Леонид Китаев-Смык: «В лесу, откуда обратного пути нет, мы готовили космические полеты»

|
Биография его семьи достойна целой книги. Отец – разведчик, ставший прототипом одного из героев фильма «Миссия в Кабуле», мать – первая в стране женщина – начальник таможни, и сам Леонид Китаев-Смык – врач, стоявший у самых истоков подготовки полета человека в космос. Работы которого о невесомости и стрессе изучают и цитируют по сей день. Обо всем этом – о Ленине и Сталине, о Гагарине и Королеве – в интервью с Леонидом Китаевым-Смыком.

Первый выстрел революции

– Мои родители были людьми совершенно необычайными. Например, отец – комиссаром Первой конной, которая освободила Крым в 1920 году от войск генерала Врангеля.

Сначала об отце. Он родился в 1898 году в селе Белая Дуброва Толочинской волости Витебского уезда, в курной избе. И рассказывал: дым ужасно разъедал глаза и горло. Им даже приходилось залезать на полати, поскольку сидеть внизу было холодно: часто открывалась дверь, чтобы проветрить дом, ведь у печки не было трубы – просто дырка наверху, куда вытягивало дым. Но зато, благодаря этому, в избе не было никаких паразитов – ни тараканов, ни мышей, ни вшей, ни блох.

15-ти лет он сбежал на фронт Первой Мировой войны. И там попал в драгунский полк (он хорошо умел обращаться с лошадьми, и лошади его любили, а это очень важно в кавалерии). Его командир, князь Радзивилл, усыновил его. Ему перешили мундир, подобрали сапоги – женские, правда, поскольку он был еще мальчишкой, дали небольшую сабельку.

Он очень быстро научился стрелять из револьвера (сейчас это называется стрелять по-македонски: от пояса с двух рук, да еще крутить пистолеты на пальцах). В боях отец участвовал неоднократно, наступали в Восточной Пруссии.

Там он заболел сыпным тифом, был без памяти, но в обозе армии его заметил знакомый возчик и отвез в родное село. Тетка (его младшая сестра) рассказывала мне, что с него сразу сняли всю одежду, кинули на снег. Нижнее белье пришлось положить на солому и сжечь, поскольку оно будто двигалось, покрытое вшами. А мундир, шинель, шапку прокипятили, и он их потом носил.

Со временем он переехал к старшей сестре в Петроград и поступил в одно из подразделений Путиловского завода. В городе тогда было много преступности – дезертиров, бандитов, поэтому власти создали так называемую Рабочую гвардию. Отец и четверо его друзей выменяли на два ведра водки у знакомых солдат винтовку-трехлинейку с трехгранным штыком. Патрулировали по ночам, по очереди носили винтовку, передавая друг другу.

Однажды, в 1917-м году, 24 февраля в 4 часа утра мой отец на углу «Астории» взял винтовку у одного из своих друзей, а тот по-мальчишески задорно сказал: «Твоя очередь – бери, а вот слабо тебе выстрелить из нее!» Отец повернулся в сторону Исаакиевского собора и выстрелил. Ночью, зимний город, гулкое эхо, возможно, даже пуля где-то щелкнула по колоннаде…

Полицейские, сидевшие на колоннаде, испугались и дали очередь из пулемета в небо. И вот! По всем Петроградским рабочим окраинам прокатилась весть, что полицейские на Исаакиевской обстреляли рабочих (правда, рабочим был только мой отец, а его приятели – студентами). Загудели все заводы, началась всеобщая забастовка и февральская революция 1917-го года.

Штурм, которого не было

В марте 1917-го года отец и его друзья записались в партию большевиков, стали красногвардейцами и получили винтовки. 24-го октября (6-го ноября) ему дали под начало 6 человек (поскольку он имел боевой опыт) и поручили захватить Городскую телефонную станцию, чтобы выключить телефоны в Зимнем дворце…

Никакого штурма Зимнего дворца не было. Жертв на Дворцовой площади было две – с высокой баррикады, сделанной из дров, упала и разбилась «ударница», да шальной пулей был убит мальчишка-юнкер. Когда отец увидел их, он поймал какую-то девчонку из Дворца и сказал: «Простынь принеси, накроем, нельзя, чтобы покойники просто так лежали под открытым небом». Она говорит: «Я из буфетной». – «Тогда тащи скатерть!» Принесла, накрыли.

Антонов-Овсеенко со своей (смешно сказать – «штурмовой») группой не знали, как войти в Зимний дворец. И мой отец показал им дверь с правой стороны. Как известно, света в Зимнем не было. Горели где-то свечки, где-то керосиновые лампы. Антонов-Овсеенко с «товарищами» долго ходили по залам, где сидели офицеры, конторщики, обслуга дворца, и спрашивали: «Где Временное правительство?» В конце концов, нашли. Что было дальше, известно из истории.

В это время работали театры, извозчики, лихачи на шикарных колясках катали богатых господ по городу, где-то пел Шаляпин. И одновременно осуществлялся Октябрьский переворот. Много лет спустя его стали называть Великой Октябрьской революцией.

Через несколько дней моему отцу и двум его приятелям, вооруженным (они в это время находились в районе Зимнего), указали на двух мужчин и сказали: «Их нужно конвоировать в Смольный». Что те и сделали – привели в Смольный и поместили в одной из комнат. Если посмотреть план Смольного, в нём есть комнаты с окнами во внутренние дворики, из которых не убежишь. Это бывшие карцеры для благородных девиц. В один такой карцер и поместили тех двух господ.

