Минус жизнь

|
"Все замолкают, когда вновь прибывшая женщина, располагаясь на кровати, на вопрос палаты: «Ты тоже на сохранение?» отвечает бодро так: «Не, я на аборт». Поначалу пытались как-то робко, полушутя, отговаривать, ну как-то так: «Смотрите, может, передумаете еще?», «У тебя время есть еще, а? Врачи только рады будут, сразу отпустят!» Потом поняли, что ни к чему это. У каждого своя жизнь, свои решения. Никто их тут не отменит." Мария Стрельцова о тех, кто отчаянно хочет детей и тех, кто решает иначе.

– Подселили всё-таки ко мне абортницу, – говорит Сонька, заходя в нашу палату и делая неприязненную гримасу. – Сидит, ждет. Киргизка какая-то, вроде. Или казашка. У нее, прикиньте, девчонки, муж есть. И она пятый аборт уже делает, говорит, муж детей не хочет, вообще – он ей говорит: «Нам с тобой работать надо». Нет, ну это вообще, я не понимаю!

Соньку отселили от нас в двухместную палату, но вовсе не потому, что у нее обнаружили ВИЧ, а потому, что она простыла и закашляла, это для нас сейчас опасней, чем Сонькин ВИЧ, потому что мы здесь все, и Сонька тоже, лежим «на сохранении». Но Сонька всё равно сидит у нас второй день, ей одной в палате скучно. А Сонькина кровать у нас пока пустует. Врачи стараются всё-таки тех, кто появляется в этой больнице на день сделать аборт, к беременным не подкладывать, если есть свободные места в других палатах. Но прошли несколько абортниц и через нас, в те дни, когда кто-то выписывался и у нас освобождалась койка.

Все замолкают, когда вновь прибывшая женщина, располагаясь на кровати, на вопрос палаты: «Ты тоже на сохранение?» отвечает бодро так: «Не, я на аборт». Поначалу пытались как-то робко, полушутя, отговаривать, ну как-то так: «Смотрите, может, передумаете еще?», «У тебя время есть еще, а? Врачи только рады будут, сразу отпустят!»

Потом поняли, что ни к чему это. У каждого своя жизнь, свои решения. Никто их тут не отменит. Это для нас то, что там, в животах где-то внизу – наши детки еще совсем крошечные, а для кого-то это совсем таким вот смыслом не наполнено. И это их дело, не наше. И мы не вправе их судить. Жалко просто, да.

Дольше всех за нерожденных детей вступалась Сонька: «Мы тут за каждый день боремся! А вы вот так запросто от них отказываетесь! Подумайте, ну вы чё!»

Мы и вправду тут боремся за каждый день. За каждый час. Когда приходит надобность пойти пописать, начинает трясти мелкой дрожью: нужно снимать трусы и смотреть, что там – вдруг снова капли крови, и надежды снова станет меньше? Если «там» всё чисто, настроение улучшается на несколько часов, а когда утром встаешь, как страшно! А когда ночью живот начинает ныть, страшно лишний раз повернуться с боку на бок, всё время страшно, страшно. А когда кто-то из нас идет на ультразвук, который должен определить, жив ли твой ребенок внутри тебя, то другие девчонки идут с тобой – чтоб подхватить и поддержать, когда ты выйдешь – а ну как с приговором?

И вот открывается дверь, и мы привстаем в ожидании, а она плачет, а мы – ну??? А она (или я) – «Господи! Живой! Живой! Сердце услышали! Бьется! Такая масечка, а уже сердце бьется! И хвостик!»

Сонька гладит себя руками по низу живота, который пока что совсем не выпирает даже, и приговаривает: «Сиди там! Смотри у меня! Сидиии!»

Соньке врачи сказали, что у нее есть все шансы родить неинфицированного ребенка. Рассказали ей, как и что. Сонька обнадежилась. Она хочет девочку. У нее уже почти двенадцать недель – критический срок, переживешь его, говорят, и дальше легче будет.

Когда Соньку сюда привезли, мне показалось, что это тетка за сорок и изрядно побитая жизнью – за время здесь Сонькино лицо разгладилось, просветлело, оказалось, что она хорошенькая девочка с огромными глазами и челкой. Вот уже две недели Сонька не колет себе героин и говорит, что больше не собирается. С ВИЧем-то она еще много лет проживет, а вот с наркотиками вряд ли, и у нее же теперь дочка – Сонька уверена, что дочка.

Улыбается, читает книжки – только я и Сонька в нашей палате книжки читаем. Надеется, радуется всему – будто не ей на днях, взяв кровь с помощью опытного анестезиолога в операционной из паховой вены, ибо до прочих было не добраться – поставили такой мрачный диагноз. В ее жизни появился новый смысл. Она примирилась с богатыми родителями, навестили они ее всё-таки на пятый, что ли, день, привезли сумищи с провиантом. Красивая Сонька, плечи в татуировках, кожа белая, ходит вприпрыжку, вся светится, угощает нас вкусным, подбадривает, не может усидеть в своей карантинной палате, приходит к нам.

Гладит свой животик, а врач, увидев это, на нее то ли шутя, то ли всерьез – «Руки прочь от беременной матки!»

netgazeti.ge

netgazeti.ge

Нам даже гладить ИХ там лишний раз нельзя – вдруг тонус поднимется и всё вылетит.

А тут каждый день одна за другой, у них всё в порядке, они могут носить и носить, и гладить низ живота, и ходить гулять без боли, и путешествовать с животиком, и даже танцевать и потом родить в срок – а им не надо совсем.

Операционная прямо напротив нас. Большая, современная, с софитами, с сияющими инструментами, двери стеклянные – да впрочем, их и не закрывают. Проходя мимо, можно увидеть, как лежат женщины на кресле. В красивых комбинашках, задранных на грудь, ноги врастопырку, вон туда заглядывает вся компания наших докторов. Всех делов на десять минут. Потом ее выкатывают, чуть прикрытую халатиком, мертвенно-бледную, с открытым ртом, отходить от наркоза под присмотром, к посту медсестер, а проще – прямо в коридор. Сначала страшно было ходить мимо, потом привыкаешь, идешь мимо этих каталок.

А я поначалу думала, что души малюсенькие, невидимые, как птички, мечутся, изгнанные, тут под потолком больничным, не находят выхода, страшно им. Раз-раз, наркоз, кюретка, эмалированный поддон – паалетела милая пташка, вон, к другим таким же, их тут десятками.

Потом запретила себе об этом думать. Прохожу равнодушно мимо бесчувственных тел на каталках, под красивыми халатиками – мне бы пописать так, чтоб потом не звать доктора в страхе. А они пусть как хотят.

Как-то моюсь в душе, одной рукой держусь за стенку, чтоб не упасть, а в соседней кабинке кто-то бодро так плещется, чуть не поет. Открыли дверки, одеваемся вместе. Женщина молодая такая, веселая, загорелая, сунула кровавые пеленки в мусорный бак, тут же давай болтать: «А, лежишь тут? А я вот на аборт, три часа назад сделали уже, щас помоюсь, домой пойду. Еле успела, почти три месяца уже, живу с парнем, он сначала хотел, а тут мы с ним поссорились, он мне – э! А я ему – а! А он мне! Козел он, в общем. Ну я и думаю – вот тебе! Получай! Хорошо, до трех месяцев успела, потом вредно было бы уже. Будет знать!»

Она надевает шелковый халатик и уходит, пожелав мне здоровья, а я пытаюсь поднять ногу, чтоб надеть трусы, и тупо думаю: «Кто будет знать? Кто?»

Они, как правило, те, кто тут по поводу абортов, сами приходят и сами уходят. Их не приходят встречать мужчины, не сидят над ними, когда они выходят из наркоза. Ну, редко, очень редко, когда замужем – сочувственный муж встречает жену, приходит к ней с одеждой, поддерживает. Только они цветов врачам не дарят, да и глупо было бы. Да и врачи не взяли бы.

К одной мама пришла сразу после операции – ее как раз подкладывали в нашу палату. Привели девочку лет 15, хорошенькую, как ангелочек, тихую, нежную, светленькую. Девки наши, конечно, давай знакомиться – она что-то прошептала тихо и села, глядя в одну точку. Никто с ней не пытался поговорить – вообще, молчали все, пока она тут сидела. Через час ее позвали, и мы все аж замерли – такой воробышек, это ж ровесница моих старших детей, бее-еедная, как это так!

Привезли, лежит под одеялом, ее там и не видно почти, даже доктор пришел заглянуть, жива ли она – где там, говорит, этот бедный цыпленок?

Тут явилась мама – деловая мадам моих примерно лет, ей самой еще рожать и рожать, ну или воспитывать? А? да что там… деловито подняла дочку, выковыряла из-под простыней, одела, увела, цокая каблуками в бахилах. Всего делов-то. Можно деточке жить дальше. Без проблем.

esoligorsk.by

esoligorsk.by

– Она там из наркоза выходит! – снова открывает дверь нашей палаты Сонька. – Лопочет по-своему что-то, мне страшно, девчонки, сидеть там с ней.

Это она про маленькую степнячку, которая при муже пятый раз от ребенка избавляется, потому что муж хочет, чтоб она работала. Мы еще немного обсуждаем покорных восточных женщин и дружно решаем, что вообще-то выставить за порог бы такого мужа, но, видно, традиции послушания велят по-другому. А может, ей и самой не больно-то надо?

Однако Сонька уходит обратно, сердобольная, а вдруг что понадобится, в их двухместной палате-то больше никого.

Вечером рассказывает:

– Она что-то сначала по-своему бормотала, кричала, а потом вдруг глаза открыла и говорит мне ясно так: «Дай телефон, я ему позвонить хочу! Я сказать ему хочу, как я хотела ребенка! Дай телефон, я ему скажу, как я детей хочу, пусть он знает, пусть он знает!!!»

Сонька сначала подумала, что «узкоглазая» бредит, а та приподнимается, просит дать трубку.

– Я дала ей, – продолжает Сонька, – она номер набрала и давай по-своему рыдать туда. Кричит и плачет, не понятно ничего. А толку-то теперь.

Уже к вечеру Сонька снова одна в своем карантине. Маленькая черненькая женщина ушла, отплакавши, откричавшись, отойдя от наркоза, снова сделавшись молчаливой и покорной, со своими пакетиками – тапочками и ночнушкой.

– Одна пошла, – вещает Сонька. – Никто не встретил, не пришел за ней. И в окно я ее видела. Одна пошла. Туда, к остановке.

Мы вздыхаем, слезаем с кроватей и идем на уколы. Нам и нашим детям нужно пережить еще одну ночь.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Возможно, вы кого-то спасли… Или убили

Елена Кучеренко о тех, кто собрался делать аборт, и о нас рядом с ними

Аборты: что происходит и о чем просит Патриарх

Мечтаю, например, чтобы у нас в монастыре омаров подавали. А отец келарь говорит – нет, отец…

Минус один аборт

Вы были единственной, кто меня поддерживал. Вы спасли моего сына. Спасибо!