Когда Мумина снимает платок

|
Когда Мумина снимает платок
Фото Алекса Пивоварова

– Если бы у меня была дочь, а у меня только сын, и она нарушила бы наши каноны, ей – смерть от меня. Да, может, потом переживал бы, но с гордостью бы ходил. А если оставить ее, она будет жить и дальше одним только тем, что жива, позорить меня. Она будет и дальше этим пользоваться – тем, что она моя дочь.

В сельском саду стремительно темнеет. Над столом мельтешат руки мужчин, сидящих на скамьях. Слышно мычание коров – они в это время возвращаются с пастбищ домой. Мужчины хорохорятся перед московской журналисткой. Их слова можно и не воспринимать всерьез. А можно воспринимать – только в этом селе за последние несколько лет произошло несколько убийств чести. Жители с готовностью рассказывают о них, не скрывая. Убийцы женщин – близкие родственники-мужчины. Они – на свободе.

– У нас тут два случая было, – слышен другой голос, а лиц уже почти не видно. – Брат убил сестру, похоронил там же. А это же – уголовное дело, убийство человека. Но адаты… Есть люди, которые строго их соблюдают. Хотя женщин мы уважаем. В исламе сказано – женщин надо уважать. Только из-за этого уважаем. Но женщина хоронится на пятьдесят сантиметров ниже мужчин. Потому что мужчина всегда выше.

Фигура сидящей на камне неподалеку Мумины сгущенным пятном выделяется в темноте. Она – племянница одного из мужчин. Того самого, у которого нет дочерей, но есть сын. Мумина – обрезана. То есть ей, как и большинству женщин, проживающих в этом селе, в детстве отрезали клитор.

Когда мужчины умолкают, становится слышно жужжание и цоканье насекомых в траве. Одновременно с этим на небе появляются звезды – чистые, будто их перед этим подержали в белизне – и кажется, что это они, а не насекомые, издают звуки, зажигаясь на небе. Только что в соседнем доме галдящие женщины рассказали мне о еще одном убийстве чести, произошедшем лет десять назад.

– Вот моя племянница, – в темноте мужчина указывает на Мумину. – Она – двоюродная сестра моего сына, – продолжает он. – Если она сделает что-нибудь такое, и я об этом услышу, я лично убью ее. Я клянусь. У нее есть отец. Но я сделаю это лично потому, что она – двоюродная сестра моего сына.

Мумину выдали замуж в шестнадцать лет. Она до сих пор замужем, у нее – трое детей. Она молча сидит на камне – рослая, сильная, с крупными чертами лица прежних горцев, которое, впрочем, в темноте уже не видно.

– Я демократ, – продолжает ее дядя. – Да, демократ. Поэтому она сейчас сидит здесь – почти за одним столом с нами. Но если она нарушит наш канон, я лично сам сделаю все. За что, спрашиваете вы… За оскорбление отцу и матери, тухуму. Даже если меня посадят, я отсижу пятнадцать лет, но эти годы ничего не будут значить для меня. Хотя я знаю, что она будет делать все, как должно быть – правильно, по нашим канонам, она не перешагнет через планку.

– Конечно, – отзывается сильным голосом Мумина.

– Хотя я ей – не отец.

– Ты мне – как отец, – говорит она с камня.

– И вы считаете, что вы любите Мумину? – обращаюсь к нему с вопросом. – Вы считаете, можно в ответ любить человека, который признается в том, что он – твой потенциальный палач?

Я жду ответа от дяди, но вместо него отвечает племянница. И снова голос ее – сильный и спокойный.

– А женщина не должна уважать мужчину? – спрашивает она. – Почему мужчины должны делать для нас все – обеспечивать семью, а мы – их не уважать? Они часто работают на стройках и в саду. Женщина здесь в селе обычно не работает. Поэтому женщина может хотя бы не нарушать законы, чтобы не позорить своих родных. Женщина должна думать о родных.

– А так убийство Мумины мне никакой радости не принесет, – смягчившись, произносит дядя. – Даже наоборот.

В тот день я видела брата, убившего сестру. А несколькими днями позже увижу в Махачкале отца, задушившего свою дочь. Эти встречи – результат кропотливого поиска журналиста. Случаи – единичны, разбросаны по регионам республики, и, тем не менее, все вместе они составляют десятки не расследованных преступлений. Найти их совершивших людей не просто, поговорить с ними – еще сложней. Чаще всего они живут в высокогорных селах, где общинный строй – не пережиток. Где кровные нити прошивают человека насквозь, держат за руки, за ноги, за сердце и голову. Там человек – не сам по себе, он – часть родовых традиций. Он – часть коллективного жала, готового вонзить себя в жертву. Но и сам он превращается в жертву, стоит ему выйти за круг коллективных норм и традиций. Тогда нити, оберегавшие его, станут ему наказанием.

Фото Алекса Пивоварова

Фото Алекса Пивоварова

– Да, был у нас случай убийства чести, – говорила полная женщина, сидя в окружении дочерей, невесток и внучек в своем доме. – Девушку похитили не по ее воле. А родители не поверили, что не по ее. Пришли за ней. А те похитившие ее предупредили уже – «Тебя убить хотят. Поэтому просят обратно пойти. Не верь родителям, не верь своей родне». Она отказалась уходить от них. А родня ее уговаривала. Но родня силой заставила ее уйти и убила на дороге. Нет, не мама. Мужики – родня. Брат, отец и двоюродные братья.

– А как она должна была поступить, чтобы было правильно?