Отцу сказали: «Двое твоих помощников уходят обратно в Зимний, а ты бросаешь свою шинель у дверей, здесь спишь, ешь и следишь, чтобы никто с ними не разговаривал. От тебя ни одного слова, и от этих двоих ни одного слова». Теми двумя господами были брат императора Николая II, в пользу которого было отречение, и его камердинер – англичанин-врач.

Одной из обязанностей отца стала проверка пищи. За 20 минут до того, как его пленники приступят к завтраку, обеду или ужину, он должен был сам все попробовать, и только потом дать им, чтобы предотвратить возможное отравление. Отец был достаточно активен, хорошо себя проявил, и в дальнейшем его назначили начальником пищеблока, как сейчас бы сказали, то есть кухни и всего обслуживающего персонала – поваров и горничных.

«Напоить чаем и расстрелять!»

Однажды Владимир Ильич столкнулся при входе в свой кабинет с горничной, которая на подносе несла еду для всего, скажем так, комитета. И увидел, что одна кучка сахара больше других. «Это кому?» – спросил он. «Вам», – ответила горничная. Кусок масла один был больше. «А это кому?» – «Вам». Там был кусок колбасы больше других кусков, и он опять спросил: «А это кому?» – упорный был человек Владимир Ильич. Она, помертвев вся, ответила: «Вам». «Кто распорядился?» – «Смык». И, не входя в кабинет, стоя в дверях, он крикнул: «Смыка!»

Отец прибежал к Ленину. Говорит, что это был второй случай, когда он испугался, ужас как. Но он был человеком, который не терялся. Когда Ленин спросил: «Что это?» – он задал Владимиру Ильичу встречный вопрос: «А вы вчера ночью работали?» – «Да». – «А позавчера ночью?» – «Да». – «Это вам за работу в неурочное время». Ленин произнес только одно слово – ругательное, и вошел в кабинет.

Вскоре после этого, в конце 1917 года, был еще один случай, после которого отец сбежал из Смольного. Когда собирали в окружающих областях и районах продовольствие, чтобы кормить голодающий Петроград, рабочих и красногвардейцев, то брали последнее зерно у крестьян, даже посевные запасы. Крестьяне могли просто умереть голодной смертью. Поэтому они протестовали.

Вот этих протестующих 200 человек из Псковской и Новгородской областей и привезли в Петроград. Ленин, когда об этом узнал, сказал в присутствии моего отца следующее: «Арест и доставка протестующих крестьян в Петроград – политическая безграмотность. Кормить их нечем, отпустить нельзя, напоить чаем и расстрелять».

Когда распался Советский Союз, эту записку (Ленин диктовал Фотиевой) нашёл историк Волкогонов в архиве Центрального комитета партии большевиков (сейчас это Российский Государственный архив социально-политической истории).

Отец тут же кинулся к коменданту Малькову и сказал: «Я воевал мальчишкой еще против немцев. Я иду на фронт». И смылся оттуда, потому что понимал: после этой акции свидетелей быть не должно. О существовании записки он тогда еще не знал.

В Первой конной

На фронтах гражданской войны отец довольно быстро продвинулся, поскольку имел громкий голос, а перед массами солдат нужно было выступать, говоря очень громко. Он стал комиссаром Первой конной армии.

В Симферополе ему поручили задержать Махно. Там на центральной площади стоял трехэтажный дом, где на третьем этаже разместился Махно, а на втором – отец со своим штабом. У дверей дома висели два флага – красный флаг и флаг Махно (кажется, это был черный флаг, а на нем что-то типа черепа с костями). Они там, в основном, пили водку.

Отец точно помнил, что перепил Махно. Махно свалился. А дальше в этот дом приехал начальник штаба армии Махно, завернул Махно в ковер, кинул себе на плечо и сказал охране: «Ця хустина добре буде в моїй хатi». Как будто он просто коврик уносит. Вынес Махно, положил на тачанку и увез в Гуляйполе.

Этого и того, что раньше, в Ялте, он освободил от расстрела писателя Вересаева, отцу не могли простить. Революционный трибунал приговорил его к расстрелу. Но у него тоже были друзья, и они отбили телеграмму в Москву.

Из Москвы пришла телеграмма за подписью ни много ни мало – Дзержинского: «Этого зловредного элемента Смыка для доследования его преступной деятельности отправить под конвоем в Москву». И он поехал с конвоем. А в Ростове на имя конвоя лежала еще одна телеграмма: «Конвой поступает в распоряжение Смыка». Понятно, да? Из Москвы его переправили в армию, где отец воевал в бригаде Котовского.

«Хозяин» дачи

В середине 20-х годов отец приехал в Москву и прежде всего обратился на Лубянку, в Управление милиции, где работал его хороший друг. Тот дал ему адрес, где можно жить, и вечером пригласил на какую-то дачу. Отец забежал в квартиру в соседнем доме (за порядком там следили две пожилые женщины – княгини, которым прежде принадлежала эта квартира), бросил там свой мешок, на Лубянке посмотрел какие-то дела, а вечером за ним заехал водитель и на машине отвез на дачу.

Приятель сказал: «Хозяина нет, мы с тобой спокойно покушаем». Они расположились и в это время входит один из охранников, а за ним – Иосиф Виссарионович Сталин! Отец просто не знал, что его в узких кругах называли “Хозяин”! Сталин поздоровался, надел тонкие сафьяновые красные сапоги без каблуков, и они продолжили ужин вместе.

Что было на обед? Первое блюдо – шурпа. Очень наваристый говяжий бульон. На второе – гречневая каша с топленым или русским маслом, и кусок мяса из бульона. Вот и все. А потом Сталин распорядился подать свое любимое вино. Тогда, а может, и потом самым любимым вином его было Киндзмараули.

Я неоднократно спрашивал у отца, о чем был разговор. И тот с большим трудом вспоминал, что вроде об урожае винограда в Кахетии, о сельском хозяйстве, еще о чем-то… Видимо, потому, что он уже тогда понимал, насколько опасна эта встреча. Сталин развёл их по комнатам, каждому сказал, где кому спать. (Эту дачу потом назвали «Ближней дачей»).

В ту ночь отец не мог заснуть, и в четыре часа утра вышел оттуда (охрана, конечно, его не задерживала, потому что это был командир с ромбами, ужинавший вместе со Сталиным) и пешком добрался до Москвы, взял у княжон свой заплечный мешок и уехал в Ленинград. А тот друг, что пригласил его на дачу, позднее был расстрелян.

Миссия в Кабуле

Первую советскую миссию отправили в Кабул. Мой отец формально занимал должность завхоза, а на самом деле был резидентом нашей военной разведки. В свое время даже сняли фильм «Миссия в Кабуле», где моего отца под фамилией Смыков сыграл Демьяненко.

Отец наладил хорошие связи в окружающей афганской среде и вовремя узнал, что руководством английской разведки, если я не ошибаюсь, было подготовлено уничтожение нашего дипломатического представительства. Всех должны были вырезать.

И отец организовал незаметную эвакуацию всех членов миссии, а в ту самую ночь со своим помощником ходил по дому, зажигая и гася свет в разных комнатах, как будто люди ложатся спать. Посольство должны были захватить в четыре часа утра, поэтому в два часа они взяли четырех лошадей, на двух в перемёт положили продовольствие, на двух сели верхом и уехали в противоположную сторону, в сторону Китая.

Потом было преследование. Им приходилось ехать по ночам, пить воду из родников. Оказалось, что помощник отца погрузил на двух лошадей ящики с килькой в томате (в темноте он не видел, что это за консервы). И сколько они шли по горам, столько ели кильку в томате. Поэтому у нас в доме никогда не было кильки в томате. И до сих пор я не считаю, что это еда для нормального человека.

После этого отца назначили консулом в одну из провинций Китая, в Синьцзян. Но ему нельзя было туда ехать с фамилией Смык. К тому времени он уже был женат на моей матери, а ее фамилия Китаенко. И она ему предложила: «Возьми псевдоним, пусть мы с тобой будем Китаевы». И супруги Китаевы – консул (а на самом деле разведчик) с супругой отправились в Китай. (Моя мать закончила Институт восточных языков, отлично знала китайский язык и помогала ему в дипломатической и разведывательной работе.)

Когда они вернулись, отец решил взять себе старую фамилию – Смык. Но ему сказали: «Позволь, ты уже делал что-то как Китаев, значит, будешь теперь Китаев-Смык». И он стал Китаевым-Смыком. Я родился, как Китаев-Смык. Потом была паспортизация, и ему в паспорт вписали – Смык-Китаев. И он стал Смык-Китаевым. Моя младшая сестра родилась, как Смык-Китаева. А мать – Китаенко.

Знамена наполеоновской армии

Отец был помощником Президента Академии наук СССР академика Ферсмана, потом работал в Государственном историческом музее заместителем директора.

Однажды, проверяя все, что есть в музее, он в подвале нашел какие-то гниющие тряпки. «Что это?» – спросил он. Ему ответили, что это – взятые в плен знамена наполеоновской армии. Отец посмотрел по ним документы и нашел письмо из французского посольства, где предлагали большие деньги на реставрацию этих знамен, а то, что невозможно восстановить, просили вернуть.

Отец согласился, получил деньги, и началась реставрация. Причем денег оказалось даже больше, чем нужно, и он излишек направил на спасение разрушающихся церквей на севере России. Некоторые из них теперь стоят в московском заповеднике Коломенское.

Но вскоре друзья сообщили, что ему грозит арест за то, что отдал врагам символы наших побед. Отец тут же забрал свои документы и перешёл на работу во ВГИК, который тогда располагался в залах будущей гостиницы «Яр». И организовал строительство нового здания ВГИКа. Сейчас оно рядом с ВДНХ.

Я помню, как ходил туда с отцом еще до войны. Мы поднялись по доскам на второй этаж, он сказал: «Здесь будет библиотека. Выпишу детских книг, будешь приходить, читать их». Через год там была библиотека. А еще через год друзья сказали ему, что есть секретные документы о его аресте. Отец опять забрал документы и перешёл в другое ведомство. И организовал, на тот момент единственное в мире Цирковое училище, и стал там директором.

Наконец его вызвали в райотдел КГБ, предъявили обвинения в измене родине. Отец, человек горячий, протестовал так, что его успокоили табуретом по голове. Привезли домой с частичным параличом всей правой стороны тела.

Во время войны он, уже инвалид, на добровольных началах организовал ПВО в институте нейрохирургии рядом с нашим домом. При том, что у него волочилась одна нога, висела щека, и один глаз совсем не видел. К нему относились очень хорошо, и уже после войны его прооперировал Бурденко. Собственно оперировал Лебедев, а Бурденко, будучи уже немолодым человеком, командовал: «Здесь отрезать, здесь пришить».

После операции отец поступил на работу в университет и стал одним из организаторов физико-технического факультета, ФТФ, который через некоторое время сделали институтом. Если бы меня спросили, что самое приятное было у меня в жизни, я бы рассказал, как однажды, в 1964 г. зашел в университет, чтобы встретиться со своей хорошей знакомой, и увидел отца. Он держал в руках «Известия» с моей статьей о невесомости.

И вот, на партийном собрании, на которое и приезжал отец, секретарь – один из руководителей Московского университета, спросил: «Александр Ефимович, чья это статья? Какой Китаев-Смык готовит полёты в космос?» Отец ответил: «Это мой сын». И когда он растерянный и радостный вышел с этой газетой в руках, я понял, что не зря живу на свете.

Английская сталь

Летом 1941-го года мы с сестрой и мамашей были на даче в Быково. И недели за две до начала войны мы, мальчишки, стали копать на участке дачи окоп. Выкопали, покрыли его ветками и там прятались – играли в войну… Когда она началась, очень радовались. Бегали, кричали: «Война! Война! Война!» Ждали, что сейчас все будет очень здорово и интересно.

Вскоре начали бомбить аэродром по другую сторону железной дороги, и мы – я и два моих приятеля – выскакивали ночью из подвала, чтобы посмотреть зарево. Мамаша даже привязывала меня за руку к своей ноге, чтобы я ночью никуда не убегал. Но я, конечно, отвязывался… Не знал я тогда, что спустя много лет на этом аэродроме будет базироваться Лётно-Исследовательский институт, в котором я буду работать, подготавливая полеты в космос. Сейчас он называется «Аэродром Раменское».

Министерство внешней торговли СССР, в котором работала моя мать, в сентябре должно было эвакуироваться в город Ульяновск. В порту Нагатино мы погрузились на маленький пароход, заваленный громадными ветвями деревьев – для маскировки от фашистской авиации. Поплыли, когда стемнело. Но нас заметил фашистский бомбардировщик «Юнкерс-87» (у нас он назывался лапчатым, так как шасси не убирались и торчали вниз), точно такой, как во второй серии «Опалённых солнцем». Несколько раз он с жутким воем пикировал. Три раза бомбы падали рядом, поднимая столбы воды.

В этом возрасте – а мне было 10 лет – страх часто рождает интерес, по-русски говоря, лихость. Так вот, это было не только дико страшно, но еще необычайно интересно. Что-то гремело, стучало. А когда мы приплыли в Ульяновск в сводке Информбюро прочитали, что одна бомба все-таки попала в наш пароход. Но не взорвалась, потому что в бомбе был песок – послание от замечательных немецких рабочих.

В Ульяновске мы жили с конца 1941 до лета 1942 года. Там было голодно. За нормой хлеба обычно ходили дети, потому что взрослые в это время где-то работали. И продавщицы быстро поняли, что нужно давать паек не одним куском, а двумя – кусок и к нему маленький довесок. Потому что дети – голодные, по дороге начинали грызть хлеб, и могли съесть очень много. А так они съедали довесок, а основной кусок не трогали.

Если хлеба не было, норму выдавали отрубями. Я помню, как мы получали в мешочек ржаные отруби, замешивали их с водой и вроде как жарили на сковороде на керосинке. Мамаша работала в столовой госпиталя. И приносила нам то, что оставалось на тарелках – это было наше питание. Там иногда попадалась лапша, крошки какой-то крупы, кусочек картошки…

Потом мамашу откомандировали в Баку, и мы – шесть человек с детьми под ее начальством опять сели на пароход. На него же стали грузить деревянные ящики и громадные бочки с чёрными английскими буквами. Внутри – разломанные отливки английской стали, блестевшие как серебро. Загрузили так, что пароход по самую нижнюю палубу стоял в воде, и при малейшей волне или ветре тут же подходил к берегу, чтобы не утонуть.

Так добрались мы до Сталинграда, и грузчики стали носить по трапу ящики и бочки, иногда роняя их в воду, где они разбивались о неглубокое дно. Нам, мальчишкам, дали сумки, чтобы мы ныряли туда и доставали этот груз. И совсем недавно я узнал, что то была не обычная, а броневая сталь для заводов, которые продолжали делать танки в окружённом фашистами Сталинграде.

Лучший начальник таможни

Из Баку мою мамашу командировали в другую таможню – на границу с Китаем, с Синьцзяном, где она когда-то была со своим супругом – консулом. А теперь – без него, но с двумя детьми. Через какое-то время ее повысили со старшего таможенного инспектора до начальника таможни. Причем таможня эта уже к концу войны оказалась лучшей в стране.

Там я стал свидетелем, можно сказать, малой войны. В Синьцзяне готовился коммунистический переворот (еще до того, как Мао Цзэдун и маршал Чжу-дэ захватили власть во всем Китае). Это был примерно 1944 год. Из Китая к нам иногда приезжал какой-то наш поверенный, и всем детям давал конфеты. Мы уже забыли о существовании конфет!

А однажды приехала машина, он вылез из багажника, и, как обычно, дал нам конфеты. На следующий день началась стрельба по всей границе. Мы тут же залезли на крышу, а наш учитель (он с фронта вернулся без руки) бегал вокруг и кричал, чтобы мы слезали… И только, когда несколько пуль стукнуло по крыше, мы, как горох, ссыпались вниз.

Тогда погибло несколько наших пограничников, были убиты два китайских солдата. На таможне разместились губернатор города Чегучак с семьей, несколько его помощников, и, как ни странно, случайно оказавшийся в Синьцзяне молодой министр культуры центрального гоминдановского правительства. Они были крайне удивлены, что начальник таможни, моя мать, свободно говорит по-китайски и лучше них знает другие китайские наречия.

В лаборатории эндокринологии

Окончив школу, я пошел в 1-й Московский медицинский институт. Вступительные экзамены сдал на отлично и окончил институт тоже с отличием. Первый год поработал врачом в поликлинике, а потом пошел в Академию медицинских наук СССР, в отдел кадров и сказал: «Я хочу заниматься наукой, физиологией». Начальница отдела подивившись моей наивности, говорит: «Хорошо. Идите в Институт нормальной и патологической физиологии».

Что я и сделал. Пришел туда, позвонил в отдел кадров и говорю: «Я от такой-то, – и назвал начальницу отдела кадров Академии наук СССР, – она рекомендовала мне к вам обратиться в связи с поступлением к вам». Там забегали, говорят: «У нас в лаборатории эндокринологии нужны люди». Доктор наук Иван Михайлович Шапиро попросил перезвонить через две недели, но я позвонил на второй день. «Да, да, хорошо. Позвони через две недели», – сказал он опять. Я позвонил еще через два дня, а он в ответ: «Куда ты пропал? Тут место пропадает. Срочно беги сюда!»

Чтобы отпустили из поликлиники (я ведь не отработал обязательных три года), отправился в райвоенкомат и записался на Курсы повышения квалификации офицеров медицинской службы и пришел в свою поликлинику с погонами старшего лейтенанта медицинской службы на плечах, в кирзовых сапогах. Там поняли: «Уходит в армию, не удержишь». И отпустили.

Иван Михайлович Шапиро предложил мне заниматься пересадкой эндокринных желез – надпочечников у животных. Нужно было проводить операции, вырезая у кролика надпочечники. Для их консервации я сделал специальную установку – сосуды с жидким азотом. Опускаешь туда орган, и он мгновенно замерзает, не перекристаллизовываясь. В другом аппарате с вакуумной сушкой, из него высасывались остатки воды, и орган подживлялся другому кролику.

Но кролики дохли. Если кто-то выживал, я специально еще раз оперировал – смотрел. И всегда оказывалось, что там остался какой-то кусочек собственного надпочечника. Удалишь его, и все – кролика нет. Я говорил об этом Ивану Михайловичу, а он отвечал: «Лионя (он так меня называл – Лионя), а ты пиши, что выжил». Я никому, ничего не сказал, но добился перевода в Институт фармакологии АМН СССР – в том же здании, но на другом этаже.

«Поехали!»

Однажды ко мне подошел Андрей Михайлович Клочков и сказал: «Помнишь, мы как-то поздно закончили праздничный вечер в институте и ночевали на столе в комнате Ученого Совета? Сашка Зверев был, я был, ты был, еще кто-то… И ты рассказывал, что отец говорил тебе про космические тела, что с тех пор ты мечтаешь о космосе. До сих пор мечтаешь?» Я сказал, что – да, до сих пор. Одно время даже пытался узнать, где этим занимаются, но не узнал. «Мы занимаемся! – сказал Клочков. – В лесу, но туда ведет только одна дорога, и обратного пути нет. Мы готовим там космические полеты».

Я бросил работу, аспирантуру, бросил все и ушёл туда – в засекреченный Летно-Исследовательский институт, где только что организовали отдел авиационной космической медицины. Построили секретную трехэтажную поликлинику для сотрудников и третий этаж, еще не занятый врачами, отдали нашему отделу. Там мы изучали психику и физиологию летчиков. Одну из лестниц сделали закрытой – по ней поднимались только мы.

Однажды пришло распоряжение, чтобы мы из своих четырех комнат (я сидел в одной из них) и вынесли в коридор свои столы и шкафы. В комнаты привезли кровати – в каждую по две, и разместили там несколько офицеров. А на следующий день я пришел на работу, и стал что-то припаивать – крепить провода для снятия кардиограммы у летчика, который сидит в катапультном кресле в самолете. Поселившиеся у нас молодые военные лётчики (два старших лейтенанта, два капитана) ходили по коридору – смущённые, немного мрачные, поскольку понимали, что выселили нас из комнат.

И тут из моей комнаты вышел один из них – неожиданно веселый, широко улыбающийся… Подсел ко мне (а я паяю) и говорит: «Дай-ка я попробую, может, у меня лучше получится». И мы вместе быстро закончили эту работу. Но главное – он так это сказал, словно мой давний друг. Это был Юрий Гагарин.

Гагарин был уникальным человеком. В сложных задачах ему не приходилось перебирать все возможные решения, он мгновенно находил единственно правильное. Делал это легко и быстро. Он умел общаться с людьми – сразу появлялось чувство, что он твой близкий друг. У всех, не только у меня. Я убежден: если бы Гагарин не погиб (а я, наверное, все знаю о его гибели), то с его талантом, умом, он был бы, конечно, президентом нашей страны.

В моей комнате жили Гагарин и Титов, во второй комнате – Нелюбов и Попович, и в третьей – Николаев и Быковский (единственный из шестерки, кто до сих пор жив). А в четвертой расположились двое сопровождающих.

Из нашей поликлиники будущие космонавты шли в Лётно-Исследовательский институт (под охраной двух офицеров) и там в одном из зданий на втором этаже проходили тренировку на модели космического корабля. Собственно, это была не модель, а один из восемнадцати «шариков», реально подготовленных к полету.

Медиков при них не было, а военных врачей они к себе категорически не пускали. Поэтому пригласили нас с Клочковым. Там я познакомился с Галлаем – заслуженным летчиком-испытателем, героем Советского Союза, сбившим в 1941 году первый фашистский самолет над Москвой – «Дорнье», многомоторный бомбардировщик. Он рассказал, откуда взялось слово «поехали». Еще до войны, когда он учился у опытных инструкторов-летчиков, так перед полетом говорил его инструктор. Поэтому во время каждой нашей тренировки, когда космонавт сидел на своем месте в этом «шарике», Галлай говорил: «Готовы?» – «Готов». – «Поехали!» Поэтому и Гагарин сказал: «Поехали!»

Космонавт как воробей в амбаре

Я, как врач, принимал участие в разработке так называемой трехкаскадной системы спасения летчиков-истребителей и истребителей-бомбардировщиков. Дело в том, что если покидать самолёт, вылезая постепенно, то на сверхзвуковой скорости сильнейшим давлением воздуха от человека будет отрезать куски. Поэтому летчику необходимо мгновенно катапультироваться вместе с креслом. А как потом остановиться? Как вылезти из этого кресла?

Кресло отстреливалось вместе с летчиком от кабины самолета, сзади у него раскрывался небольшой парашютик, чтобы человек летел в кресле ногами вперед, таким образом притормаживая. После чего раскрывался второй парашют, побольше, который переводил кресло в вертикальное падение. Потом уже летчик выталкивался из этого кресла, и у него за спиной раскрывал его собственный парашют.

Катапультирование – процесс очень непростой и крайне опасный. Среди парашютистов-испытателей были на редкость талантливые люди, я бы даже сказал, гении своего дела. Они могли в случае аварийной ситуации меньше, чем за секунду, принять решение. Да еще такое, чтобы спасти не только себя, но и кресло, проходящее испытание и доработку.

Это был очень хороший период. В любое время года – осенью, зимой, весной, летом – мы работали на огромной лесистой территории Лётно-Исследовательского института. Каждый день от одного здания к другому ходили по лесным тропинкам. Я видел, как опадают листья, как ложится снег, слышал, как поют птицы, а потом начинает пробуждаться весенний лес…

Часто группа, обслуживающая испытательное катапультирование, вылетала на вертолете в поля, и мы сидели на пригорке, – ждали, когда над нами будет катапультироваться парашютист-испытатель. Конечно, волновались. Но вот он летел, открывался парашют – один, второй, третий, и он махал нам рукой. Значит, живой.

Однажды я узнал о том, что готовится самолет, в котором можно во время полета делать кратковременные периоды невесомости. Для этого надо, чтобы он разогнался, подскочил, и летел по параболе. Для этой цели отдали ТУ-104А, № 42396. Талантливейший инженер Евгений Терентьевич Березкин разработал сложную математическую схему: на какой высоте нужно лететь, под каким углом подниматься, до какой высоты подлетать (делать «горку»), как лететь по параболической траектории, чтобы в салоне самолета с его крыльями, с его весом, создать максимальную продолжительность невесомости – 30 секунд. Причем в одном полете можно было много раз повторять эти 30 секунд, и каждый раз проводить исследования в невесомости.

Наш самолёт ТУ-104А был единственным в мире большим пассажирским лайнером, оборудованным так, чтобы в полете в нем возникала невесомость. В США для этого тогда использовали лишь небольшие транспортные военные самолеты. В них периоды невесомости были короче, чем у нас. И не было возможности разместить ни большие космические устройства для испытаний, ни множество людей для изучения их реакций при исчезновении силы тяжести.

Я стал участвовать в подготовке этих полетов. Получил допуск к ним, прошел медицинскую комиссию, довольно сложную – прыгал с парашютом, чтобы иметь навык, как спасаться, если самолет развалится в воздухе (вероятность этого была). Получил единственное в своем роде удостоверение – «Физиолог-экспериментатор». Потом такие же удостоверения выдали еще нескольким врачам нашего отдела, подготовившимся к экспериментальным полётам.

Начались полеты для испытания доработанных систем самолета. Но я понимал, что незачем ждать окончания этих испытаний, научные исследования надо начинать сразу. Решил изучать то, как разные люди реагируют на невесомость, чтобы в дальнейшем предотвращать нежелательные реакции. Многие после исчезновения силы тяжести внезапно чувствовали страх, будто падали в бездну, а через 3-4 секунды возникала безумная радость, смех. У других (и таких было большинство) – наоборот, растерянность, пространственные иллюзии, и потом, как правило, тошнота, рвота.

В зоомагазине мы купили животных, чтобы изучать поведение в невесомости разных представителей биологической эволюции: рыб, птиц (голубей), земноводных (лягушек), пресмыкающихся (ящериц), млекопитающих (белых мышей и крыс, кроликов, кошек. Собак принесли сотрудники института после того, как я уверил их, что с животными ничего плохого не случится).

В мастерских мне сделали плексигласовые камеры типа аквариумов, где животные находились во время экспериментов. В полёте их автоматически снимали киноаппараты. Такие исследования проводились впервые в мире, а результаты потом были опубликованы в разных странах.

После космического полета Гагарина спрашивали: «Ну, как невесомость?» – «Ничего особенного. Ремни привязной системы жали. Наверное, из-за этого срыгнул один раз, чуть-чуть испачкал скафандр. Временами не ясно было, где верх, где низ». Оставалось непонятным: можно ли в невесомости жить? Медики боялись: может быть, в желудке не будет держаться пища, и после еды начнутся отрыжка и рвота? Или сердце зальет кровью, которая не сможет оттекать к ногам? Страхов было очень много.

«Космонавт должен летать в космическом корабле, как воробей по амбару!» – сказал Королев. И приказал для следующего космического полета сделать так, чтобы в «шарике» была возможность отстегнуться от кресла. Из самолета убрали все мои контейнеры и установили кресло космонавта, от которого испытатель, одетый в скафандр, во время невесомости мог свободно отстегнуться, полетать, сесть обратно и пристегнуться.

Испытателем был Комаров (потом, к несчастью, в космическом полете погибший), я секундометрировал его действия. Наблюдали за ним: Гагарин как эксперт, уже побывавший в длительной невесомости, и будущие космонавты Волынов и Нелюбов. Как руководитель с нами полетел генерал Каманин.

Во время третьего режима невесомости генералу вдруг стало нехорошо, и я занялся его здоровьем, а Гагарин взял мой планшет, секундомер и стал делать замеры вместо меня. Секундомер этот до сих пор у меня хранится. Потом было много таких же полётов с другими испытателями. Но космонавту №2, Титову, все-таки не разрешили отстегнуться, позднее это проделал Николаев.

В полетах на нашем ТУ-104А при многократных повторениях невесомости готовился первый выход человека в космическое пространство. В салоне самолета установили часть космического корабля «Восход-2». Испытателями были назначены: молодой инженер Валентин Данилович и я. Мы «выплывали» из «Восхода-2» вначале без скафандров, потом одетые в скафандры. Примеряли, где и какие установить поручни, и многое другое. Для этого надо было открыть выходной люк «Восхода-2», «проплыть» в шлюз, открыть люк шлюза, «выплыть» из него (как бы в космос), полетать в невесомости и вернуться обратно, закрыв оба люка. Это делалось за несколько тридцатисекундных периодов невесомости.

Работа оказалась трудной, были споры между изготовителям «Востока-2», шлюза и впервые создаваемого скафандра. Наиболее удобным для прохода через шлюзы был скафандр «Ястреб», у которого ранец располагался на уровне голеней, перед ними. Благодаря чему габариты космонавта оставались небольшими, позволяя свободно «проплывать» через люки. Но Королев, впервые увидев «Ястреб», закричал: «Что за мотня висит на причинном месте! Сделать, как солдатский ранец, на спине!» Быстро сконструировали и изготовили скафандр «Беркут», в котором в 1965 году Леонов выходил в открытый космос. В этом году, можно сказать, юбилей этого события – 50 лет.

Отчет об испытаниях был в присутствии, наверное, всех участвующих в этой программе генеральных конструкторов, их помощников и представителей министерства обороны: народу собралось человек 150.

Королев задал мне только один вопрос: «Какой длины должен быть фал для безопасного выхода в космос?» Я ответил: «Полтора метра». Как он начал кричать! «15 метров! 15 метров!» Ко мне подошёл наш начальник ЛИИ и очень сухо спросил: «Леонид Александрович, Вы отдаёте отчет своим словам?» – «Да. Если бы я выходил в космос, то справился бы с фалом 15 метров, у меня большой опыт плавания в скафандре при невесомости. У космонавтов такого опыта нет». Королева уговорили – Леонов отплывал от «Востока-2» с семиметровым фалом.

Вскоре после своего космического полёта он приезжал к нам в ЛИИ и рассказывал на собрании инженеров и рабочих, что когда, выйдя в космос, начал отплывать от «Востока-2», то космический корабль вдруг показался ему непривычно огромным, увеличившимся, опасно нависающим над ним. Эта иллюзия, – макропсия, – известна психологам, она бывает у уставших детей.

Ещё Леонов тогда рассказал, что у него были трудности с фалом, не сразу удалось собрать его в «бухту», и тяжело было влезть с ним в шлюз. Как потом стало известно, когда он отплыл от корабля, масса плывущего за ним фала угрожала завернуться вокруг космонавта. Леонов справился с этим, но потерял немало времени.

А недавно я узнал, почему так кричал Королев: он хотел, чтобы Леонов отплыл на расстояние достаточное, чтобы сфотографировать «Восток-2» на фоне поверхности Земли. Чтобы наши американские конкуренты не сомневались, что выход в открытый космос действительно состоялся. Специальный фотоаппарат был укреплён на скафандре, на бедре.

Искусственная сила тяжести

Главной задачей Королева была будущая экспедиция на Марс – не на Луну, как сейчас ему приписывают. Вернер фон Браун, этот зловещий гений немецкой и американской космонавтики говорил, что нужно в долгих межпланетных полетах сделать искусственную силу тяжести. Он предлагал с этой целью построить вращающийся «космический бублик» 20 метров в диаметре, чтобы в нем во время вращения возникала искусственная сила тяжести (центробежное ускорение), и можно было ходить по нему внутри. Когда же у нас зашел разговор на эту тему, я предложил: «Давайте сделаем медленно вращающуюся квартиру-центрифугу диаметром 20 метров».

Мы ее построили: две комнаты с коридором и достаточно комфортные условия, чтобы люди могли там жить. И на протяжении семи лет проводили эксперименты с медленным вращением, каждый раз увеличивая скорость. Но 14 января 1966 г. умер Королев, и уже через несколько лет почувствовалось снижение интереса к подготовке марсианских межпланетных полетов. Нашу уникальную квартиру-центрифугу «Марс» пришлось распилить.

Я ушел из ЛИИ (хотя не отпускали) и поступил в Институт психологии АН СССР, в лабораторию специальных проблем, где все сотрудники имели допуск к секретным документам.

Мне удалось добиться передачи из ЛИИ в Институт психологии копий почти всех отчетов о научных исследованиях во вращающейся квартире-центрифуге. И я начал теоретически осмысливать и обобщать различные проявления стресса: в отличие от кратковременного ударного стресса, создаваемого краткой невесомостью, у людей во время непрерывного многосуточного вращения возникал длительный стресс. Что в итоге позволило мне создать Общую теорию стресса. Ей была посвящена монография «Психология стресса», опубликованная в 1983 г.

Стресс жизни и стресс смерти

Есть стресс жизни, а есть стресс смерти. Стресс жизни – это стресс на работе, дома или в дороге – например, при аварии. Никто не выходит на улицу, чтобы умереть. Но есть и стресс смерти. На войну люди едут, чтобы убить врага раньше, чем он убьет их. Чтобы исследовать этот вид стресса – «стресса смерти», я в 1995 году отправился в Чечню с журналистами.

Фронта как такового там не было – можно относительно свободно проехать через наши блокпосты к чеченским боевикам, потом от них обратно. И меня по моей же просьбе отправили к боевикам, в горное село Шатой. Там я изучал состояние людей, которые имеют свои цели, свои задачи, не совпадающие с задачами большого государства. Но я понимал, что у меня может возникнуть так называемый «стокгольмский синдром» – чувство единения с теми, с кем рядом находишься под пулями. Поэтому старался почаще бывать у своих солдат и офицеров. Среди них я тоже наблюдал, как люди относятся к опасностям, как в опасности взаимодействуют между собой.

Но одному всех опросить невозможно. Поэтому я пошел по пути референтных групп. Находил офицеров, прапорщиков, даже солдат, неглупых и хорошо разбирающихся в обстановке, и через них узнавал, что происходит с остальными. Им я обязан тем, что потом опубликовал во многих статьях. И на второй «чеченской войне» я был уже, в основном, в наших войсках.

Я открыл, можно сказать, четыре базовых страха смерти. Базовых, поскольку на них основываются все остальные.

Первый – это страх за себя. Боязнь боли, увечья, боязнь смерти, в конце концов. Любая боль – это свидетельство опасности смерти.

Второй страх – за свою честь, можно сказать, свое реноме. Это страх перед оговором, позором, страх потерять лицо. Опозоренного изгоняют, а он в одиночку не выживет.

Третий страх – за своих сородичей, своих детей, даже незнакомых людей. Известны случаи, когда человек, не умеющий плавать, видя, как в реку упал ребенок, прыгает туда, хотя сам не умеет плавать. Его гонит туда страх потерять сородича, потому что если нас будет слишком мало, мы не сможем противостоять опасностям жизни.

Есть еще и четвертый страх, очень интересный, но я не буду сейчас о нем говорить. Так вот, у меня понижен первый страх, но повышен второй. Я всегда страшно боялся милиции и очень страдал от любых оговоров. Но не боялся опасности, как мой отец и моя мамаша.

В молодости и в зрелые годы я занимался экстремальными видами спорта: парашютизмом, альпинизмом, путешествиями в высокогорье. Я женат, четверо детей, четверо внуков. В тяжелых опасных ситуациях всегда стараюсь следовать чувству долга, предначертанному, как мне кажется, свыше.

Фото: Ефим Эрихман

Видео: Виктор Аромштам


Читайте также:

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность о семье и обществе.

Похожие статьи
Этнолингвист Светлана Толстая: Нас обвиняли в том, что мы проповедуем религию

О Толстых, об этнолингвистике, о своем родном институте и неслучайных случайностях

Физик-ядерщик Радий Илькаев: «У нас всё есть. Надо только включить мозги»

Ученый с мировым именем, один из создателей ядерного оружия - о своем пути к Богу, Серафиме…

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: