Клавдин рюкзак

|
Колонка Натальи Лосевой. Непридуманная история.

Августовская полночь темная, стылая. Бабка Клавдия тянет со спинки кровати шаль, вступается в галоши, широко, впечатывая щепоть в лоб и плечи, крестится в дрожащий лампадным светом угол. Не зажигая света, одевается, долго, кряхтя и пристанывая, продевает руки в лямки забитого до самого верха выцветшего охотничьего рюкзака, едва не бьется лбом о стол, не приспособившись сразу к тяжести.

В сенях, где уже по-осеннему холодно и влажно, шарит в углу, находит собранную с вечера корзину, накидывает, не закрывая на ключ, ржавый замок на калитку, оборачивается на дом, еще раз размашисто и с паузами крестится, пытается поклониться, но не справляется с рюкзаком, топчется неловко и перехватывает корзину в правую руку.

К рассвету, когда небо над лесом становится молочно-серым, Клавдия проходит не меньше пятнадцати километров, она добредает последние до старой автобусной остановки метры тяжело, с запинками, перекладывая из руки в руку корзину.

Старуха, высокая и жилистая, садится на скамью, не снимая рюкзака, дышит громко, с присвистом, не движется несколько минут, откинув голову и не открывая глаз. Потом еще минут пять или десять смотрит на верхушки  волжских сосен. Верхушки похожи на горбатых бородатых старцев, ветер гуляет в них, и старцы спорят и кланяются друг другу.

Клавдия, так и не снимая рюкзака, неловко изворачиваясь, кряхтя, лезет рукой в карман вязанной кофты, достает оттуда завернутую в носовой платок ламинированную иконку. «Матерь Божия, Пречистая Дева, прости и дай дойти», – произносит торжественно и неожиданно звонко, будто со сцены в клубе и будто лет пятьдесят назад.

Клавдия идет еще четыре километра по бетонке, не останавливаясь, не меняя темпа. Пару раз ее обгоняют, не притормаживая, грузовики, раз гудит в спину утренний рейсовый «пазик», с поворота от Скандеевки почти наперерез выезжает телега. Мужик на телеге тянет вожжи к груди, кивает как знакомой: «Клавдея, ты опять пошла-то?.. Мож, хоть сумку довезу-то?» – выговаривает, по-местному «токая» и катая гласные во рту. Клавдия машет рукой.

К восьми утра Клавдия сворачивает с бетонки на гравийную дорогу, шаг ее становится неровным, старуха шаркает по краю, ища тени, но тень от густого чертополоха, с богатыми сиреневыми цветами-балобошками и повядшего от долгого жаркого лета иван-чая падает только на ноги. Гравийка ведёт к Волге, ветер приносит сырой запах ив, прелой травы, песка, выброшенной на берег рыбы. Клавдию подташнивает, и она думает о том, что зимой и осенью идти муторней, но легче…

В полузаброшенной деревне Звонково дорога заканчивается.  Клавдия ставит корзину у скамейки дома с заколоченными окнами. Сама, не с первой попытки, постанывая и даже подвывая, как-то устраивается здесь же, с торца скамьи, не снимая рюкзака.  Дремлет. Во сне она качает головой, ритмично и четко, словно отвечая внутреннему хронометру, пересчитывает своё время.

Она спит не больше пятнадцати минут, просыпаясь от лязганья вёдер. «Бабушка, вам плохо?» – разглядывает ее высокий голенастый подросток в джинсовых шортах. «Дачник?» – отвечает вопросом Клавдия и, не дождавшись ответа, приказывает: «Давай, помоги мне встать».

Последние два километра через поле старуха идет сгорбившись, но быстро и ровно, уткнушись взглядом в колею, по-солдатски поднимая чуть согнутые в коленях ноги, не шаркая и почти не вздымая пыли.

В юбке застревает вызревший подсохший репей, сбивается на плечи платок, высвобождая длинные седые, выскочившие из пучка, пряди. Вздуваются жилы на сухих, пергаментной кожи руках. Лицо расчерчивается темно-серыми от забившейся пыли морщинами, будто бы его нарисовали графитным карандашом.

Она останавливается лишь однажды, когда из-за берёзового колка на окраине поля показывается колокольня храма. Клавдия ставит корзину, распрямляется, вытирает ладонью лицо, смешивая пыль и пот, и снова крестится, так же размеренно и четко…

Клавдия успевает к возгласу. После литургии алтарники волокут ее рюкзак и корзину в соседний с храмом дом, разбирают, заполняя стол, скамью и пол банками, кулями, пакетами. Женщины поят старуху чаем, дают умыться и норовят отвести отдыхать. Клавдия отказывается и тихо, полуприкрыв глаза, сидит с чашкой на покрытой самоткаными половиками лавке.

К обеду приходит местный священник, отец Павел. Женщины суетятся, накрывают столы… «Клавдия, давай к столу-то, разговляться пора, праздник», – выделяет отец Павел старуху из присутствующих…  Клавдия уходит сразу после обеда, унося в корзинке пустой рюкзак.

«Уполномоченной по борьбе с религией она была в районе-то, активная, комсомолка. Храм наш при Хрущеве закрыть хотела. Мы Клавдию с ее комиссарами-то чуть на вилы тогда не подняли… Теперь вот несколько раз в год 25 километров пешком ходит сюда. Прощенья ищет», – отец Павел кладет в стакан с чаем принесенный Клавдией свежий мед. «Бог-то, думаю, ее давно простил. А она-то себя пока не может».

Назавтра Клавдины гостинцы раздают приходской бедноте.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Катя и море

Её не хотят забирать из лагеря. У нее скверный характер. От нее всем плохо

Сашка

Худенький, гибкий девятилетка с большими васнецовскими глазищами подпирает стенку в столовой, в то время как весь…

Случай на Сретение

На Сретенье, где-то к Апостолам, в храм заходит чужой...