– Она должна была сказать – «Они против моей воли похитили меня». Вот так сказать. «Я не согласна за него выйти». А был случай другой – вышла замуж, развелась. Любовь завела с другим. Беременной не была. Но все равно убили ее.

– А это, по-вашему, правильно?

– Это тоже неправильно – чтобы убивать. Но с другой стороны, она же пошла на то, чтобы перешагнуть через все наши обычаи, традиции. У нас такое считается неправильным. Если ее оставить и не убить, это у нас уже позор считается.

Вопрос – «А, может быть, пора уже оставить в прошлом такие обычаи и традиции?» – остается без ответа. Оба варианта ответа на него – «Да, пора» или «Нет, не пора» – всего лишь слова. А традиции и обычаи – хоть и не материальны, но столь же явственно присутствуют в жизни села, как воздух и вода, журчащая в реке, как деревья, впивающиеся корнями в землю, как камни, из которых построены дома, рассыпанные по возвышенностям и горным впадинам так близко, что крыша одного становится двором для другого. Здесь достаточно выйти из дома, стоящего на возвышенности, а таких домов здесь много, встать под виноградную лозу и с высоты обозреть все село и то, что делается в его дворах ниже. Здесь все знают обо всех всё. Здесь не много найдется женщин, готовых вслух пожалеть провинившуюся жертву. Но и каждая здесь может стать жертвой. А просветительская работа в этих частях Дагестана затруднена потому, что жертве еще предстоит доказать, что она – жертва.

Фото Алекса Пивоварова

Фото Алекса Пивоварова

Когда Мумина снимает с головы платок, она считает, что за каждый ее длинный темный волос, увиденный посторонним человеком, она будет гореть в аду. Она верит в то, что Всевышний прощает, но считает, что за волосы может и не простить. Мумина также считает, что за измену мужу женщину можно убить. Не потому, что не жалко, и не потому, что можно отнимать жизнь у человека, а просто потому, что за измену, по их законам, положено убивать. И если женщина с детства знает, за что ее могут убить, если женщина хочет жить, то законов нарушать не должна.

– Потом мать той девушки, которую убили на дороге, заболела онкологически, – продолжает рассказчица. – Ей отрезали грудь, но она все равно умерла. За ней умер отец, горем подавленный. Но в селе считается: то, что сделали братья – правильно. То, что они сделали – горе для родителей. Родители носили его в себе, не перенесли и умерли. Родители, когда убивают их дочь, уже одеваются в черное. В село хоронить этих девочек не берут. Их хоронят вдали – где убили, там они и остаются. А я же не знаю, где их убили. Показать вам эти места не могу.

Большинству женщин в этом селе было сделано обрезание. Они говорят об этом свободно, но не в присутствии мужчин. Одни объясняют необходимость практики религиозными предписаниями – без него не станешь настоящей мусульманкой. Другие говорят – так начали делать, чтобы не было измен, чтобы девушки не гуляли до замужества. Чтобы мужчины, уходя на войну или уезжая на заработки, там, вдалеке были спокойны – у их жен нет запрещенных желаний.

Село мельтешит камнями. Из них построены многие дома. На низких скамейках у ворот – продавленные подушки. На них заседают старухи. Новость, родившись в селе, облетит его вмиг и сельские кумушки, сидя рядком, переберут все ее подробности, рассудят, осудят, вынесут вердикт – как правильно, а как неправильно. Долго рассуждать тут не приходится – правильное и неправильное давно прописано их законами, продиктовано горами, окружающими село. Сюда не доносятся звуки московских дискуссий. Сюда и отзвуки махачкалинских дел долетают едва. Время идет, одни люди приходят на смену другим, но назначенное правильное от того не становится неправильным, а назначенное неправильное – наоборот.

Для большинства женщин в этом селе правильно – отводить своих дочек на обрезание, когда придет срок. А срок – до двенадцати лет. Считается тут, что обрезанная девочка не перешагнет через традиции. Дяде и братьям не придется ее убивать. Матери не отрежут наполнившуюся горем грудь, которой та когда-то кормила ее. Отец, задушивший свою дочь, не скажет, что позор сильнее любви. И не будет дышать тяжело и очевидно страдать, как может страдать лишь человек, ведающий, что совершил убийство, но не раскаявшийся в нем. Ведь любовь все равно сильней – дочки уходят в землю, позор смывается, а любовь остается. Любовь наказывает. Но в любви здесь неправильно признаваться вслух. И сам Бог здесь – не любовь. А Всезнающий о том, как правильно и как неправильно.

Никто не скажет теперь, когда в некоторых селах Дагестана возникла эта практика – отрезать девочкам клитор. Но связь между ней и убийствами чести прослеживается четко. Не будь тут заведено убивать дочерей за позор, кто знает, может, и практика эта тут не родилась, и не стала бы она защитой от убийства тех, кого любишь. И все же в тех единичных селах Дагестана, где обрезание женщин проводилось веками, сейчас говорят – эта практика идет на спад. Впрочем, до полного отказа от нее могут пройти долгие годы. А время показывает – она не защищает от того, что тут считают неправильным. А если бы защищала то не было бы в этом селе и в соседних столько историй, повествующих об убийствах чести.

На следующий день Мумина уезжает в Махачкалу. Там она снимает с головы платок.

14087347_1114198061949901_887178456_oТекст подготовлен в рамках проекта W. Проект W – это сообщество женщин, которые умеют не молчать, создают истории успеха и знают, как их рассказать. Мораль наших историй: жизнь – не река, русло которой положено обычаями и семейными установками. Героини наших историй в финале приходят к простому выводу – «Каждый человек рождается на свет для того, чтобы быть счастливым».

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии