Конфеты от Барклая

|

“Конфеты от Барклая. Семейная быль”рассказ прислан на конкурс рассказа о семье. Об условиях участия в конкурсе читайте здесь: Конкурс рассказа «День семьи». Если рассказ вам понравился – оставляйте отзывы на форуме и рекомендуйте его в социальных сетях!

В моем семейном архиве есть фотография сентября 1917 года «Семья Григорьевых»: мой прадед и прабабушка, шесть их красавиц-дочерей в возрасте от пятнадцати до двадцати двух лет, два их сына и зять, снохи, и малолетние внуки.

Тринадцать человек на снимке. Лица серьезные, взгляды внимательные, – даже у малышей.

Я представляю, как они собрались в «зале» у фотографа, одни рассаживались по креслам и стульям, другие становились во второй ряд. Фотомастер, вероятно, несколько раз тасовал персонажей на фоне расписанного задника, кому как встать или сесть и поворот головы держать, – чтоб соблюсти родовую семейную иерархию и композиционную гармонию всей фотографии. Ведь снимок делался для потомков, на века. Никто из персонажей семейной фотографии и не представлял, что через несколько недель в Петрограде произойдет вооруженный переворот, и все основы их мира будут порушены.

Снимок цвета сепия наклеен на толстую картонную подложку, у которой с тыльной стороны типографским способом напечатана фирменная реклама: крылатая дама в длинном свободном платье гусиным пером пишет текст: «Фотографiя Семена Бове, Петрозаводскъ, Садовая улiца, собствънный домъ. Негативы сохраняются».

Мальчишкой, разглядывая снимок, я завидовал этой даме: – «Вот повезло тетке! Крылатая! – летай, где хочешь! И перья не надо покупать, – выдернула у себя свежее перышко, – и пиши, хоть на заборе!» Мы тогда учились писать по прописям перьевыми ручками, автоматические ручки разрешались только пятиклассникам, а шариковых еще не придумали.

На снимке среди родственников и чуть повыше и справа от мужа и сына моя будущая бабушка, Наталья Тимофеевна Григорьева (1897 – 1961). Она в 1914 вышла замуж за офицера таможенной охраны Николая Карловича Салтупа, родом из прибалтийских, как тогда говорили, «остзейских» немцев (1885 – 19??)

Незадолго до революции родился мой отец Борис Николаевич Салтуп (1916-1990), – он в самом центре снимка, – годовалый малыш на руках у длиннолицего Николая Карловича. Разглядели? Это мой папа…

Дед Николай Карлович Салтуп пропал в восемнадцатом году.

Многие в том году пропадали…

По наследству от деда мне досталось: две фотографии, несколько авантюрный и упертый характер и странная неславянская фамилия.

Само написание и звучание моей фамилии мне доставляло (и до сих пор доставляет!) множество иррациональных хлопот связанных с традиционным «евразийством» российской культуры. Делением всех россиян на «западников» и «славянофилов». Ни один из лагерей не принимает меня за «своего».

Ну да ладно!

Хоть это не только и мои проблемы, вернемся к стержню.

Посмотрим на снимок.

По семейным преданиям, поручик Салтуп оказался в Олонецкой губернии совершенно случайно…

Служил Николай Карлович Салтуп на Дальнем Востоке на таможенном посту между Российской империей и Китаем Поднебесным. В ту пору скончался в Санкт-Петербурге крупный чиновник китайского посольства, и для него везли через дедовский таможенный пост специальный гроб из Китая. Шикарный лакированный ларец – пузатый, на полтора куба объемом, – опирался на резные золоченые ножки.

Николай Карлович потребовал ларчик вскрыть.

Китайские чиновники, состоявшие при гробе, уговаривали его:

«Нельзя, мол! Он освящен по нашему обряду! Святость нарушится! Как же мы своего бонзу в оскверненном гробу обратно в Поднебесную повезем? Скандал! Дипломатический скандал на весь мир!»

«Ничего не знаю! Действую по Присяге и согласно Таможенного Устава!» – ответствовал дед.

Китайцы и взятку крупную ему сулили, и начальством грозили, мол, жалобами изведут…

Но поручик Салтуп уперся на своем и, – … (вот эту «салтуповскую упертость» я всю жизнь в себе таскаю, как горб или родовое заклятие. И сколько же мне за неё пеняли, и сколько же мне она хлопот доставила!) – и… гроб лаковый вскрыли.

Освященный ларец на золоченых ножках с горкой, по самую лаковую крышку был набит опиумными шариками, как шкатулка драгоценностями.

Дело происходило в 1909 или в 1910 году: в северной столице Российской Империи начинался «серебряный век», мистика, увлечение культурой Востока и новая мода, – опио-курение.

Китайцы, сопровождавшие гроб, решили, видимо, подзаработать на контрабанде модного зелья, – мол, мертвому бонзе хуже от запаха опиума не будет, а им прибыль. Они и своего китайского императора-богдыхана поручение исполнят, и сами в накладе не останутся!

Но упертый поручик Н.К. Салтуп не только присягу Царю и Отечеству сохранил, но и сам в прибыли оказался!

Почти по тогдашнему анекдоту о хитроумной девице, которая смогла и капитал приобрести, и честь девичью соблюсти.

В те годы действовал отличный принцип: если таможенный офицер ловит контрабанду, то четвертая часть её стоимости достается самому офицеру. Опиум тогда ценился высоко, его использовали как наркоз и лекарство от нервного расстройства.

Получив призовые деньги и благодарность за верную службу, мой дед вышел в отставку, и укатил в Санкт-Петербург, где за год-полтора деньги прокутил. (Тут я его прекрасно понимаю!)

Потом отставной поручик неожиданно оказался в Петрозаводске, где познакомился с семьей Григорьевых и влюбился в Наталью Тимофеевну Григорьеву.

Девицу на выданье, мещанку по паспорту, осемнадцати лет от роду.

И, глядя на фотографию девяностолетней давности, я хорошо понимаю своего деда и тут, которому было тогда лет двадцать девять – тридцать. Не больше.

Хороша была моя бабушка в осемнадцать лет!

На старом снимке слева от моей девятнадцатилетней бабушки стоит её старшая сестра Марья Тимофеевна (1895 – 1937), которая была замужем за предпоследним Барклаем-де-Толли, праправнуком того самого Михаила Богдановича Барклая-де-Толли (1761 – 1818), героя Отечественной войны 1812 года.

Сергей Михайлович Барклай-де-Толли (1883 – 1937) по семейной традиции стал профессиональным военным, воевал поручиком в русско-японскую, штабс-капитаном и подполковником в первую мировую, в гражданскую служил в Красной армии военспецом, потом был на штабной и преподавательской работе. Учил военному делу красных курсантов, будущих полковников и генералов Второй мировой войны…

Его расстреляли вместе с женой в 1937 году.

«За что?»

– «А за то!»

И вопрос такой задавать подло…

Их сын Анатолий уже не считался Барклаем-де-Толли, носил фамилию матери (на всякий случай). Двоюродный брат моего отца Анатолий Григорьев (1923 – 1943) должен был попасть в лагерь для малолеток или повторить судьбу своих родителей (по сталинским законам детей «врагов народа» можно было расстреливать с двенадцати лет). Но Толик сбежал из «домзака» НКВД, беспризорничал, воровал, ездил на товарняках из города в город, потому и выжил.

Время было страшное.

И через тридцать лет мама только один раз – и то почему-то полушепотом, – рассказала мне, как в самый пик арестов, в тридцать седьмом, летом, обычно ближе к вечеру, почти каждый день проскакивал по их улице на лошади одинокий милиционер в синих галифе.

Он сидел в седле низко, пригнувшись, зло щелкал коня по крупу сложенной плеткой и кричал на две стороны чуть ли не из под руки:

– «По домам! По домам! По домам! По домам…»

Люди прятались.

Вслед за конником на улицу въезжал грузовик с вооруженными людьми. Грузовиков тогда в городе было не много, десятка полтора на весь Петрозаводск, столицу Карельской Автономной Советской Социалистической Республики.

И начинались аресты.

Вчера из Шураевского дома забрали, сегодня из Сухановского… Потом из Пикалевского, потом у Морозовых, потом у Ямщиковых кого-то взяли…

Люди сидели по домам молча, не теплили свет, не выглядывали из-за задернутых занавесок и загадывали: – «Лишь бы не к нам, лишь бы не к нам… Лишь бы…»

…Забрали и деда моего, Константина Степановича Яковлева, маминого отца (1881 – 1938 гг.).

Дед мой не был ни партийным, ни начальником, никуда не высовывался и правды не искал, – всю жизнь работал слесарем на Александровском (потом, «Онежском тракторном») заводе. Как нынче говорят, – простой работяга.

Правда, он был верующим человеком, церковное пение любил и в свободное время руководил церковным хором при Александро-Невском соборе.

Хоры Бортнянского и Гречанинова большевики приравняли к к/р (контр-революционной) агитации.
Родственникам деда объявили: – «Десять лет без права переписки…»

А на самом деле – убили.

Только через двадцать четыре года, в шестьдесят первом, мама и бабушка получили справку о посмертной реабилитации Константина Степановича и узнали, что деда давным-давно расстреляли. Еще в тридцать восьмом году в Сулажгоре, под Петрозаводском. (А бабушка ждала, все эти годы ждала и надеялась).

Даже могилы от деда не сохранилось: в пятидесятые годы советская власть устроила в Сулажгоре песчаный карьер, и кости моего деда Константина Степановича Яковлева вместе с костями других жертв “воистину народной власти” пережгли способом горячей прессовки на кирпичи.

Помните? – как там Багрицкий восторгался: –

– «Гвозди бы делать из этих людей!

Не было б крепче в мире гвоздей!»

Не знаю, как с гвоздями…

Уж не знаю, – сколько тонн и какого ассортимента гвоздей из истовых большевиков и попутчиков начальнички наковали, куда вколотили, и что ими скрепляли?

…Знаю, что кирпичей из останков невинных людей тайно убитых и тайно зарытых в Сулажгоре коммунисты напекли много.

Много силикатных кирпичей в стенах петрозаводских домов. Каждому кирпичу не поклонишься…

Родители мои поженились рано, в 1938 году, когда отец окончил Сельскохозяйственную академию в г. Пушкино. Они были знакомы с детства, родились в одном году и жили в Петрозаводске на одной улице, (когда-то улица Заводская, дома 19 – 23, сейчас улица Варламова), рядом с Алексанро-Невским собором.

Мама рассказывала, как к ним, молодоженам, в 38-м году приехал Анатолий Барклай-де Толли, – грязный, оборванный подросток, – юркий, быстрый, смелый. Отмылся, поел, нашлась кой-какая одежда для него, из которой мой отец вырос.

На второй день пошли они с мамой в Гостиный двор (который до войны стоял на площади Кирова и был взорван большевиками в 1941 году). Вдруг он исчез на несколько минут, потом появляется и чинно преподносит маме большую коробку шоколадных конфет.

– Толя! Откуда конфеты?

– Тонечка! Простите за опоздание, – это Вам подарок к свадьбе!

Оказывается, Толик стал очень ловким карманником. «Бомбанул клиф». В переводе с фени на нормальный русский – «Украл бумажник».

Мой отец, конечно, отругал его на правах старшего брата, – а мама на всю жизнь запомнила те «ужасно дорогие» конфеты, ценой в её двухмесячную зарплату медсестры. Единственный подарок к свадьбе. Коробку из-под конфет мама сберегла в эвакуации.

Коробка еще лет тридцать служила для моей мамы «сейфом» для семейных фотографий, каких-то желтых листочков с тусклыми карандашными буквами и билетиков от оперных спектаклей.

Я помню её: на крышке сурово скалятся вверх и направо Красноармеец, Краснофлотец и Летчик на фоне золотого барельефа Сталина. И надпись: «Конфеты юбилейные – ХХ лет создания Р-К-К-А».

Краснофлотцу я по малолетней глупости подрисовал черную пиратскую повязку через глаз, – ведь он по морям плавает? Значит – пират! Сообразил я, и был наказан ремнем по седалищу.

Тем коробочка и запомнилась. Потом мама купила альбом для фотографий, и коробка с одноглазым краснофлотцем куда-то пропала.

Беспризорник Анатолий прожил в семье моих родителей недолго, месяца четыре, моему отцу удалось выправить братану паспорт на фамилию «Григорьев». В графе «отец» надо было ставить прочерк или другое отчество.

Посовещались и решили дать отчество по моему отцу: – «Борисович». Хотя «отец» был старше «сына» всего лишь на семь лет.

Мама рассказывала, что она, шутя, по-семейному, иногда ругала Толика «Барклаем».

– Ах ты, Барклай шебутной!

Тогда ей было невдомек, что эта фамилия одна из самых славных в истории России, – ведь пропаганда воспевала имена, которые мы через семьдесят лет не помним и не знаем.

Кто тогда стоял в первых рядах расстрельщиков, палачей и доносчиков? Гордятся ли их сыновья и внуки доносами отцов и дедов?

Где их потомки? Кресла высокие занимают и речи по «ящику» произносят? Или места на шконке делят и на сокамерников пальцы веером топорщат?

Газеты той поры даже сейчас на спецхране…

Интересно, кого из нынешних, кто сейчас на плаву и на верху, наши потомки через семьдесят лет вспомнят добрым словом, и вообще, – вспомнят?

В 1939 году отца взяли в армию, пять лет он служил на Дальнем Востоке, под Благовещенском. В тех же местах, где отличился когда-то его отец-таможенник. Сталин всю войну опасался нападения японцев. И потому в действующую, на фронт, отпускали только тех офицеров Особой Дальневосточной Армии, у кого ближайший родственник в бою погиб.

В 1943 под Курском пал смертью храбрых младший лейтенант Анатолий Григорьев, последний в роду Барклаев. Только тогда мой будущий отец, старший лейтенант Борис Николаевич Салтуп, смог по рапорту попасть на фронт.

«Прошу предоставить мне возможность отомстить за гибель двоюродного брата», – и так далее, как положено в казенных рапортах.

Воевал отец в Восточной Пруссии, в 44-м был тяжело ранен (правая рука до конца жизни осталась полускрюченной), награжден боевыми орденами и медалями, служил до 1949 года, – судьба как у сотен тысяч и миллионов его сверстников…

В семидесятых годах я учился в Питере, тогда еще «Ленинграде», чтоб доехать до общаги в студгородок, надо было делать пересадку у Казанского собора. Первые годы в Питере друзей у меня не было, родственные визиты, чаепития и расспросы я не люблю. Город большой, холеный и холодный. Мне, провинциалу, иногда было тоскливо. И я любил посидеть на заснеженной скамейке у фонтана перед собором, спиной к «бронзовому дядьке» Михаилу Богдановичу. По официальным документам, – «Михаилу Андреасу». Барклай-де-Толли происходил из семьи шотландских дворян, перебравшихся в Ригу еще в 17 веке, отчество у них не практиковалось. Приятно было покурить, пивка попить, подумать обо всем без суеты, – ощутить спиной и затылком нечто незыблемое и честное.

Их там два бронзовых тезки до сих пор стоят: Михаил Илларионович Кутузов и Михаил Богданович Барклай-де-Толли. «Светлейшие» князья, не наследственные, – славу и титул оба заслужили талантом, отвагою и верностью, а не от удачливых отцов унаследовали. Михаил Богданович с пятнадцати лет армейскую лямку тянул, а не в лейб-гвардии на придворных балах выплясывал, – посмотрите его послужной список!

В 1932 году «старорежимные» памятники должны были пойти на переплавку. Даже «Медного Всадника» коммунисты хотели пустить на гильзы для Мировой Революции. Каким то чудом удалось отстоять двух императоров (Петра 1 и Николая 1) и трех светлейших князей (Суворова, Кутузова и Барклая-де-Толли), а «Александра 2-го Миротворца» (работы Паоло Трубецкого) больше полувека русские люди прятали во внутреннем дворе Русского Музея, куда ни посетители, ни обкомовцы не заглядывали.

По всем законам истории и генеалогии Генерал-фельдмаршалу, военному министру, графу и светлейшему князю Михаилу Богдановичу Барклаю-де-Толли я не родственник, даже не седьмая вода на киселе, – но! – отдавший жизнь за Отечество его далекий прямой потомок, Анатолий Сергеевич Барклай-де-Толли (мой двоюродный навечно двадцатилетний дядька), и я, – под одним отчеством… Слова «отчество» и «Отечество» не даром из одного корня растут!

С этим отчеством Анатолий Борисович Григорьев выжил в тридцать восьмом и погиб в сорок третьем, а я, вот, до сих пор живу и помню.

Читайте другие конкурсные рассказы:

Грозный, война, свадьба

Семья Фирсовых

Хроника украденного поцелуя

Мои бабушка и дедушка

Время, повремени!

У меня дома живет ангел

Ванечка. История одной петрозаводской семьи

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир — это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность нести слово о Христе, о православии, о смысле и жизни, о семье и обществе.

Похожие статьи
Когда доктор Лиза говорила, не возникало и тени сомнений, что она права

Нет ощущения потери, она всегда со мной – о Докторе Лизе вспоминает директор фонда «Со-единение»

Тайный вред: как усыновленные в России ищут свое прошлое

Закон защищает тайну усыновления, но возводит в приемной семье стену недоверия

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: