Логика гордыни

Смертельная неудача, погибель, захлебывание во грехе, крушение надежд и иллюзий, предел страдания, позор, полная немощь – они нередко становятся той почвой, на которой вырастает чудо: гордыня, этот «великий немой», отчаивается наконец сама в себе и начинает кричать.

Когда-то давно мне рассказали сказочку (кто ее сочинил – не знаю до сих пор, если кто-то из читающих назовет автора, буду признателен), над которой часто думаю…

Пошли раз три брата счастье искать. Смотрят – в чистом поле яма, а в ней счастье сидит. Обрадовались они. Счастье говорит: «Желания загадывать будете? Давайте!..». Старший брат хотел быть самым богатым, дало ему счастье денег, целый мешок – владей!

иерей Сергий Круглов

иерей Сергий Круглов

Средний хотел быть самым умным – дало ему счастье книгу, толстую – читай, поумнеешь! И говорит счастье младшему: «Ну а ты чего хочешь?». А тот в ответ счастью: «А ты чего?».

Счастье удивилось – никто его о том не спрашивал. И говорит: «Да мне бы просто из ямы вылезти…». Младший брат подал ему руку, помог вылезти, отряхнулся и пошел своей дорогой. А счастье за ним побежало.

Пересказывая разным людям эту сказочку, то в личных беседах, то с амвона, размышляя над ней, раньше я всё делал акцент на этих братьях, на том, что вот, бескорыстно сделанное добро делает человека счастливым, и так далее…

А сейчас – больше думаю о четвертом персонаже, о счастье. Оно-то делало добро всем – но само сидело в яме, никакой пользы ему все эти бескорыстные чудотворения не принесли, от беды, от погибели в яме, не избавили…

А из ямы его вытащили просто так, даром. Благо нашелся тот, кого можно попросить… А мог и не найтись. Явление младшего брата, спасителя – самое настоящее чудо.

Кого может символизировать младший брат в этой сказке – Христа Спаса? Оно так, конечно, спасает нас – Он. Только вот простой факт все усложняет и открывает новые бездны, от которых смертно сжимается сердце: факт тот, что Он-то нас спас крестом и воскресением, но мы при этом зачастую продолжаем погибать.

Невероятно, но ад таки существует. Мы сами его строим для себя и в себе, своей испорченной волей, своими греховными страстями – у меня, по крайней мере, это точно так. Про себя я доподлинно знаю: я в аду, одной ногой – точно. В аду, устраиваемом мною самим…

Мне как-то возразили на это: но ведь Бог всё управит во благо и из всякой нашей грязи, как говорится, сделает конфетку! Не из всякой, уточнил я. По моим наблюдениям, только из той, к которой я Его допущу. А если не допущу?

 

Насиловать мою волю Он не станет. Я вспоминаю то место из диалогов Бродского с Волковым, где Бродский говорил о своей вере, говорил скупо, выстрадано и взвешенно. И говорил примерно так: я не верю в такого Бога, который меня простил в то время, как я сам себя не прощаю… Вот – логика, ведущая в ад, в муку. И что ты с ней поделаешь?

Это – логика гордыни. Я ее по себе хорошо знаю: при гордыне ты хоть тыщу добрых дел на дню делай, всё без толку для тебя самого… Весь мир, по слову Евангелия, может и приобретешь, а душе своей что?..

Мне, например, друзья иногда говорят: что ты маешься такими вопросами и сомненьями! Ты же вон священник, служишь, помогаешь людям, утешаешь, ко Христу направляешь. В самом, так сказать, богоспасаемом центре мира находишься – в Церкви… Ты еще и поэт, стихи вон какие пишешь, многим нравится, во многих от твоих стихов душа пробуждается к жизни… Да-да, говорю я.

Но МНЕ-ТО от этого не легче… Механизмы гордыни всё это превращают в сущую труху. Раньше все эти мои «добрые дела» были подпиткой для моего тщеславия, поводом втайне полюбоваться собой – а сейчас и этого нет, последний угар иллюзий куда-то с возрастом повыветрился, одна пустота той гордынной логики, которая в ад ведет…

Сделал я кому-то там нечто благое, по должности священника или просто потому, что так вышло – ну им и благо. А мне-то не легче… Я – счастье из сказки, я продолжаю в яме сидеть.

Но навсегда оставаться в яме – не хочу. Я не хочу погибать. Очень не хочу. И, чем больше делаю попыток спастись, раз за разом снова срываясь на дно, сдирая в кровь локти и колени, оказываясь снова по горло в жидкой зловонной грязи, тем все более отчетливо понимаю: самому – никак.

Нужен тот, кто спасет. Нужно чудо – то, про что нельзя говорить «нужно», на что можно надеяться, но нельзя рассчитывать. Потому что Спаситель спасает – даром. Ни за что.

Вера в это «даром» во мне исчезающе слаба – просто потому, что мы вообще во многом не знаем Бога таким, каков Он есть, а проецируем на Него свое собственное устроение. Я сам не умею любить бескорыстно – и не верю, что могут полюбить бескорыстно и меня. Не верю – потому и не прошу ни о чем младшего брата из сказки…

Моя яма – та яма, о которой говорил Достоевский: надо человеку сперва скатиться на самое дно, чтобы, в отчаянии от него оттолкнувшись, хоть как-то начать подниматься наверх.

И в этом смысле (не сочтите мои слова ересью, я просто пытаюсь выразить словами то, что чувствую, и знаю, что чувствую не только я, есть и другие, кто поймет, о чем речь): умирание на дне ямы в полном бессилии для меня – совершенно особое, невероятное благо.

Благо, которого не пожелаешь другому, очень уж оно тяжко. Смертельная неудача, погибель, захлебывание во грехе, крушение надежд и иллюзий, предел страдания, позор, полная немощь – они нередко становятся той почвой, на которой вырастает чудо: гордыня, этот «великий немой», отчаивается наконец сама в себе и начинает кричать.

Эдвард Мунк. "Крик"

Эдвард Мунк. “Крик”

Звать на помощь. Трясти решетку камеры своей самости и звать наружу, наконец-то – вовне: помогите! Ей, как персонажу на картине Мунка, кажется, что она кричит в пустоту – но на этот крик всегда отзывается Тот, кто спасает даром. Непредсказуемо, негаданно.

Пока зовешь Спасителя, а сам внутри себя не очень-то в Нем и нуждаешься (в положенной молитве, заёмными словами, например) – ничего не произойдет. Бог смотрит сквозь слова в сердце. И вот пока там, в сердце, не захлебнется и не утонет в грязи последняя иллюзия самости, пока поистине не начнешь умирать, задыхаясь, пока адские, багровые и тошно-зеленые круги не поплывут перед глазами – помощь не сможет к тебе подобраться. Только тогда, когда тебя наконец оставят силы, которыми ты отбивался от спасающих тебя рук. Не утверждаю, что у всех неизменно так – люди ведь потрясающе разнообразны при всей их одинаковости, но говорю о том, что знаю по себе и по некоторым встреченным мною людям…

Явление Спасителя, спасающего даром – чудо. А второе чудо – вот этот человеческий смертный зов. Откуда он берется в человеке, когда грехи, страдания, смерть завалили его грязью наглухо, и самость, казалось бы, окончательно вогнала осиновый кол в его могилу?

Откуда – не силы даже, но само желание позвать, откуда безумная надежда, что будешь услышан? Для многих из маститых православных, начитанных в святоотеческой литературе, все это, может быть, банальности, но для меня это – тайна.

Первое – тайна Бога, второе – тайна человека, воистину дивно устроенного. И обе эти тайны – две части тайны любви.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Иеромонах Макарий (Маркиш): Гордость – это штаб-квартира дьявола в душе

Мы должны помнить и признавать печально, что здесь мы имеем штаб-квартиру дьявола, главный плацдарм дьявола в…

Можно стать безгрешным, но – не насильно

Когда любишь Бога, то ничто больше не волнует тебя, и жизнь становится невероятно счастливой

Кто оценит покаяние?

Исповедь как возможность пожаловаться