианских церквей. Она чужда им и заслуживает презрения.

Никакой человек да не дерзает заниматься таким нечестивым и неблагоприличным делом. Если же кто-нибудь с этого времени дерзнет устроить икону, или поклоняться ей, или поставить ее в церкви, или в собственном доме, или же скрывать ее, таковой, — если это будет епископ или пресвитер или диакон, то да будет низложен, а если монах или мирянин, то да будет предан анафеме, и да будет он виновен и пред царскими законами, так как он провинник Божиих предписаний и враг отеческих догматов”.

Но… за этим следует логически неожиданная оговорка: “Чтобы никто из предстоятелей церквей не дерзал, под предлогом устранения икон, налагать свои руки на посвященные Богу вещи (сосуды, одежды, завесы), на которых есть иконные изображения. Кто желает переделать их, пусть не дерзает на это без ведома Вселенского патриарха и разрешения императора, дабы диавол под этим предлогом не уничижил церквей Божиих. И из мирских властей и подначальных мирян пусть никто не налагает рук на храмы Божии и не пленяет их, как бывало прежде от некоторых бесчинников”. Очевидно, это необходимо было оговорить при наличии крайних светских иконоборцев — секуляризаторов церковного имущества.

В заключение следовал детальный анафематизм во многих пунктах:

“Если кто замыслит представить божественный образ Бога Слова как воплотившегося, посредством вещественных красок, вместо того, чтобы от всего сердца умственными очами поклоняться Ему, превыше светлости солнечной одесную Бога в вышних на престоле славы сидящему, — анафема.

Кто неизобразимую сущность и ипостась Слова, ради Его вочеловечения, осмелится изображать в формах человекообразных и не захочет разуметь, что Слово и по воплощении неизобразимо, — анафема.

Кто осмелится начертывать на иконе ипостасное соединение двух природ и станет называть изображенное Христом и таким образом смешивать две природы, — анафема.

Кто захочет изображать плоть Христа, соединившуюся с лицом Слова Божия разделенно и отлученно от Самого Слова, — анафема.

Кто будет изображать Бога Слова на том основании, что Он принял на Себя всякий образ, изображать вещественными красками, как бы Он был простой человек, и будет отделять Его от нераздельного с Ним Божества, вводя таким образом четвертичность в Святую Троицу, тот — анафема.

Кто лики святых будет изображать вещественными красками на бездушных иконах, которые не приносят ровно никакой пользы (!), ибо эта мысль лжива и произошла от дьявола, а не будет отображать на себе самом этих добродетелей — этих живых икон, тот — анафема.

Анафема от Отца и Сына и Святого Духа и святых Вселенских соборов на того, кто не приемлет наш святый сей и вселенский седьмой собор, но в каком-либо смысле отвергает его и не лобызает с полной готовностью его определений, основанных на учении богодухновенного писания”.

В такой аргументированной богословской позиции иконоборцев есть проблема: если Божество действительно “неизобразимо”, то Оно и “несказанно”. Отсюда нужно было бы отвергнуть не только художество, но и всякое другое отображение таин боговедения, то есть слово, богословие и даже слова Писания. Тут иконоборцы были логически непоследовательными. Их узкая точка зрения сама опровергала себя и тем, что не могла дать ответа на вопрос: почему же отвергаются иконы “описуемых” святых и мучеников? И уж во всяком случае иконоборцами отвергалась положительная роль религии для человеческой культуры, что приводило к своеобразному нигилизму.

Что же касается евхаристических доводов иконоборцев, то они мягко говоря, некорректны. Учреждая Евхаристию, Христос не говорил: “Сие есть образ Мой”, но “Сие есть Тело Мое и сия есть Кровь Моя”. Принимая Таинство, мы принимаем Самого Христа, а не Его образ. Таким образом, по существу, иконоборцы, предвосхищая протестантизм, отвергали православное понимание Евхаристии.

После собора началось кровавое гонение на православных и особенно на монахов — главных защитников иконопочитания. Их насильно женили, не желающих жениться подвергали жестоким истязаниям и казнили. Иконы уничтожались, фрески в церквах замазывались и изображались охотничьи и жанровые сценки и орнаменты. Монахи массами бежали в Италию. Всего их там собралось не менее 50 тысяч.

Гонения продолжались до 755 г., когда Константин скончался от горячки во время похода на болгар. Вся армия оплакивала его как своего любимого вождя и патриота.

А чин недели Православия так анафематствует императора-Копронима: “Сего льваименного злого зверя (то есть Льва III) сыну, второму иконоборцу, скверному от его рода тирана, а не царю, хульнику на Вышняго, ругателю церковному, окаянному человеку, глаголю Константину Гноетесному, и с таинниками его всеми — анафема”.

Восточные патриархи, проживавшие вне империи, а следовательно, и свободные от имперского давления, также выступали против иконоборчества Константинополя и активно переписывались с папами. Те же все более укрепляли свои связи со своими новыми покровителями франками, которые, в свою очередь, культивировали эту новую близость, во всем поддерживая пап.

VII Вселенский собор и второй период иконоборчества

С 775 по 780 гг. правил сын Костантина Лев IV Хазар (сын жены Копронима — дочери хазарского кагана). Его женой была канонизированная впоследствии афинянка Ирина. Константин Копроним перед свадьбой своего сына взял с афинской красавицы клятву, что она не будет поклоняться иконам, к чему она привыкла у себя дома. Ирина клятву дала, но сердца своего не изменила. Известна история, когда муж обнаружил у нее под подушкой две иконы, и ей с трудом удалось оправдаться. Однако отношения все накалялись, и если бы Лев не скончался скоропостижно, Ирина, скорее всего, не осталась бы во дворце.

После смерти мужа она была назначена регентшей при сыне Льва Константине VI. Это было вызовом иконоборческой партии. Они попытались путем переворота воцарить сына Копронима от третьей жены. Однако заговор был раскрыт, заговорщики сосланы, а претендент и его братья были пострижены в монашество.

Укрепившись таким образом на престоле, святая Ирина отменила гонения на иконопочитание и исподволь начала подготовку ко Вселенскому собору. О необходимости его созыва говорил перед своей смертью (784 г.) патриарх Павел.

Новым патриархом был избран имперский секретарь Тарасий, который непременным условием своего согласия на принятие выбора народа постановил восстановление общения Константинопольской церкви с Православной Церковью Востока и Запада через посредство Вселенского собора. Условие было принято, и 25 декабря 784 г. Тарасий был рукоположен в патриархи. Немедленно были приняты меры к созванию Вселенского собора. С арабами в 782 г. был заключен мир, поэтому была возможность направить приглашения на собор от имени патриарха и императрицы не только в Рим, но и восточным патриархам.

Папа Адриан I прислал ответное послание императрице, в котором говорил о ненужности Собора и выдвигал ряд требований, вообще для греков непонятных и неприемлемых.

Папа усиленно призывает императрицу подражать святым Константину и Елене, которые “святую, кафолическую и апостольскую, духовную мать вашу, Римскую церковь, возвысили, и с прочими православными императорами почитали как главу всех церквей”. Обещается благоденствие и слава ”если, следуя преданиям православной веры, вы примете суд церкви блаженного Петра, князя верховных апостолов, и всем сердцем возлюбите наместника его”. В пример таких отношений к Римской церкви папа приводит легенду о крещении святого равноапостольного Константина в Риме. “Кафолическая и апостольская Римская церковь” объявляется “безупречной, безгрешной и безошибочной” (irreprehensibilis).

В послании папы были и другие требования. Адриан I требовал: а) начать дело с торжественной анафемы в присутствии его легатов, налагаемой на собор 754 г.; б) прислать ему, папе, от лица императоров, патриарха и сената, письменный акт с клятвенным ручательством, что на предстоящем Соборе будет сохранено полное беспристрастие, не будет никаких насилий в адрес папских легатов, честь их будет гарантирована, а в случае неудачи дела они благополучно будут отпущены домой; в) если императоры возвращаются к православной вере, то они должны целиком возвратить patrimonia Petri, то есть области Южной Италии, отобранные Львом Исавром в ведение Константинопольского патриархата, и возвратить папам также древнее право поставления там епископов. “Римская церковь имела первенство над всеми церквами Вселенной, ей принадлежало утверждение соборов”. г) Наконец, папа резко возражает и против обычного титула Константинопольского патриарха — “вселенский”: sed utrum per imperitiam aut schisma vel haeresim miquorum scriptum est (οἰκουμενικός) — “universalis”. ‘Мы не знаем, написан ли титул «вселенский» (в императорском указе) по неведению или же вследствие схизмы или ереси нечестивых’. И далее: “Во всяком случае мы убедительно просим ваше императорское могущество, чтобы титул universalis не употреблялся в его писаниях, ибо он является противоречащим постановлениям святых канонов и решениям святых отцов. Ведь если кто-нибудь пишет себя «вселенским», поставляя себя выше превосходящей его святой Римской церкви, которая есть глава всех церквей Божиих, то очевидно он объявляет себя противником святых Соборов и еретиком. Потому что, если он — «вселенский», то он имеет первенство перед кафедрой даже и нашей Церкви. А это является для всех верных христиан смешным, так как во всей вселенной Самим Искупителем мира даны главенство и власть (principatus ac potestas) блаженному апостолу Петру и через этого Апостола, заместителями которого, хотя и недостойными, являемся мы, святая католическая и апостольская Римская церковь постоянно, до сего дня и во веки содержит главенство и авторитет власти <…> Эта заповедь Господа апостолу Петру об управлении Церковью никакой другой кафедрой Вселенской церкви не должна быть осуществляема в большей степени, чем первенствующей Римской, которая каждый Собор и утверждает своим авторитетом, и охраняет непрерывным руководством”.

“Поэтому, если бы кто стал, чему мы даже не верим, называть Константинопольского патриарха вселенским или соглашаться на это, пусть знает, что он чужд православной вере и противник нашей святой кафолической и апостольской Церкви”.

Какая разительная перемена по сравнению с аргументацией святого папы Григория Великого, также выступавшего против титула “вселенский” для константинопольских патриархов!

Конечно, в Константинополе все эти заявления были встречены с огромным удивлением. Однако папа был очень нужен. Ввиду шаткости положения и сильной оппозиции иконопочитанию авторитет кафедры Ветхого Рима мог оказаться решающим и перевесить чашу весов в нужную сторону. Вместе с тем в Константинополе понимали, что восточные епископы послания этого никогда не примут, и поэтому перевели его весьма выборочно, опустив все спорные моменты.

Первая попытка открыть Собор в Константинополе в 786 г. сорвалась. Армия помнила и почитала Копронима. Поэтому соборные заседания пришлось эвакуировать из столицы.

VII Вселенский собор открыли лишь в 787 г. в Никее, что было весьма символичным. Присутствовало до 350 епископов и множество монахов. Всего было 8 заседаний Собора — первое в Никее, в церкви святой Софии 24 сентября 787 г. и последнее — в присутствии императоров в Константинополе 23 октября. Таким образом, Собор был сравнительно кратким.

Два легата римского папы заседали и подписывались первыми; но фактическим председателем, руководящим ходом дела, был патриарх Тарасий. Императрица лично не присутствовала: ее представляли на Соборе два сановника, не имевшие заметного влияния на внешнюю процедуру заседаний.

Посередине заседания между сидящими было положено Евангелие. Лишь на V заседании, по предложению римских легатов, постановлено было принести икону и поклониться ей. Этот эпизод весьма характерен и показывает, насколько за годы гонений все отвыкли от присутствия икон в церквах.

Особенностью Собора было еще и то, что на нем присутствовало несколько нареченных, но не рукоположенных еще во епископов в звании местоблюстителей кафедр, а также активное участие в нем игуменов или их представителей: они подписали заключительный орос Собора наряду с епископами. Это является иллюстрацией той важной роли, которую на Соборе играли монашествующие.

Весьма важным с канонической точки зрения был вставший на Соборе вопрос о принятии в общение епископов, высказывавших еретические взгляды или рукоположенных еретиками. Это единственный случай, когда вопрос такого рода был поставлен и подробно расследован на Вселенском соборе. Замешанных в иконоборческой смуте епископов разделили на три категории.

Епископы первой категории были, по всей видимости, так мало замешаны в иконоборчестве, что принятие их не столкнулось ни с какими затруднениями. Они лишь принесли свое искреннее раскаяние, исповедовали православную веру и немедленно были приняты в общение.

Принятие второй категории обсуждалось довольно долго. Было проведено тщательное расследование. В конце концов Собор пришел к следующему мнению:

Иконоборцев-епископов, которые не были “учителями ереси” в строгом смысле, принять в общение в их сане ввиду их раскаяния; если же их обращение в Православие — обман, то да судит их Бог.

