Кошмары кончаются – такого знания у ребенка нет

|
«Один мой известный коллега часто повторяет: “Педагогика – это искусство дистанции”. Верно отражает суть нашей работы. К тому же это ведь творческая профессия. У нас могут быть и творческие удачи, и провалы. Всегда велик риск. И твой провал – это не просто тебя освистали. Тут другая цена риска. С одной стороны, мы художники, с другой – рискуем, как врачи. Такова наша профессия». Преподаватель Филипповской школы Лариса Артемова – о том, почему учитель может быть смертельно опасен и что мешает подросткам сказать «нет».

Хорошее воспитание мешает сказать «нет»

– Для вас, как для учителя, мучительна эта ситуация?

– Эта ситуация, думаю, для многих мучительна, потому что страшно идти в класс – всплывает в памяти всё, что ты когда-то делал не так. И страшно подходить к детям, и хочется, чтобы Суд Божий именно над тобой уже был побыстрее. И говорить на эту тему очень страшно.

Лариса Артемова

Лариса Артемова

– Лариса Марселовна, часто учитель и ученики сближаются, начинают дружить. Где найти эту тонкую грань, хороша ли такая дружба?

– Это каждый раз ответственность учителя. Конечно, есть вещи, которые нельзя переступать. Но, в любом случае, это каждодневный риск. Я знаю и детей из 57 школы, и некоторых учителей (они все очень хорошие, очень яркие) – и понимаю, насколько им тяжело сейчас. Вообще, если бы можно было решить это всё тогда, давно, внутри школы – конечно, это было бы куда более бережно.

– Может ли сам ребенок почувствовать нарушение этих тонких границ?

– Нет. Ребенок вообще не может этого понять и почувствовать. И он вообще не может нести за это ответственность, я в этом уверена. Ни в какой степени.

– Почему, вы считаете, так получилось, что дети в 57 школе оказались не готовы к тем вещам, которые там происходили? С ними мало говорили об истинных и ложных ценностях и о том, что же такое человеческие взаимоотношения?

– Я не знаю. Я, правда, не знаю, я думаю об этом всё время… Возможно, имеет значение то, что эти дети хорошо воспитаны. Возможно, излишне хорошее воспитание мешает защитить себя. Сказать «нет». Умение сказать «нет» не просто взрослому – но взрослому авторитетному, умному.

Кроме того, на ребенка вообще нельзя возлагать ответственность за происходящее в такой ситуации. Они имеют право вообще ничего не понимать. Они имеют право полностью полагаться на ту свою надежду, что школа – это абсолютно безопасное место. Более того, они имеют право молчать об этом, потому что имеют право быть добрыми до святости. И всё простить.

Почитайте «Поджигатель» Фолкнера. В этом-то и полнота нашей ответственности. Что касается учителя – возможно, в подобной ситуации лучше работать не историком в школе, а в архивах, среди взрослых коллег… Чтобы не быть рядом с подростками, для которых всё впервые. А иметь дело с тем, кто рискует так же, как и ты. И осознает это. Но, может, в таких историях первопричина – сомнительная власть в твоих руках и идея, что можно кого-то гарантированно осчастливить собственным глубоким содержанием.

Кошмар кончится – такого знания у ребенка нет

– Жертвы происходящего в школе годами носили это знание в себе, никому не рассказывая. Почему? Получается, рядом не оказалось взрослого, кому бы они могли довериться?

– Может быть, могла бы помочь семья, кажется, это первое место, куда ребенок должен приходить с такими своими бедами. Но эти девушки были уже достаточно взрослыми. В этом возрасте уже появляется дистанция между ними и родителями. Думаю, еще они очень любили свою школу. Это понятно. Для учеников это естественно.

Сейчас-то мне кажется очевидным, что важнее, гораздо важнее семья, ты сам, чем школа и образование. Мы учимся всю жизнь, а не только 11 школьных лет. И считать, что ради совершенства интеллекта ребенка нужно подвергать опасности его личность, – нельзя, конечно. Не впрок пойдет такое образование, когда у человека всё перекорежено внутри. Но дети школу как семью ощущали. Дети вообще именно так ощущают хорошую школу. Вот это и хорошо, и лишает свободы, и рождает уязвимость.

Но я понимаю, что вообще всегда так: кто-то вспоминает школу как счастливейшее место в жизни, а кому-то тошно думать о своих школьных годах. В любом случае это драматичное время для человека. Потому что всё впервые. И ты не знаешь, что это пройдет. Что кошмар, появившийся в жизни, когда-то закончится, – такого знания у ребенка нет. Вот почему столь часты суицидальные проявления в подростковом возрасте.

Трудно убедить подростка, что он – ценность. Если человек ощущает самого себя ценным и понимает, что нельзя дать кому-то его разрушить, может быть, он сможет устоять в подобной ситуации или выйти из нее.

И еще: слово «жертва» очень неподходящее. И на учениках не должно повиснуть чувство вины за случившееся и идея, что это – навсегда. Это-то мы можем сделать. Со взрослым случился кошмар. А подростку хорошо бы верить, что с ним будет случаться то, чего он действительно хочет, о чем он мечтает. Нужно, чтобы дети верили, что с ними обязательно случится всё только хорошее.

Фото: ria.ru

Фото: ria.ru

– Вам не кажется, что теряется влюбленность и возвышенность первых робких чувств наших детей?

– Невозможно решить проблему отношений взрослого и подростка в этой опасной сфере, о которой все сейчас говорят, не проявив уважения к романтическим чувствам самих подростков. Я с этим сталкиваюсь везде. Если 15-16-летние юноша и девушка в школе откровенно проявляют симпатию друг к другу, видно, что у них романтические чувства, часто взрослые крайне неделикатны. В школе обязательно найдется определенное количество взрослых, которые начнут это комментировать, обсуждать, начнут что-то предпринимать. Или шутить. Что ничем не лучше.

Надо поверить, что, возможно, это первое чувство – навсегда. Если у нас не получилось – может, у них получится. Может, они будут лучше нас. А то мальчику сразу начинают говорить «тебе рано жениться». Девочке – «тебе рано замуж». Помешает учиться. Не получишь профессию. А что на самом деле им предлагается, когда такое произносится? Что «не рано»? Нельзя заранее предполагать заведомо временные отношения. Может не сложиться, но начинать отношения как заведомо временные – это разрушительно. И убеждать, что это «гормоны» и «пройдет» – разрушительно.

Гормоны всегда есть. Но есть сердце, и его голос детям слышнее. И еще разрушительно всё, что надо прятать, как будто ты украл что-то. Я вообще за ранние браки. Потому что не вижу другого способа объяснить людям, что с отношениями молодых людей надо считаться. Но, честно говоря, у меня очень мало единомышленников.

– Но, наверное, не избежать разговора с подростком об этой новой для него сфере жизни. Кто должен говорить с ребенком о таких вещах? Учитель? Родители?

– Я думаю, что в семье лучше говорить. Но вообще нельзя назначить человека, который бы рассказал, что такое любовь. Тем более о телесной стороне любви… Кто сможет, тот и говорит… Мы говорим, и литература… Но это как раз та сфера, в которой опыт – не «в плюс». Как-то детям надо сообщить, что это прекрасно – что нет опыта. Они юные, чистые. Опыт – это ведь расставания, а часто – и предательства…

Учитель может быть смертельно опасен

– Вы отмечаете, что дети испытывают унижение в школах, и в итоге у них нет светлого образа перед глазами по отношению друг к другу? Девочки не видят в мальчиках рыцарей и принцев. Вы видите тут прямую зависимость?

– Девочки не видят в мальчиках мужчин, не могут разглядеть. Школа в любом случае место достаточно репрессивное, как бы мы ни хотели, чтобы было по-другому. И на мальчиков это влияет прежде всего. Пока они находятся в ощущении, что у них нет поля для принятия решений, когда нет ситуации, чтобы их увидели в их сильных проявлениях и не увидели в моменты, когда они беспомощны.

А ведь взрослый априори сильнее – физически, социально, эмоционально и интеллектуально, за счет своего опыта или статуса. Вообще властных соблазнов у нас, у взрослых, у учителя тем более, очень много. Искушение применить власть очень трудно преодолевается. А поскольку это происходит на глазах у противоположного пола, это очень трудно потом забыть.

В этом есть серьезная проблема для подростков. Мне кажется, что какие-то вещи школа могла бы сделать, чтобы смягчить такие моменты. Понимаете, в дуэли Печорина с Грушницким или Онегина с Ленским всегда выиграют Печорин и Онегин. Потому что у них сердце остыло. Они более хладнокровны. Печорин и Онегин – это мы, взрослые.

Наш опыт вообще нас не особенно украшает – пока он нами не переосмыслен, но это уже другой этап нашей жизни. Поэтому оказаться на одном поле с подростком для учителя или учительницы – вот в такой «дуэли» – это нечестно. Это значит – заведомо обречь ребенка на поражение. Те ошибки, которые дети могут совершить по отношению друг к другу, любые – это не идет ни в какое сравнение с тем, когда мы вторгаемся на их территорию со своим опытом. Мой преподавательский опыт говорит о том, что дети по определению чище и лучше нас. И в своем умении ошибаться и прощать тоже.

– Когда и как учитель должен увидеть, что он совершает это вторжение? Что он не на своем поле?

– Я почти всю жизнь работала с подростками. Но три года назад перестала с ними работать. В моей жизни возникла такая ситуация, когда я поняла, что мы с моим классом слишком близко подошли друг другу – и уже не можем друг друга не ранить. И я перешла к маленьким детям, взяла первый класс, чтобы иначе выстраивать отношения.

Я вообще работаю на близкой дистанции с детьми. И чувствую поэтому, что в тот момент, когда ты чуть ошибся – надо уходить сразу. Даже когда ты расхлебываешь ошибки других, проблемы системы, ты можешь попасть в ситуацию, когда сложно остаться учителем. У ребенка должно оставаться ощущение чего-то незыблемого, того, что нельзя расшатывать. Иначе им просто становится страшно.

Один мой известный коллега часто повторяет: «Педагогика – это искусство дистанции». Верно отражает суть нашей работы. К тому же это ведь творческая профессия. У нас могут быть и творческие удачи, и провалы. Всегда велик риск. И твой провал – это не просто тебя освистали. Тут другая цена риска. С одной стороны, мы художники, с другой – рискуем, как врачи. Такова наша профессия.

Я думаю, что многие учителя осознают, идя каждый день в школу, что у них есть шанс что-то в детях разрушить или же возможность сообщить им что-то ценное – это, в лучшем случае, равные шансы. А ведь когда мы орем на детей и пугаем их – мы наносим им травму, и я совсем не уверена, что это чем-то отличается в смысле тяжести греха. Травма остается на всю жизнь. Это всё равно, что ты сел за руль огромной фуры. И ты можешь быть смертельно опасен.

Фото: Лента.ру

Фото: Лента.ру

– Вы говорите о зачастую унизительном отношении к мальчикам – что роняет их авторитет в глазах девочек. Но точно так же теряется и возвышенное отношение к девочкам во многих школьных ситуациях – взять те же уроки физкультуры, на которых девочки часто ощущают себя неловко. Как вы оцениваете эту ситуацию?

Безусловно. Это работает в обе стороны. Нужно думать о том, чтобы наши дети видели друг друга в самом высоком проявлении. И чтобы там, где они уязвимы, они бы не оказывались на глазах друг у друга. Вообще роль учителя физкультуры в подростковых переживаниях крайне важна. Мне кажется, нам в нашей школе очень повезло с преподавателями физкультуры, они это понимают. Известно, что люди, которые имеют массу негативных подростковых переживаний, воспоминаний о школе, часто связывают это в том числе с уроками физкультуры.

Очень важно, как себя ощущает ребенок на уроке. Не надо диктовать жестко, какая на нем должна быть одежда. По себе помню – да и до сих пор это есть – как требовали в старших классах от детей приходить на урок физкультуры в короткой форме. А это травматично и для девочек, и для мальчиков. Потому что подростки почему-то всегда чувствуют себя неловкими, нелепыми, некрасивыми – хотя они на самом деле могут отлично выглядеть, быть привлекательными. Взрослому подчас непонятно даже, как подросток может переживать из-за своего внешнего вида.

Поэтому я убеждена, что пусть он, если хочет, хоть с головы до ног занавесится – это его право. Но с другой стороны, когда тебе публично (или даже индивидуально) выговаривают, что ты слишком откровенно оделась – это тоже унижение. Учитель, в идеале, и заметить-то этого не должен. А если хочешь дать доверительный совет – убедись сначала, что тебе доверяют.

– А ведь физкультуру можно заменить – или дополнить – таким немаловажным занятием, как танец, который, возможно, привнес бы романтичности в восприятие сверстниками друг друга…

– Да, печально, что у нас давно утрачена культура танца. Парного танца. Это как раз тот способ восхищения человеком противоположного пола, способ создания романтического отношения к нему, прикосновения, постепенное понимание своих чувств – и при этом сохранение дистанции и достоинства своего партнера.

Недавно я вернулась из Чили (у меня там родные). Я была в нескольких колледжах – мне было интересно, как там устроено образование. В чилийских школах в расписании есть уроки фольклора. Это обязательное и радостное занятие, дети не избегают его. И они изучают в старших классах, например, в том числе и весьма смелые танцы острова Пасхи. Мой племянник шестнадцатилетний отправился на день рождения к однокласснику, и они там до ночи танцевали самые разные народные танцы…

Понимаете, даже в самом откровенном танце всегда остается дистанция и свобода. Мне кажется, это было бы более естественно, если бы они в танце узнавали друг друга. И в наших школах – это было бы прекрасно и весело, только к этому привыкать надо с детства.

Еще есть очень острая потребность узнать себя. Мы в нашей школе ставим много спектаклей. И мы видим, как театр и репетиции меняют детей. Когда мы выбираем роли, стараемся, чтобы каждую девушку и юношу было видно в их самой яркой ипостаси. У нас небольшие классы, и возможность есть. У кого-то яркий интеллект, у кого-то пластика, а кто-то замечательно поет, а кто-то, наоборот, сильно погружен в себя – и на это тоже можно опереться, это тоже может быть очень ярко. Всё это есть в литературе, в драматургии. Часто мы ставим отрывки, чтобы главная роль была у каждого.

Вообще я уверена, что каждой девочке хоть раз в жизни нужно надеть красивое платье и выйти на сцену. Чтобы ее увидели, и чтобы она сама себя почувствовала достойно. И запомнила это ощущение. Чтобы дети друг друга видели такими – прекрасными. Понимаете, она может в жизни не иметь возможности ощущать себя королевой – может, она очень тяжело живет – но театр в этом смысле демократичен.

– Раньше были раздельные школы – мальчики и девочки учились отдельно. Как вы думаете, это способствовало их взаимному уважению?

– Я не знаю. Мне это кажется неправильным. Но вот какие-то уроки можно иногда разделять. Бывают ситуации, когда хочется поговорить отдельно с мальчиками – или отдельно с девочками. Иногда, например, это происходит на литературе. И вполне можно внутри школы договориться, что вот сейчас это нужно.

Что касается той же физкультуры – вполне можно заниматься с мальчиками и девочками в старших классах отдельно, кажется, много где так и делают. Иногда комбинируют с танцами – для мальчиков делают физкультуру, для девочек хореографию. В общем, об этом надо думать просто всё время! Один раз ты унизил человека на глазах у всех – всё. Это не поправить уже. Очень трудно поправить.

Вообще меня пугают любые жесткие меры – от «обязательно в шортах на физкультуру» до «обязательно в платье в школу», «обязательно раздельное обучение»… Потому что важно, чтобы человек – с детства – чувствовал себя свободным, иначе вообще нет смысла во всём, что мы говорим.


Читайте также:

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Как родители учат детей бояться

Мы сами убиваем в своих детях мотивацию и много чего другого

Остров небезопасности

Почему школа вызывает неврозы у детей и откуда «ноги растут» у ранних романов подростков

Телефон недоверия

Скандал в московской школе показал, что в России сейчас нет места, где выслушают ребенка