Константин Скурат: Лицемерие пользы никогда не принесет

Константин Ефимович Скурат, заслуженный профессор Московской духовной академии, преподает в ней более полувека. В интервью "Правмиру" он рассказывает о своем военном детстве, о том, каково это было — верить в советское время.
Константин Скурат: Лицемерие пользы никогда не принесет

Церковь и советская власть

Советская власть старалась всеми мерами уничтожить Церковь, а мы, верующие, противостояли молитвой, смирением, любовью. Больше мы ничего не могли сделать. Только в этом и было противостояние.

Хотя Церковь Божия — это Царство не от мира сего, но оно существует в этом мире. Тогда в мире Церковь не имела ничего, а в руках советов была власть.

Власть жесткая, особенно не подымешь голос. А если ты будешь кричать или слишком проявлять активность, то тебе быстро найдут место. Хотя это «место» очень быстро находилось и для тех, кто никоим образом с властью бороться не собирался, а просто жил своей обычной жизнью.

Мало того, были «стукачи», которые подслушивали, доносили, а иногда и вовсе клеветали. Господствовал организованный атеистический контроль. Поэтому когда приходилось общаться с приезжавшими из-за рубежа, им говорили, что у нас свобода, и тот, кто говорил правду, мгновенно исчезал, порой навсегда: был человек — и нет человека.

Причем никто ничего не знал, не ведал, что происходит. Например, на моей родине, в Белоруссии, я знал трех священников. Очень активные, прекрасные люди, образованные, обладающие проповедническим даром. Я как раз учился в семинарии. Приезжаю после окончания второго курса домой, а мне говорят: «Всех троих взяли». За что, почему? Никто ничего не знает.

Все это было таинственно, непонятно, и мы по-настоящему и не ведали, что происходит. Даже, если хотите, думали, что они в чем-то виновны. Ведь иначе как это можно: ни с того, ни с сего людей арестовать и отправить в лагерь лет на десять?

отец К.Е. Скурата — Ефим Устинович Скурат

отец К.Е. Скурата — Ефим Устинович Скурат

Судьба у этих трех арестованных священников была разная и очень, я бы сказал, поучительная.

Одного из них я меньше знал, он был из села Гнездилова, которое находилось подальше от моего родного села. Второй батюшка был из нашего прихода, я его прекрасно знал, потому что ходил в этот храм Божий, пел там, прислуживал. Хорошо знал его семью. А третий — наш благочинный, отец Михаил Кузьменко. Он оставался верен Богу и себе до конца своих дней.

Спустя некое время после исчезновения священников мы узнали, что они, якобы, участвовали в какой-то группе, которая всю свою жизнь посвятила одной цели: уничтожить Сталина — того самого «отца народов», которого они не видели ни разу в жизни ни живого, ни мертвого. Это же надо придумать, что священники в далекой Западной Белоруссии все свои силы направили только на то, чтобы посягнуть на бесценную жизнь нашего вождя. Но именно так звучало обвинение. И всем им дали по десять лет — мне так говорили.

Один из этих священников в лагере скончался, и поэтому о его судьбе практически ничего нам неизвестно. Второй, отсидев десять лет от звонка до звонка, вернулся домой окончательно сломленным.

Я его очень любил, и он ко мне относился хорошо, потому мне хотелось ему как-то помочь, восставить человека, чтобы он вернулся к служению. Но ничего у меня не получилось. Хотя батюшка сначала загорелся, но потом убоялся. И даже, как мне опять-таки рассказывали, боялся ходить в церковь. Он столько перенес в лагерях горя, страданий, и так страшился вновь оказаться там, что был не в состоянии снова прийти в храм Божий.

Я думаю, конечно, дома он молился, потому что не допускаю мысли, чтобы он совсем забыл Бога, но к храму даже боялся приблизиться. То есть, сломлен был окончательно.

Когда после его возвращения домой мы беседовали, я спрашивал: «Батюшка, ну скажите мне хотя бы об одном таком приеме, который там применяли, когда вас допрашивали?» Он долго вообще ничего не говорил.

Но как-то мы разговорились, и у него вырвалось: «Представьте себе такую вещь: вот берется четырехугольная табуреточка, тебя сажают на маленький уголок и задают вопросы. Причем сами следователи меняются, они не выдерживают, устают, даже сидя в кресле, поскольку длится этот допрос почти бесконечно. „Где ты участвовал? Что ты делал? Кто сообщники? Подпиши вот эти документы“ От напряжения человек очень быстро терял сознание». А потом батюшка предложил мне: «Вы попробуйте на такой уголочек сядьте, посидите. И увидите, какие появляются страшные боли».

Я попробовал. Это ужасно. Я бы там не просидел бы и несколько минут. А они сидели часами. Теряли сознание, падали. Их обливали ледяной водой, вновь заставляли сесть — и снова, до тех пор, пока ты не подпишешь то, что следователям было нужно.

Рассказав все это мне, священник испугался и много раз просил никому не говорить об услышанном: «Если об этом узнают, то мне будет очень плохо».

Мама К.Е. Скурата — Татьяна Самуиловна Скурат

Мама К.Е. Скурата — Татьяна Самуиловна Скурат

Третий священник, наш благочинный, отец Михаил Кузьменко — великолепный, образованнейший человек, выпускник богословского факультета Варшавского университета. Судя по всему, обучение там было поставлено очень хорошо, потому что окончившие этот факультет люди выходили хорошо подготовленными к служению.

Отец Михаил был прекрасным проповедником. Он сыграл в моей жизни немалую роль, потому что от него зависело направление меня в семинарию. Поскольку он был благочинным нашего округа, то мне следовало после всех предварительных инстанций все документы принести к нему, и он со мной должен был побеседовать, узнать, кто я и на что способен, потому что тогда при поступлении многое зависело от рекомендации.

Благочинный со мной довольно долго беседовал. Для меня эта беседа была настоящей встречей сына с отцом. Она на меня произвела такое глубокое впечатление, что я даже до сих пор, когда вспоминаю о ней, думаю: какие же все-таки у нас были — и есть — хорошие люди. Без этого Церковь никогда не существовала и не будет существовать.

Потом, когда я уже учился в семинарии, приезжал и посещал его приход, особенно в праздничные дни. Я читал в храме, где он служил, пел, меня приглашали за трапезу, вместе со всем духовенством и с родными священника. И всегда любовался батюшкой, настолько он был добрый.

Помню, как приезжал его сын. Он был каким-то чиновником в советском аппарате. В памяти осталось, как он говорил: «Папа, если бы ты знал, как мне мешает мое происхождение!» В ответ отец Михаил ласково погладил по головке своего взрослого сына. Было очень приятно это наблюдать со стороны.

Вообще он обладал широкими познаниям, а самое главное — глубокой, настоящей любовью к человеку.

И вот ему тоже дали десять лет. По тому же обвинению, что было предъявлено и первым двум священникам. Ведь они шли по одному делу, как группа, замышлявшая преступление.

Апрель 1959 г. С Марией Константиновной Скурат

Апрель 1959 г. С Марией Константиновной Скурат

Отсидев десять лет, священник вернулся, приступил к своему служению. И как мне рассказывали, защитил кандидатскую работу в Ленинградской духовной академии, и был назначен на приход, где продолжал свое служение, и там, на этом приходе, скончался. Но пока у меня нет документальных подтверждений тому, что он защитил кандидатскую диссертацию. На мой «запрос» из Санкт-Петербургской Духовной Академии ответили: «В списках нет».

Вызов «неизвестно куда»

Это скорбное воспоминание.

После поступления в Семинарию очень скоро стали нас одного за другим вызывать — куда, зачем — никто ничего не говорил, соблюдалось какое-то могильное молчание. Уходили по вызову рано утром, а возвращались поздним вечером. Возвращались в страшном состоянии — уставшие, измученные, как будто за один день постаревшие на несколько лет, с изменившимися лицами (казалось, что появились первые морщинки).

Менялось и поведение студентов — как-то замыкались, уходили в себя; пропадала у них прежняя живость, шутки, даже улыбки. Что происходило — оставалось тайной. Постепенно мы стали догадываться, но от этого становилось ещё страшнее. Тем не менее, я не помню случая, чтобы кто то, побывав «неизвестно где», бежал из Семинарии… Меня, слава Богу, не вызывали.

Вызовами дело не ограничилось. Видимо, решено было провести более тщательный и тотальный допрос — «люди в штатском» прибыли к нам сами. Для них были отведены большие аудитории. Теперь и меня не миновала чаша. Вызвали. Захожу и вижу сидящего, развалившись, за столом, на котором куча бумаг.

Взглянув на меня, он саркастически улыбнулся, перелистал дело, снова взглянул. Я продолжал молча стоять. Не помню точно, что он меня спрашивал. Кажется, задал самые трафаретные вопросы: кто направил в Семинарию, верую ли я, есть ли родственники за границей.

Атмосфера была настолько тяжёлой, что я вышел оттуда побледневший, с дрожащими ногами, хотя за мной была лишь одна так называемая «вина», что я жил с 1941 г. до 1944 г. на оккупированной территории, и родной брат Иван был увезён на работу в Германию. Тогда и это считалось преступлением. (!)

(Из книги К. Е. Скурата «Воспоминания. Труды по патрологии»)

Вызов «известно куда»

К сожалению, и в Московской Духовной Академии было нечто подобное с «вызовами», как и в Минской Духовной Семинарии, но проводилось оно более профессионально: вызывали якобы в военкомат по делам призыва в Армию, а там и определяли «способности» человека. О цели этих вызовов сегодня — в свободной России — знают все. О них говорят сами пострадавшие.

Меня, слава Богу, и здесь не вызывали во время учёбы. А потом? Потом да, вызывали, но я решительно отказался от всего, что мне предлагали, и не убоялся угроз. Верю, что устоял я по действию молитв моих близких — по милости Божией. Слава Богу! Гордиться и хвалиться здесь нечем — стоять твёрдо в Святом Православии — это обязанность, долг, это наше призвание. Устоял — благодари Бога, не устоял — значит, не выдержал искушения, страха времени, а это грех падения — кайся, исправляйся и не твори ничего подобного.

(Из книги К. Е. Скурата «Воспоминания. Труды по патрологии»)

Под страхом расстрела: днем немцы, ночью — партизаны

Главным впечатлением от войны у меня сохранилось знание, что война — это страшнейшее явление в нашей жизни. Все остальное существующее на земле даже нельзя сравнить с ней. Расстояние — как от неба до земли. Это зло страшнейшее, это горе, страдания, причем не у одного человека, а всего народа.

С войной приходит голод. До сих пор помню вкус всей травки, которая растет у нас вдоль речки. И травка — это еще хорошо, а то и вообще ничего не было. Собирали картошку многолетней давности, которая оставалась на полях, ели ее вместе с песком.

Я был на оккупированной территории и на передовой, но не с автоматом в руках. Когда немцы отступали, мы всем селом ушли в болото. А орудийный бой шел как раз через нас, потому что ни одни не могли в болото въехать, ни другие.

Наступали немцы парадно: с пением, махали «ручками», торжественно, улыбаясь. А отступали совсем другие — узнать их было невозможно: злые, свирепые, жестокие. Попадаться на глаза им было очень опасно.

Во время оккупации, когда у нас было двоевластие — уже активно действовало партизанское движение — мы даже не знали, кто лучше, немцы или партизаны. Потому что и одни, и другие нам грозили только одним: «Расстреляем, расстреляем!» Хотя мы не служили ни тем, ни другим.

19 декабря 2004 года. Благословение Святейшего Патриарха Алексия II в Богоявленском Елоховском кафедральном соборе

19 декабря 2004 года. Благословение Святейшего Патриарха Алексия II в Богоявленском Елоховском кафедральном соборе

Мы жили в сельской местности, мы знали свой труд. В конце концов, сельский житель о чем думает? О том, чтобы спокойно работать, возделывать свою земельку, спокойно собирать урожай, спокойно сходить в храм Божий, помолиться, отдохнуть душой, вот что ему нужно. А когда к тебе приходят и говорят: «Если будешь сотрудничать с партизанами (с немцами) — расстреляем!» — ты постоянно живешь в страшном напряжении. Тяжело это было.

Война приучила меня к терпению. К тому, что надо быть готовым к любым обстоятельствам, которые могут происходить в жизни. А труднее того, что происходит во время войны, на земле, вероятно, и не бывает, потому что тогда рушится абсолютно все.

И ты каждый день живешь под страхом смерти. Если тебя партизаны пожалеют, так немцы придут, расстреляют. То есть ни днем, ни ночью не было никакого покоя, особенно последние (1943 — 1944) годы оккупации, когда немцы стали терпеть поражение и начали отступать. Они уже в каждом видели врага, видели партизана и могли расстрелять, безо всякого суда.

Закрытая школа

«Невольно я вспомнил сейчас военный 1942 год. Первого сентября этого года я пошёл в школу, чтобы продолжить обучение. Прихожу, двери все открыты, никого нет. Обошёл все классы — ни души. Сел за стол и жду. Слышу шаги, открывается дверь — и на пороге появляется старушка с ключами в руке. „Ты зачем пришёл, сынок, учиться?“ — спросила она. „Да“, — ответил я. „Занятий не будет, я пришла запереть дверь“. Тут я всё понял. Собрал свой небогатый школьный скарб, заплакал и ушёл. Растроганная старушка пыталась было меня успокоить, но от этого я ещё сильнее заплакал… И, тем не менее, я продолжал учиться самостоятельно.

Осенью 1943 г., когда оккупационные власти сожгли наше село, из пожара я вынес и взял с собой только книги. (Какая же была досада потерять потом их — кто-то взял и „зачитал“).

Желание учиться и привычка работать самостоятельно очень и очень пригодились мне при подготовке к поступлению в Духовную Семинарию. Работая в поле, я распевал гласы, учил тропари, историю двунадесятых праздников, Священную Историю. Молитвы мне не надо было учить, т. к. я их знал, ибо рос в православной семье. А церковнославянский язык тем более, ибо я часто читал в храме часы, Апостол, молитвы перед святым Причащением и после».

(Из книги К. Е. Скурата «Воспоминания. Труды по патрологии»)

Май 2006. С супругой Марией Константиновной Скурат

Май 2006. С супругой Марией Константиновной Скурат

Троице-Сергиева Лавра и Московская духовная академия

В Троице-Сергиевой Лавре я оказался, когда приехал поступать в Духовную академию. Сразу же она оказала на меня незабываемое впечатление. Я зашел в храм во время молитвы и, стоя там, подумал: «Я отсюда никуда не уйду. Буду проситься, чтобы меня здесь оставили. Если не поступлю, попрошу, чтобы мне дали метлу, буду подметать дорожки Лавры».

Об инспекторе Академии Николае Петровиче Доктусове я вспоминаю с самыми теплыми чувствами. Инспектор, как правило, встречался со всеми абитуриентами и вел предварительную беседу или во время экзамена, или перед экзаменом. Я, конечно, тогда, может, и не придавал этому значения, только потом уже понял, что проводилось своего рода испытание личности — инспектор смотрел, что каждый из нас представлял собой.

Помню, как зашел в кабинет к этому пожилому человеку (потом он преподавал у нас Священное Писание Нового Завета, и мы поняли насколько этот человек высокоинтеллектуальный и высокого духовного устроения).

Началась беседа, во время которой Николай Петрович среди других вопросов задал мне такой, самый обычный. «Скажите, пожалуйста, какие предметы вы будете сдавать?» А нам нужно было пять предметов сдавать, и я готовился целое лето, не отрываясь от учебников. Я стал называть — четыре назвал, пятый — забыл совершенно. Вылетело из головы! Он на меня посмотрел, улыбнулся: «Ну, ладно, — говорит, — идите».

Хотя и сегодня могу назвать предметы, которые мы сдавали: Священное Писание Нового Завета, Догматическое богословие и Общая Церковная история — три очень основательных предмета, которые мы сдавали устно. Потом два предмета письменно — это Основное богословие и Проповедь. Я даже до сих пор помню тему по Основному богословию — «Внутренние и внешние признаки Божественного Откровения». К счастью, это сочинение у меня сохранилось. Хочу его, как память, опубликовать.

 1 октября 1970 года. После защиты магистерской диссертации с официальными оппонентами — проф. М.А. Старокадомским и игуменом Марком (Лозинским) в Церковно-археологическом Кабинете МДА

1 октября 1970 года. После защиты магистерской диссертации с официальными оппонентами — проф. М.А. Старокадомским и игуменом Марком (Лозинским) в Церковно-археологическом Кабинете МДА

Могу даже похвастаться, что во время вступительных экзаменов я занял первое место, хотя среди абитуриентов были солидные, интересные люди. Когда я туда приехал, поначалу думал: «Куда мне с сельским белорусским строем и устроением лезть, когда здесь такие великие люди — подготовленные, серьезные, интересные, хорошо одетые». А я приехал в суконном френче. Другого ничего не было.

Это сейчас люди забыли, что значила война и послевоенное время. Тогда я не знал, например, на какие средства доехать домой — у меня не было денег вообще и некому было мне их дать.

В Духовной академии: Надо не читать, а учить

Профессор Николай Иванович Муравьёв (1891–1965) преподавал Историю Древней Церкви. Читал спокойно, спрашивал строго. Во время занятий обычным был такой диалог профессора со студентом:

— Вы читали?

— Читал, Николай Иванович, читал.

— Нужно не читать, а учить.

И ставил двойку, которую исправить было нелегко.

(Из книги К. Е. Скурата «Воспоминания. Труды по патрологии»)

Учеба в семинарии и гильза от немецкого снаряда

Современный — сегодняшний студент, вероятно, думает, что на столах стояли лампы, с потолков свешивались люстры. Было всё иначе — сами воспитанники готовили дома «коптилки», привозили их в Семинарию, заливали керосином и зажигали. Но света они дают мало, а заниматься возле них приходилось долго — и мы вынуждены были заняться их усовершенствованием.

Один из моих одноклассников ухитрился сделать коптилку из гильзы трофейного снаряда — гильза была сплющена и в неё вставлен широченный фитиль. Коптилка эта уподоблялась факелу и собирала вокруг себя целую группу ищущих знаний.

Я не в состоянии был так изощриться, но тоже усовершенствовал свой светильник — достал немецкую гранату с деревянной длинной ручкой, ручку отбросил, тол удалил, а в самом железном корпусе сделал четыре дырки, в которые вставил четыре трубочки, а в них втянул фитили. Свет увеличился в четыре раза!

(Из книги К. Е. Скурата «Воспоминания. Труды по патрологии»)

Урок от студентов

Студенты дали мне очень хороший урок: не выходить из себя. Именно благодаря им я этому научился.

3 июня 1999 года. Архимандрит Кирилл (Павлов) с однокурсниками поздравляют К.Е. Скурата с Днём Ангела

3 июня 1999 года. Архимандрит Кирилл (Павлов) с однокурсниками поздравляют К.Е. Скурата с Днём Ангела

Иногда они доводят до такого состояния, что срываешься, а потом чувствуешь, насколько это некрасиво, неправильно, и как твоя вспышка может сказаться отрицательно на всех остальных. И вместе с тем, по-настоящему осознаешь, что ты, имея власть, вышел победителем, но все-таки нравственно побежден. Когда человек терпит нравственное поражение, ноль — цена его победе силой.

Я имею такую привычку: спрашиваю студента и сразу называю оценку, которую ставлю. Это я вывел из школьных уроков, от преподавательницы по математике. Когда объявляю отметку «тройка», студент начинает — правда, редко — протестовать и говорить о том, что это неправильно и что-то в этом роде. А когда человек высказывает такие вещи, то, естественно, хочется его поставить на место. Раньше я, как говорится, применял власть, ставя их на место. А потом увидел, что даже здесь надо действовать терпеливо и с любовью.

Когда я начал таким образом поступать, ситуация изменилась — я всегда выходил победителем. И сейчас, когда я с кем-то встречаюсь из молодых преподавателей, я стараюсь ему сказать: «Терпи всегда. Ни в коем случае не выходи из себя. Если ты вышел из себя, то ты проиграл».

Вот не так давно ставлю отметку студенту, и он сразу: «Я против!» Вернулся к своей парте, какую-то свою книжку взял, и — на выход. Я говорю: «Знаете, вы напрасно уходите, у нас еще урок продолжается, будем материал интересный рассматривать». Он только взглянул на меня и вышел.

Потом проходит минут пять, он, видимо, немножко остыл, открывается дверь, тихонько входит. «Вот, хорошо, — говорю, — что вы вернулись. Как раз мы закончили опрос, будем разговаривать дальше». Он, понурив голову, прошел, сел на место, потом посидел-посидел некоторое время, подходит: «Константин Ефимович, разрешите мне выйти?» Я говорю: «Пожалуйста, выходите». То есть уже попросил разрешения.

На следующий день выхожу из аудитории, смотрю, кто-то за мной бежит. Только в коридор вошел, он: «Константин Ефимович, простите меня, я был неправ». Я ему протянул руку, пожал. Всё, с Богом.

В Алтаре Покровского Академического храма в день Покрова Божией Матери 14.10.2010

В алтаре Покровского Академического храма в день Покрова Божией Матери 14.10.2010

А если бы я начал доказывать, вспылил, ответил бы тем же, было бы со стороны и смешно смотреть, и некрасиво, и действие было бы совершенно другого порядка.

Поэтому студенты нас очень многому учат. Тем более, если что-то такое возникает, с их точки зрения, критическое, то начинаешь особенно задумываться над тем, что есть какие-то огрехи у тебя, и надо их непременно исправлять. Иначе на кого же я буду похож, если буду говорить прекрасные слова, а после них покажу себя в совершенно другом виде. Получится настоящее лицемерие.

А лицемерие никогда пользы не приносило, никогда действия доброго не оказывало. Наоборот, приносило только вред.

Доктор церковной истории, магистр богословия Константин Ефимович Скурат родился 1 сентября 1929 г.

Окончил Минскую духовную семинарию в 1951 г., Московскую православную духовную академию в 1955 г. со степенью кандидата богословия.

Преподаватель Катехизиса, Истории Русской Церкви, Общей церковной истории, Догматического богословия, Греческого языка, Патрологии и Истории Древней Церкви с 1955 г.

Удостоен учёного звания магистра богословия в 1970 г., доктора церковной истории – в 1978 г.

С марта 1976 г. – член Комиссии Священного Синода по вопросам христианского единства. С 1994 г. – член Синодальной богословской комиссии. С 1989 г. входит в Комиссиию по изучению материалов о репрессированных в советский период духовных лицах и мирянах Русской Православной Церкви.

Заслуженный профессор МДА, в настоящее время преподаёт Катехизис в семинарии и Патрологию в академии.

Благодарим издательство “Алавастр” за помощь в подготовке материала.

Подготовила Оксана Головко

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Мусульмане притесняют христиан в мигрантских городках в Германии

Около трети мигрантов заявили, что получали угрозы расправы от мусульман, также проживающих в лагерях. 37% заявили,…

Почему я не ходил с “Бессмертным полком”

Мы живем так, будто наши мертвые умерли. А они живы