Монашествующие выразили свое согласие с этим судом Собора. Патриарх сделал все возможное, чтобы достичь сознательного консенсуса по этому вопросу. Было указано, что имеются прецеденты принятия в общение в епископском сане таких влиятельных еретиков, как Маркелл Анкирский, Ювеналий Иерусалимский, Фалласий Кесарийский, Евсевий Анкирский, Евстафий Виритский и др. — на Халкидонском соборе; что признана была действительной и хиротония, полученная от еретиков: святитель Мелетий Антиохийский — от ариан, святитель Кирилл Иерусалимский — от Акакия Кесарийского и Патрофила Скифопольского, святитель Анатолий Константинопольский — от Диоскора, Иоанн Иерусалимский — от севириан, большинство отцов VI Вселенского собора — от монофелитов.

Монашествующие удовлетворились объяснением патриарха. Собор признал вопрос о принятии рукоположенных еретиками достаточно разъясненным; епископам предложили принести покаяние и зачитать свои исповедения веры, и наконец, 28 (29) сентября состоялось их принятие в общение.

К третьей категории принадлежал лишь митрополит неокесарийский Григорий, в свое время бывший одним из отцов копронимовского Собора 754 г., упорнее остальных державшийся иконоборческих взглядов. Но, по его словам, согласие настоящего Вселенского собора произвело на него такое впечатление, что он полностью чистосердечно раскаялся и просил у Собора прощения за свои предшествующие заблуждения. После серьезного обсуждения его случая было постановлено все же поверить его раскаянию и принять его в сущем сане.

После этого Собор приступил к вопросу об иконопочитании. Была проведена серьезная исследовательская богословская работа, подготовившая основания для ороса. Каждая цитата сверялась с источником. 5 (6) октября был зачитан орос копронимовского Собора и чрезвычайно подробное опровержение на него.

13 октября, на 7-й сессии Собора епископом Таврианским (Юж­ная Италия) Феодором был прочитан орос VII Вселенского собора. Вот он:

“И кратко сказать, мы храним ненововводно все церковные предания, установленные для нас письменно или без писания. Одно из них есть изображение иконной живописью, как согласное с рассказом о евангельской проповеди, служащее нам удостоверением подлинного, а не призрачного воплощения Бога Слова; ибо вещи, которые указывают взаимно друг на друга, без сомнения уясняют друг друга.

Поэтому мы, шествуя как бы царским путем и следуя богоглаголивому учению Святых отцов и преданию кафолической Церкви и Духу Святому, в ней живущему, со всяким тщанием и осмотрительностью определяем: подобно изображению честнаго и животворящего Креста,

полагать во святых Божиих церквах, на священных сосудах и одеждах, на стенах и на досках, в домах, и на путях,

честные и светлые иконы, написанные красками и сделанные из мозаики и из другого пригодного к этому вещества,

иконы Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, непорочной Владычицы нашей Святой Богородицы, также честных ангелов и всех святых и преподобных мужей.

Ибо чем чаще через изображение на иконах они бывают видимы, тем более взирающие на них побуждаются к воспоминанию о самих первообразах и к любви к ним,

и к тому, чтобы чествовать их лобызанием и почитательным поклонением (τιμητικὴν προσκύνησιν),

не тем, истинным по нашей вере служением (λατρείαν), которое приличествует одному только Божественному естеству, но почитанием по тому же образцу, как оно воздается изображению Честнаго и Животворящего Креста и святому Евангелию и прочим святыням, фимиамом и поставлением свечей, как делалось это по благочестивому обычаю древними.

Ибо честь, воздаваемая образу, восходит к первообразу, и поклоняющийся иконе поклоняется ипостаси изображенного на ней.

Вот таково учение Святых отец наших, то есть предание кафолической церкви, от конец до конец земли, приявшей Евангелие.

Осмеливающиеся иначе думать или учить, или согласно с нечестивыми еретиками отвергать церковные предания и измышлять какое-то нововведение, или отвергать что-нибудь из священного Церкви, Евангелие, или изображение креста, или иконное живописание, или святые останки мученика, или замышлять что-либо с хитростью и коварством для ниспровержения какого-либо из принятых в кафолической Церкви преданий, или давать пространное употребление священным сосудам или святым монастырям, постановляем,

если это будут епископы или клирики, извергать из сана, если же монахи или миряне — отлучать от общения”.

Таким образом, в оросе указаны: 1) основание для почитания икон — это Предание Церкви; 2) бесспорный образец иконопочитания, который не оспаривали и иконоборцы, это — почитание Креста; 3) места, где полагается изображать иконы; 4) материалы для изготовления икон (интересно, что о резных иконах в оросе ничего не говорится); 5) объекты изображения; 6) нравственный смысл почитания икон; 7) его догматические нормы; 8) и, наконец, церковные прещения на непослушных.

Подписав протокол, отцы восклицали: “Такова наша вера, таково учение апостолов! Анафема непримыкающим к нему, нечтущим икон, которые они называют идолами и  обвиняют за них христиан в идолослужении. Многая лета императорам! Вечная память новому Константину и новой Елене! Да благословит Бог их правление! Анафема всем еретикам, Феодосию лжеепископу Эфесскому, Сисиннию Пастилле и Василию Трикокаву. Анафема Анастасию, Константину и Никите, которые были последовательно патриархами Константинополя. Они суть Арий II, Несторий II, Диоскор II! Анафема ересиархам Иоанну Никомидийскому и Константину Наколийскому! Вечная память Герману (Константинопольскому), Иоанну (Дамаскину), Георгию (Кипрскому) — этим героям истины!”.

Свою победную песнь отцы Собора кончили словами: “и не узриши зла ктому (Соф 3:15), и мир на тя во вечное время”. Но Православию предстояло пережить еще новый период гонения от иконоборцев.

Причины воскрешения иконоборчества главным образом в том, что это движение было лишь отчасти церковным, но гораздо более политическим. Разбитое на церковной почве, оно сохраняло свою живучесть на почве политической.

Болотов отмечает, что задача церковных деятелей была очень сложна. Строя свои отношения с императорами-иконоборцами, они не должны были забывать, что императоры были влиятельной политической силой. Защитники иконопочитания при неосторожности могли оказаться в непосредственном противостоянии живому благоговению перед императорами со стороны простого народа. Они должны были решить, насколько византийский народ привязан к своим императорам. А привязанность эта была весьма сильной. И особенно в народной памяти были популярны императоры-иконоборцы, чьи славные правления воспринимались как золотой век. Особенно это было актуально на фоне неудач нынешних правителей.

Более того, восстановление иконопочитания, по всей видимости, большинством было понято и принято не как торжество только Православия, но и как политическая реставрация, как возвращение порядков до 716 г. Они стали влиятельной политической партией или, вернее, низвели себя до ее уровня. Но коли так, то и положение этой партии было не абсолютно прочным.

Иконопочитатели должны были высказывать суждения и по вопросам вполне политическим. Это расширяло круг столкновений и недругов, тем более, что иконопочитатели зачастую принимали совсем не верные политические решения.

После Собора продолжалось царствование святой Ирины. Ее пра­в­ление было не так славно, чтобы заставить византийских политиков забыть успехи времени Льва Исаврийца и Константина Копронима. Фаворитом императрицы был евнух Ставракий, который и управлял страной. В 781 г. Ирина обручила своего сына Константина с дочерью короля франков Карла Великого. Обручение (заочное) состоялось в Риме в присутствии Карла. Ратруда (по-гречески Эритро), совсем еще юная девочка, в столице Карла Аахене обучалась греческому языку. Константин был в нее влюблен (заочно) и переписывался с ней. Ждали, когда она подрастет, чтобы сыграть свадьбу. Но Ирина со временем потеряла нужду в упрочении союза с Карлом. После собора 787 г. мир с Западом был восстановлен и Ирина стала бояться роста влияния могучего франкского короля. В 788 г. она женила сына против его воли на армянке Марии.

Это не улучшило и без того напряженных отношений матери и сына. Вскоре Константин поднял восстание, отправил Ставракия и мать в ссылку и стал править единолично. Но через два года он примирился с матерью и вернул ее и Ставракия из ссылки. Правда, он продолжал не допускать их к правлению.

В 795 г. брак императора распался. Константин насильно постриг в монашество Марию-армянку и женился на фрейлине Феодоте. Игумен Феодор (будущий Студит) и ряд других видных монашеских деятелей разорвали общение с патриархом Тарасием за благословение “прелюбодейного” брака, и это несмотря на то, что Феодота была родственницей преподобного Феодора Студита. Она даже послала ему подарки, которые он отверг. Император сослал мятежных монахов, наказав их.

Все это весьма раздражало народ: преподобный Феодор Студит пользовался огромным авторитетом. Ирина вновь набирала популярность и вскоре ей удалось организовать успешный заговор. В день Успения 15 августа 797 г. Константин был схвачен и ослеплен; причем, это было сделано с такой жестокостью, что вскоре он умер.

Святая Ирина воцарилась единодержавно (797–802 гг.). С ее воцарением изгнанники вернулись со славой и восстановили общение с патриархом Тарасием. Ирина назначила преподобного Феодора игуменом Студийского монастыря в Константинополе, и эта славная обитель святого Иоанна Предтечи расцвела под управлением высокообразованного, энергичного, полного самоотвержения игумена.

Преподобный Феодор Студит (759–826 гг.) увеличил число насельников своего монастыря с 12 до 1000 человек. Монастырь был известен благотворительной деятельностью и активным служением братии. Преподобный Феодор ввел строгий общежитийный устав, монахи занимались как физическим трудом, так и книжными делами. Сам Феодор стал столь влиятельным лицом, что легко было усмотреть в нем преемника патриарху Тарасию.

Правление Ирины стало первым (но не последним) случаем непосредственного правления женщины в Византийской империи. Поэтому естественно, что многие восприняли это в штыки. Оппозиция особенно ощущалась на Западе: там даже высказывались предположения, что теперь трон в Константинополе вакантен. В этом контексте и произошло событие, имевшее весьма далеко идущие последствия. Папа Лев II, переживавший в Риме большие нестороения, и получавший помощь не от Константинополя, а только от Карла Великого, в Рождество 25 декабря 800 г. венчал его в Риме титулом императора.

Это мыслилось не как восстановление Западной Римской империи, но как введение Карла во власть над единой Империей. Однако в Византии Карл стал считаться бунтовщиком из западных провинций, восставшим против законных василевсов. Карл смотрел на вещи реалистично и послал к Ирине сватов, надеясь решить проблему таким “само собой разумеющимся” шагом. Однако в Византии предложение Карла было воспринято как оскорбление, которое могло быть оправдано только полной неотесанностью диких западных варваров. Сватам дали от ворот поворот, прочитав им предварительно лекцию о правилах хорошего тона.

Византийское достоинство было спасено. Однако с внешнеполитической точки зрения правление Ирины было крайне неудачным. Арабы вновь заняли большую часть Малой Азии, а болгары — Фракию. Армия волновалась. Казна была пуста. В 802 г. поднялся мятеж. Святая Ирина была свергнута и сослана в монастырь на остров Лесбос, где через год окончила свои дни в аскетических подвигах († 9 августа 803 г.). Вскоре после смерти она была канонизирована.

Новым императором стал Никифор (802–811 гг.) — государственный казначей. Он был весьма компетентным правителем, но ему не везло. Будучи иконопочитателем, он пошел на ряд непопулярных шагов. В надежде исправить финансовое положение Империи он решил вновь урезать льготы монастырей, слишком усилившихся при Ирине. В частности, он ввел налоги на монастыри, которые отменила Ирина, и провел ряд подобных мер. Кроме того, Никифор распорядился признать брак Константина VI с Феодотой законным, из-за чего вновь поссорился со студийскими монахами. Императору пришлось переселить несколько народов, чтобы заселить ряд опустошенных областей. Все предпринятые им меры были направлены на укрепление двух столпов византийской государственности — армии и доходов в казну.

В 806 г. скончался патриарх Тарасий. Все ожидали, что новым патриархом станет преподобный Феодор Студит. Однако Никифор понимал, как неудобен для его политической программы будет патриарх в духе и силе Феодора, не знающий компромиссов при защите независимости Церкви. Поэтому он сделал все, чтобы патриархом был избран другой человек. Им стал святитель Никифор, вполне, впрочем, православный человек. Вскоре преподобный Феодор Студит стал его ближайшим советником и сподвижником.

Император Никифор энергично воевал, хотя не был профессиональным военным. В своих походах он сам возглавлял армию, разбил ряд славянских племен, к тому времени уже ставших грозой Балкан. Однако справиться с арабами было не так просто. Никифор уступил ряд стратегических крепостей знаменитому Гаруну аль-Рашиду, но кое-как ему удалось откупиться и заключить мир с арабами. Лишь после смерти Гаруна (809 г.) опасность миновала.

Главное внимание византийской политики было направлено на Балканы. Там сформировалась мощная Болгарская империя под правлением хана Крума. После ряда кампаний, прошедших с переменным успехом, армия Никифора была наголову разбита (811 г.). Он сам погиб в сражении, и Крум сделал из его черепа чашу для вина.

Новым императором стал Михаил I Рангаве (811–813 гг.), который тоже был иконопочитателем. Он вызвал всех сосланных и сделал преподобного Феодора Студита своим советником. Это был ошибочный шаг — если в делах церковных преподобный Феодор давал замечательные советы, то для политики они не слишком годились. Положение императора было отчаянным. В 812 г. Михаил даже был вынужден признать Карла Великого василевсом (как бы своим западным младшим коллегой). Тем не менее императором римлян Карл не был признан никогда.

Интересен эпизод с гонениями на дуалистическую секту павликиан, затеянными Михаилом I. Павликиане компактно проживали в Малой Азии на территории между сферами влияния Византии и арабов. Но было их достаточно и в Константинополе. Крайние ревнители, окружавшие трон, убедили императора принять закон о смертной казни павликиан. Помимо своих дуалистических воззрений и эзотерических ритуалов, павликиане были врагами церковного культа и, в частности, иконопочитания. Но пламенный защитник икон преподобный Феодор Студит со всей силой убеждения восстал против этого и добился отмены императорского закона. “Не угодно Богу такое убийство”, — писал он императору, а патриарху сказал: “Церковь не мстит мечом”.

Война с болгарами продолжалась. После ряда значительных побед болгары предложили ультиматум, предусматривающий обмен перебежчиками с обеих сторон. Михаил был готов его принять, но преподобный Феодор Студит запретил императору выдавать тех, кто прибегл к его помощи, и велел ему продолжать войну. Крум вновь разбил византийцев; армия взбунтовалась. Солдаты-иконоборцы ворвались в церковь, где был похоронен их незабвенный Константин Копроним, и вскрыли его гробницу с криками: “Восстань и помоги гибнущему государству!”. Они даже распустили молву, что гроб раскрылся сам, что Константин встал, сел на коня и отправился воевать с болгарами.

В июле 813 г. Михаил I был низвержен и на трон взошел иконоборец Лев V Армянин. Михаил был пострижен в монахи, а сын его был кастрирован и тоже пострижен в монахи. Вскоре мы услышим о нем как о патриархе Игнатии.

Лев V Армянин (813–820 гг.) видел себя вторым Копронимом. В долгой войне с болгарами удача, наконец, вернулась к византийцам. Император Лев нанес поражение страшному Круму, развеяв, таким образом, миф о его непобедимости. Тот вскоре скончался, а в 818 г. Лев вновь наголову разбил болгар. Таким образом Империя была спасена.

Иконоборчество император начал вводить исподволь, очень осторожно. В кругу своих приближенных он высказывал мнение, что бедствия (успехи сарацин) постигают Империю “не за что иное, как лишь за поклонение иконам” и доказывал это тем, что императоры-иконоборцы, в отличие от их преемников, и царствовали, и умирали благополучно. Сочувствующие иконоборчеству нашлись не только среди военных, но и среди иерархов.

Перед праздником Рождества Христова 814 г. толпа солдат бросала камнями в образ Спасителя над воротами дворца. Император приказал снять образ под предлогом защиты святыни от поругания. 25 де­кабря перед причащением он поклонился иконе, а 6 января 815 г. — уже нет. Вскоре после этого император стал убеждать патриарха отказаться от иконопочитания. Патриарх был непоколебим.

В 815 г. святой патриарх Никифор был низложен и отправлен в ссылку. 1 апреля 815 г. (в день Пасхи) патриархом был поставлен Феодот, начальник лейб-гвардии и родственник Копронима. По словам хрониста, он был “безгласнее рыбы, бессловесный, скотоподобный и кроме нечестия ничего не знающий”. Он был совсем необразованным и полуграмотным человеком.

После Пасхи того же года Лев Армянин созвал собор в святой Софии под председательством этого патриарха. Православные иерархи и монахи отказались в нем  участвовать, были низложены и отправлены в ссылки. Это был так называемый 2-й иконоборческий собор. Иконоборцы считали его поместным.

Собор объявлял вновь восстановленными решения иконоборческого Собора 754 г., а Вселенский собор 787 г. — потерявшим силу. Тем не менее его решения были помягче копронимова собора — позволялось оставлять иконы в церквах, но вывешивать повыше, чтобы они служили для неграмотных вместо писания, лишь бы невозможно было “для необученных и нетвердых в вере” возжигать перед ними свечи или их лобызать. Было сказано, что Ирина восстановила незаконное почитание икон по женскому слабоумию. Но определялось, что иконы — не идолы, а Влахернский собор Копронима не объявлялся Вселенским (утверждалось, что было всего шесть Вселенских соборов).

Не подписывавшие орос епископы и игумены ссылались и наказывались. Преподобный Феодор Студит даже написал собору обличительное письмо, был наказан пыткой (его били воловыми жилами и морили голодом) и сослан. Но и из ссылки он писал обличительные послания и руководил борьбой с иконоборцами. Активно выступал против иконоборчества и ссыльный патриарх святитель Никифор.

Святые Феодор Студит и патриарх Никифор основывали свои доводы против иконоборцев на понятии ипостасного единства Божества и человечества во Христе. Образ, икона всегда изображает лицо, личность, то есть божественное Слово. В воплощении Бог-Слово воспринял человеческую природу. Следовательно, на иконе изображена личность воплощенного Бога. На сиянии вокруг головы Христа всегда пишется греческий перевод священной ветхозаветной тетраграммы (Ягве) — ὁ ὤν, чтобы показать, кто изображен. Но внешнее обличие Спасителя — человеческое — есть обличие исторического Иисуса; Его человеческой природы.

“Непостижимый зачинается во чреве Девы; Неизмеримый становится ростом в
три локтя;
Безграничный приобретает границы; Неопределимый встает, садится и ложится;
Вездесущий положен в колыбель; Вневременный постепенно достигает возраста
двенадцати лет;
Безвидный приобретает очертания, и Бестелесный облекается телом <…>
А потому Он один и описуем и неописуем”.
(Преподобный Феодор Студит. “Опровержения”)

Преподобный Феодор писал очень живым и образным языком. Не боялся он и резких выражений. Особенно обличал он засилие царства над Церковью. Конфликт со Львом Армянином дал Феодору повод сказать царю такие слова: “Слушай, царь, что сказал божественный Апостол — положи Бог в Церкви первее апостолов, второе пророков, третие пастырей и учителей, а не сказал: царей. Тебе вверено гражданство и войско; об этом заботься, а Церковь оставь”.

Этому же разделению Божиего от кесарева преподобный Феодор поучает и робкое рядовое монашество. “Где, — говорит он, — слова: глаголах пред цари и не стыдяхся? Где слава и честь нашего сословия?”. “Ты говоришь, — пишет преподобный Феодор игумену Василию, уговаривая его противиться царю Льву V Армянину, — что никогда не видел императора, не представлялся начальникам и оттого чувствуешь страх. Нет, отец! <…> пусть он боится тебя так же, как бесы <…> Обличай его, если он пустословит, ведь Ахава обличал Илья и Ирода Иоанн, других — другие”.

Игуменов, подписавшихся под оросом 815 г., преподобный Феодор обличает беспощадно: “Господа игумены, как слышно, говорят, кто мы такие, чтобы оказывать сопротивление? Во-первых, — говорит преподобный Феодор, — вы — христиане, которые теперь непременно должны говорить. Потом — монашествующие, которым не следует увлекаться ничем, как непривязанным к миру. Затем игумены, которые должны отклонять соблазны от других и никому не давать повода к искушению. И какой соблазн и искушение или, вернее, унижение произвели они собственноручной подпиской, надо ли об этом говорить? Ибо, если молчание есть отчасти согласие, то утверждение этого согласия подписью пред целой Церковью — какой это позор? Но что сказал Христос? Всяк, иже исповесть Мя пред человеки, исповем его и Аз пред Отцем Моим. А в случае отказа от исповедания? А если они дали собственноручную подписку не сходиться друг с другом, то ведь это — отказ. Ибо как они будут соблюдать сказанное Христом: грядущего ко Мне не изжену вон? Приходит к ним кто-нибудь, спрашивая и желая узнать истину, — что же ответит ему игумен? Вот что: я получил приказ не говорить. Итак, они дали подписку повиноваться императору вопреки Христу. Если ты скажешь при подписке: я восклицал, что я поклоняюсь святым иконам, то прости, брат, и Пилат, устами выдавая себя за невинного в убиении Христа, тростью утвердил смерть Его”.

Император Лев V устранял иконы и все те части богослужения (тропари, стихиры), в которых замечались идеи иконопочитания. На их место вставлялись новые строки в духе иконоборческого богословия. Написаны были новые учебники для учителей и школ с целью перевоспитать юношество. Повторялась старая история. Гонение было тяжко своей систематичностью, всеобщностью, сыском и шпионажем. Преподобный Феодор так рисует его в своих письмах: “Невозможно произнести ни одного благочестивого слова, — опасность близка, так что муж опасается жены своей. Доносчики и записчики наняты императором для разведки: не говорит ли кто чего неугодного кесарю или не уклоняется ли от общения с нечестием, или не имеет ли какой-нибудь книги, содержащей сказания об иконах, или самой иконы, не принимает ли изгнанного или не помогает ли содержимым под стражей ради Господа? И если будет обличен в этом, тотчас схватывается, бичуется, изгоняется, так что и господа преклоняются перед рабами по страху доноса”.

В письме в Рим преподобный Феодор так описывает гонения и муки православных. “Ох, страшно и слышать! Досточтимая икона Спасителя, которой и бесы страшатся, подвергается поношению и унижению. Не только в царствующем граде, но и во всех местах и городах жертвенники истреблены, святыни осквернены. Умолкли все уста благочестивые от страха смерти, открылся противный и богохульный язык”. Вот как он описывает гонения на монахов и монахинь. “Одни из них испытывали насмешки и бичевания, другие — узы и заключение под стражей, скудно питаясь хлебом и водой; иные отправлены в ссылку, другие — скрываются в пустынях, горах, вертепах и пропастях земных; а некоторые, претерпев бичевания, уже мученически переселились к Господу; есть и такие, которые, посаженные в мешок, брошены ночью в море, как стало известно через очевидцев”.

В Рождество 820 г. Лев Армянин был свергнут. Он был убит в церкви. Одетые в фелони заговорщики напали на него на Рождественской утрени во время ирмоса 7-й песни. Царь вбежал в алтарь и стал отмахиваться крестом, прося пощады. Убийца заявил ему: “Теперь не время пощады, а убийства” и отсек ему руку с крестом, а другой отсек голову.

Православные встретили эту политическую перемену с чересчур даже живой радостью. Преподобный Феодор Студит, со свойственной ему прямотой и политической упрощенностью, в весьма восторженной форме приветствовал этот переворот. Он писал: “Следует восхищаться не городу какому-то, но, можно сказать, всей подсолнечной. Истребил Господь не Сигона, царя Амморейского, и не Ога, царя Васанского, царей малых и угнетавших малую часть вселенной, а новоявленного и великого дракона, опустошавшего великую часть вселенной, змия коварного и шипевшего богохульством, мерзость запустения, сосуд гнева, сына Тавеилова (Ис 7:6) — чтобы не сказать Каваллинова, — порождение Ахава, полноту нечестия, гонителя Христова, врага Богородицы, противника всех святых. Да возвеселятся небеса и радуется земля! Да искаплют горы сладость и холмы правду! Пал враг, сокрушен мучитель наш. Заградились уста, глаголящие неправду. Обуздана рука Авессалома. Погиб жестокосердный фараон. Отступнику именно и надлежало таким образом лишиться жизни. Сыну тьмы и следовало встретить смерть ночью. Обнажавшему божественные храмы и надлежало в храме Господнем увидеть обнаженные против него мечи. Разрушителю божественного жертвенника и следовало не получить пощады у жертвенника. Надлежало подвергнуться отсечению руки, посягавшей на святыню, — пролиться нечестивой крови за пролитие крови праведных”… и так далее.

В том же духе звучит и церковная анафема Льву Армянину: “Паки тезоименному злому первому зверю, злоковарному второму адову псу, ратнику Божия Церкви, мучителю рабов Христовых, а не царю, Льву Армянину, сотаиннику второму Арию — псевдопатриарху Адонию, злейшим иконоборцам, паче же христоборцам, и со единомудренники их — анафема!”.

Однако патриарх Никифор, хотя и пострадавший от Льва Армянина, но человек светской карьеры, понимал политические заслуги Льва и потому выразился более бесстрастно, сказав, что “ромейское государство потеряло хотя и нечестивого, но великого своего заступника”.

Более чем он наивный в политических делах преподобный Феодор Студит писал новому императору Михаилу II Травлу — бывшему начальнику дворцовой стражи: “Христолюбивейший владыко! Время примириться нам с Христом при посредстве и по благословению твоей мирной державы, соединиться нам с верховной из церквей Божиих, с римской, и через нее с прочими тремя патриархами, чтобы единодушно едиными устами прославлять Бога, величая и ваше благочестивейшее и превожделенное царствование”.

Итак, на трон Империи взошел Михаил II Травл (“Косноязыч­ный”,820–829 гг.). Действительно, Михаил II тотчас дал амнистию всем сосланным за иконы при Льве V. Вернулись патриарх Никифор и Феодор Студит. Они по шаблону думали, что воцарился иконопочитатель, а потому представили новому кесарю проект созыва собора. Преподобный Феодор Студит агитировал дружественного ему патриция Стефана, думая через него воздействовать на нового императора. “Вперед, — пишет ему преподобный Феодор Студит, — вступай на подвиг. Говори благое досточтимому слуху благочестивого императора нашего. Да подражает он приснопамятному Иосии. Да будет он новым Давидом, истребляя дела злейшего Льва и таким образом умилостивляя Бога и венцом мирного правления делая непобедимой державу своей империи”.

Но Михаил также оказался иконоборцем, происходившим из семьи павликиан. Правда, будучи павликианином, он ненавидел всякие религиозные гонения и поэтому объявил полную терпимость. Он писал: “Я вступил на престол не для того, чтобы вводить новые догматы веры, но и не для того также, чтобы вводить изменения в уже преданных и исповедуемых догматах. Итак, пусть каждый поступает в этом отношении, как ему угодно, не боясь никаких неприятностей и лишений <…> Совершенно безразлично почитать или не почитать иконы <…> Кто прежде нас иследовал церковные догматы, тот пусть и отвечает за то, что он сделал, хорошо или нет. А мы в каком положении застали Церковь, в таком решили и оставить ее. Принимая это соображение, мы и настаиваем: глубокое молчание да будет об иконах.

И потому пусть никто не смеет поднимать речь об иконах (в ту или другую сторону) и да будет совершенно устранен и удален и Собор Константина (754 г.), и Тарасия (787 г.), и ныне бывший при Льве (815 г.) по этим вопросам”.

Терпимость сохранялась более или менее в течение всего царствования Михаила II Травла. Лишь в последний год своего царствования он бросил в тюрьму нескольких видных иконопочитателей.

Это царствие интересно также одним историческим эпизодом, имевшим громадное значение для западной культуры. Михаил послал в дар франкскому королю Людовику Благочестивому (сыну Карла Великого) орган и часть мощей святого Дионисия Ареопагита. Орган (который в Византии использовался только в качестве светского музыкального инструмента) настолько пришелся по нраву благочестивому франкскому королю, что тот стал использовать его в церкви. А мощи святого Дионисия сочли мощами первого легендарного епископа Лютеции святого Дени (точнее, с тех пор его стали отождествлять со святым Дионисием Ареопагитом). Для них построили знаменитый собор в Сен-Дени под Парижем, который стал усыпальницей французских королей.

После смерти Михаила Травла воцарился его сын Феофил (829–842 гг.), человек рафинированно образованный, в отличие от своего полуграмотного отца, но также и твердых иконоборческих убеждений. Он любил богослужения, сочинял стихиры (например, ему принадлежит 3-я хвалитная стихира на Неделю Ваий (“Изыдите языцы”), занимался церковным композиторством и даже регентством.

Но он начал беспощадное гонение на иконопочитателей. В 833 г. он поставил патриархом своего учителя Иоанна Грамматика, фанатичного иконоборца. Тут же был созван своего рода иконоборческий собор, после которого из церквей были вынесены все иконы, изографов пытали и убивали.

Монастыри вновь были отобраны у монахов, им запрещалось показываться в городах. Феофил устраивал диспуты, но горе тем иконопочитателям, которые осмеливались возражать ему. Явились на диспут уроженцы Иерусалима два брата-монаха, святые Феодор и Феофан, прозванные потом “начертанными”. Когда они указали императору на ошибку в цитируемом тексте, тот взбесился, заявив: “Не­спра­ведливо, чтобы царь был оскорбляем такими людьми”. Он приказал бить монахов палками (до 200 раз), а затем вырезать на их лицах по двенадцать строк ямбических стихов собственного сочинения, очень неуклюжих. Феофил издевательски сказал: конечно, ямбы плохонькие, но ведь лучших они не заслуживают. “Пиши, пиши, царь, — ответили ему исповедники, — что тебе угодно; это будет прочитано перед праведным и страшным Судиею”. Преподобный Феодор в ссылке умер, а Феофан при святой императрице Феодоре стал митрополитом Никейским. Нужно отметить, что Феофил к концу своего царствования чувствовал, что его фанатизм затрачен попусту; и в его семействе иконопочитание пустило глубокие корни.

По словам Болотова, возобновление иконоборчества после VII Вселенского собора явилось словно для того, чтобы дать доказательство, что это движение погибает на церковной почве своей естественной смертью от истощения сил. Иконоборцы-эпигоны были уже не то, что иконоборцы-инициаторы. Правда, эта реставрация икономахов в политических сферах была встречена сочувственно, но, кажется, только потому, что военные неудачи при Рангаве слишком живо напомнили византийцам о славных победах Льва III и Константина. Это было оживление военно-династического предания. Но династия Копронима угасла, и для этой традиции не оставалось практической почвы.

Феофил был вдовцом; став императором, он решил жениться второй раз. Летописец об этом рассказывает так: “Мать Феофила Ефросиния послала по всем областям и собрала красивых девиц для брачного выбора Феофилу. Поставив их всех в палате, называвшейся Жемчужный Триклиний, мать дала Феофилу золотой перстень со словами: отдай той, которая понравится. Была в числе невест одна благородная девица по имени Икасия, чрезвычайно красивая. Феофил увидел ее и, восхитившись ее красотой, сказал: не через жену ли произошло зло? Икасия со скромностью возразила: но через жену же берет начало и лучшее. Оскорбленный возражением, царь отверг Икасию и отдал перстень Феодоре, родом памфлагонянке” 1. Она была полуармянка. Икасия (Кассия) ушла в монастырь и стала писательницей церковных стихир. Ей принадлежат 1, 3, 4 и 5-я песни канона Великой Субботы и стихира на вечер Великого Вторника самогласна: “Господи, яже во многие грехи впадшая жена…”, которую она якобы написала под влиянием отказа царя.

Итак, в 831 г. Феофил женился на святой Феодоре. С ней в его семью вошло тайное иконопочитание. Феофил закрывал на это глаза, но не мог не знать этого. Так, в отчаянии, он заболел и в 845 г. умер. Перед смертью он казнил любимого войсками генерала Феофова, опасаясь соперничества для сына, и умер с его головой в руках.

На престол вступила вдова Феофила святая Феодора как регентша трехлетнего Михаила III, известного в дальнейшем под прозвищем Пьяница.

Уже через полтора месяца после смерти Феофила праздновали Торжество Православия. Была восстановлена веротерпимость. Константинополь быстро наполнился вернувшимися из подполья и ссылок монахами. Патриарх Иоанн Грамматик был низложен. Патриархом был поставлен святитель Мефодий, бывший исповедником при Феофиле. Царица поставила условием своего содействия восстановлению икон, чтобы на ее мужа не произносилась анафема и чтобы он был прощен как якобы осознавший в последние минуты свои заблуждения и покаявшийся и лобызавший святые иконы. Наверное, она сама прикладывала к его устам иконы, когда тот был уже без сознания.

Епископы колебались, но в конце концов дали царице письменный документ о прощении.

Феодора устроила открытое церковное торжество, которое пало на первое воскресенье Великого Поста. В тот год, в 843 г., это было 11 мар­та. С тех пор Торжество Православия всегда отмечается в первое воскресенье Великого Поста. Иерархи были приглашены на торжественный обед во дворец; там был и святитель Феофан Начертанный. Феодора оказала ему знаки внимания и выразила сожаление, что он столько претерпел за иконы. Святитель Феофан не выдержал и резко ответил: “За эти письмена я буду судиться с твоим мужем и царем перед нелицеприятным судом Божиим”. Феодора заплакала и обратилась к патриарху: “Что же значит данное вами прощение, если царь не только не считается прощенным, но и вызывается и привлекается к допросу на суде Божием?”. Неприятный для царицы эпизод кое-как удалось замять.

Со временем праздник Торжества Православия приобрел всеобщий широкий характер торжества Церкви над всеми ересями.

Патриарх Мефодий умер в 847 г. Его преемником стал патриарх Игнатий (сын императора Михаила). Наступила эпоха святителя Фотия. Это было время больших переворотов и государственных, и церковных. Но иконоборчество не всплыло ни разу. Оно умерло естественной смертью.

Император Михаил III Пьяница, достигнув 16-летнего возраста, заключил мать и сестер в монастырь и воцарился единолично. Он правил до 867 г., когда был убит своим собутыльником, бывшим конюхом Василием, воцарившимся после него и основавшим Македонскую династию.

На Западе Собор 787 г. был воспринят с неудовольствием. Перевод его ороса на латынь был очень плох, да и вообще франки плохо разбирались во всех этих тонкостях. Главное, они не смогли уловить разницу между поклонением (почитанием) и служением.

Поэтому в ответ на посланные ему папой Адрианом I акты VII Никейского собора Карл (около 794 г.) направил ему так называемые “Libri Carolini Quatuor”, составленные около 790 г. по его поручению франкскими богословами. В книгах выражается обида, что на Вселенском соборе обошлись без всякого участия франков, в то время как сами франки ничтоже сумняшеся почитали себя куда выше восточных богословов. Библейские доводы отцов Собора о законности иконопочитания авторы книг отвергают, считая, что греки оказались неспособными понять глубокий таинственный смысл текстов Писания. Интересно и такое странное требование авторов “Libri Carolini”: признавать свидетельства латинских Отцов, а из греческих — только тех, творения которых известны в латинском переводе.

При созыве Вселенского собора императоры обычно довольствовались тем, что извещали папу, а тот присылал своих легатов. Византийцы вполне готовы были считать, что голос папы и есть голос всего Запада. Однако очевидно, что франки, при своих особых отношениях с папством, не разделяли этого убеждения: им казалось зазорным то, что папа решил это дело без их согласия. И в то время, когда Адриан давал свое согласие и уверял Восток в том, что на Западе все обстоит благополучно, на самом деле ему приходилось сталкиваться с большими трудностями. Но по-своему франкские богословы были правы: из-за плохого перевода и неразумения ими терминов и действительно могло показаться, что греческие отцы призывают воздавать иконам то поклонение, которое тварь воздает только Богу. Однако отвергая этот взгляд, франки слишком опасно приблизились к иконоборчеству.

Взгляды франкских богословов по данному вопросу сводятся к следующему: 1) оба Собора (754 г. и 787 г.) не правы, так как иконы не идолы, но и служить иконам не должно; 2) одному только Богу должно служить, одному только Ему воздавать поклонение, одного Его славить; 3) святым должно быть воздаваемо почитание; 4) иконы, за отвержением всякого им служения и поклонения (во всех формах, например, воскурением фимиама и возжиганием свеч) дозволяется употреблять для памяти о прошедшем и для украшения; 5) иконы нельзя сравнивать со священными сосудами, Евангелием, крестом, мощами святых; 6) но, с другой стороны, их как предметы священные не следует ставить в местах нечистых, например, при дорогах.

На Франкфуртском соборе 794 г. VII Вселенский собор был окончательно отвергнут, и были приняты такие же, как и в “Libri Carolini” полуиконоборческие постановления. Вот его второе правило: “Пред­ло­жен был для обсуждения вопрос о новом соборе греков, который они составили в Константинополе для установления поклонения ико­нам и в котором написано, что те, которые не чествуют икон святых служением и поклонением так же, как Божественную Троицу, предаются анафеме. Названные выше святые отцы наши всячески отвергли и презрели и поклонение и служение, и согласно осудили”.

И тут папа Адриан I, несгибаемый борец за честь престола святого Петра, писавший столь дерзновенные послания в далекий Константинополь, направил весьма смиренное письмо не столь далекому королю Карлу. Он приносит извинения перед Карлом за участие своих легатов в VII Вселенском соборе, говоря, что он понимает ошибки греков, но должен был поддержать их ради мира церковного 2.

Иконоборчество во франкской церкви было преодолено лишь во второй половине IX в.

Сегодня слабые следы иконоборчества остались лишь в армянской церкви. Армяне почитают кресты и мощи, но отношение к иконам у них традиционно настороженное, хотя в современных армянских церквах иконы можно встретить все чаще, — очевидно под благотворным воздействием внешних контактов.

ao_Рисунок3 

VII Вселенский собор (современный рисунок)

Notes:

  1. Памфлагония, или Пафлагония область в Малой Азии. Ред..[1]
  2. Здесь папа по существу ради политических интеесов отходит от уже повозглашаемого тогда пинципа “непогешимости”, поддеживая еесь могущественных фанков, хотя он же обличал еесь более безопасных для него византийцев.[2]

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность о семье и обществе.

Похожие статьи
Проповеди. Воскресенье перед Рождеством…

Опубликовано в альманахе “Альфа и Омега”, № 50, 2007

В сети появился электронный архив журнала «Альфа и Омега»

«Альфа и Омега» некоммерческий культурно-просветительский журнал, посвященный богословским вопросам православия

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: