Митрополит Вениамин (Федченков): Врагов не побеждать, но спасать!

|

02 (14). 09 1880 г. (по другим данным — 12. 09 [i]) — 04. 10 1961 г.

«Надо думать о спасении врагов, а не о победе над ними» – Слова эти принадлежат человеку, много видевшему и много пережившему на своем веку… В годы революции он потерял все, что заключается в одном слове – «родина», и долгие годы был вынужден скитаться по миру для того, чтобы однажды вернуться в Россию не с обличением и гневом, а с кротким напоминанием о Христе.

1

В вагоне

Дорога в международном вагоне от Москвы до Красноярска занимала больше четырех суток. Времени было предостаточно, и в одном из купе завязалась необычная беседа. Пассажиров привлекла фигура священника, уже немолодого, и настолько благодушного, что невольно хотелось побыть возле него, расспросить, попытаться понять, что составляет основу его взглядов, что заставляет его упорно держаться того, что, «как известно», давно получило «научную» и политическую оценку и отнесено к «анахронизмам прошлого»? Манеры, и сама речь собеседника свидетельствовали о хорошем воспитании. Он не отказывал в общении, напротив, был расположен к разговору, и вскоре возле него собрались добровольные слушатели, около десяти человек. Правда, большая часть из них минут через 20 разошлась по своими делам, но трое предпочли беседу чтению и игре в карты.

Вопросы, предложенные ему, были таковы: «Какая может быть польза Советскому Союзу от религии вообще и от Православной Церкви в частности?» и «Как вы, интеллигентный человек, можете веровать?»

Мерно раскачивался вагон, и тот, не смущаясь, ни на минуту не теряя мирного расположения духа, как мог, старался удовлетворить пытливость вопрошавших. И чем больше он говорил, тем осторожнее становились его «оппоненты». Дело было не только в обширных сведениях, которыми он располагал и к которым апеллировал, но и в том, насколько свободно он владел научной и философской терминологией, как стройно и внутренне непротиворечиво излагал основания своей веры. Два дня они имели возможность слушать и задавать вопросы, ни один из которых не остался неразрешенным [ii]. Будто через «прорехи» им открылся иной мир, неведомый, и куда более сложный, чем изображали его атеистические брошюры.

Что было новым и неожиданным для них? – Прежде всего, это «непрагматичное» разрешение вопроса о том, стоит ли верить? Просто и откровенно он говорил том, что ни соображения «общественной пользы», ни аргумент о необходимости «творении добра ближнему» не могут служить источником веры и выразить ее существо. Иначе не было бы и предмета спора между верующими и атеистами: вопрос касался бы только этики, а отнюдь не религии. Главной причиной веры в Бога является решение вопроса об Истине.

Но и это еще не все. К познанию Истины человек приходит не рационально: ни логика, ни научные авторитеты не могут сами по себе сообщить веру. В основе богопознания лежит откровение – познание того, что не дано непосредственно, через более глубокий разум, истинный разум души – интуицию, внутреннее восприятие истины. Именно этот внутренний разум, а не внешний формальный рассудок позволяет и обрести, и сохранить веру [iii]. Этот путь открыт и для человека, не унаследовавшего христианство в качестве традиции семьи: одно внимательное чтение Евангелия может привести к вере, благодаря открытию его внутренней достоверности [iv].

Что же касается мотива «пользы для государства», таковая может быть лишь одним из следствий веры, но отнюдь не ее «оправданием» и целью. Вера сообщает прочные основания совести: нет веры, нет и основы для нравственности [v]. С этой точки зрения избавление от пороков, действия страстей, «возвращение потерянного мира, нормальное умственное состояние, благо для общества»[vi], но, все же, причина и цель веры – иного порядка. Детская, непосредственная вера «по доверию», которая предваряет веру сознательную, более глубокую и прочную, не нуждается в дополнительных – социальных и моральных – основаниях. И высшая цель, которую она постепенно открывает, касается не явлений этого мира, а человеческой души – ее благодатного изменения в таинствах, общении с Богом и спасения.

Таким же неожиданным оказался и ответ на вопрос о том, как можно сочетать веру и интеллигентность? – Священник говорил о том, что представление о противоречии веры и знания, веры и культуры относится к разряду заблуждений и поддерживается сознательно противниками веры. Если из двух ученых один является верующим, а другой нет, значит ли это, что основанием для неверия является просвещение, а для веры – отсутствие знаний?

Между тем, среди ученых мирового уровня немало людей не только верующих, но и открыто исповедующих веру: Кант, Лейбниц, Ньютон, Линней, никак не могут быть отнесены к числу людей «темных». Подобным образом, и в России, вера ученых: Пирогова, Менделеева, академика Павлова, вера великих полководцев: Кутузова, Суворова и Ушакова, – художников, писателей и музыкантов: Васнецовых, Нестерова, Серова, Гоголя, Аксакова, Достоевского, Рахманинова, Римского-Корсакова и Шаляпина, вера философов, мыслителей и государственных деятелей: Трубецких, Лосского, Новгородцева, Леонтьева, Булгакова, Сперанского и Столыпина, – только при условии крайней пристрастности и добровольной ограниченности может быть истолкована как следствие «пассивной приверженности традиции». – Начиная с середины XIX в. нигилизм проник и в среду русской интеллигенции, и, таким образом, можно было выбирать, чего придерживаться и чем руководствоваться в жизни.

Metropolitan_Veniamin_(Fedchenkov)Стало быть, основания для веры и для неверия лежат не в сфере человеческих знаний. Вопрос в том, что выбирает рассудок: становится ли он «другом» или «врагом» веры. В первом случае, детская, непосредственная вера, «по доверию», находит нем инструмент для подкрепления того, что известно человеку еще до рационального постижения. Во втором – он работает на предубеждение, отсекая все, что может поколебать позицию недоверия или сомнения. Таким образом, основанием для неверия может служить не знание и не ум, а его недостаточная искушенность для веры.

Простой разговор в поезде…Пожалуй, самое удивительное в нем то, что, как бы неловко не был сформулирован вопрос, какой бы явной не была провокация, отвечавший не допускал и оттенка раздражения или неудовольствия, а вопрошавшие оказались добросовестными настолько, что смогли признать недостаточность собственных аргументов. В собеседнике был тот самый «дух мирен», к стяжанию которого призывал преп. Серафим Саровский, – даже по отношению к противникам. Он не осуждал, поминая то время, когда и сам был еще «младенцем» и не умел веровать, как заповедано и как должно…

Перерастая «школярство»

Митрополит Вениамин (Федченков)Оглядываясь на много лет назад, владыка Вениамин мог с сожалением признать, что, когда он оказался в стенах Тамбовской семинарии и позднее, – в годы обучения в Санкт-Петербургской Духовной Академии, – система духовного образования была далека от совершенства:

«В сущности, мы были больше католическими семинаристами, фомистами (Фома Аквинский), чем православными, духовно-мистически воспитанными в живом опыте школярами…Это была великая ошибка всего духа нашей школы: рационализм не в смысле философском, а практически учебном. Нас воспитывали в идолопоклонстве уму, чем страдало и все наше интеллигентное общество XIX века, особенно же с 60-х годов. И этот яд разлагал веру, как якобы темную область чувства, а не разума. И постепенно рационализм переходил у иных в прямое неверие, безбожие. <…> Не было интереса. Нельзя было назвать религию «жизнью». Это было больше «знание», то есть запас памяти, бесплодных доводов; склад «холодных замет ума», – как говорил Пушкин. И вообще, все уже падало в России, все ценности. Не устояла и Церковь со своими школярами. Духовного опыта было мало…» [vii].

О том, насколько мало студенты интересовались подлинно-духовной жизнью, как вспоминал владыка, свидетельствовало уже то, что, обходив за три месяца столичные библиотеки, музеи, театры, наслушавшись профессоров, никто не подумал посетить великого, известного на всю страну подвижника – о. Иоанна Кронштадтского. И ни преподаватели, ни профессора ни разу даже не обмолвились о нем. И лишь несколько месяцев спустя небольшая группа – несколько человек, куда входил и владыка Вениамин – посетили его, видели его, молились с ним вместе. Церковь, высшие интеллигентные слои ее, в то время «не жили жизнью духа, а умствовали» [viii].

К счастью, для него, в ту пору еще неискушенного и неискусного, ему было на что опереться: когда сомнение, порожденное спецификой учебных методик, коснулось и его души, живое чувство сохранилось, благодаря первому, непосредственному опыту веры, вынесенному из детства. Охлажденный ум подбрасывал смятение, а душа отталкивала его инстинктивно и свидетельствовала: «все равно, верую!»

Преодолеть эту мысленную брань помог… Иоанн Кронштадтский. Когда ему был задан вопрос, что является источником его веры, о. Иоанн, помолчав с минуту, ответил просто: «Жил в церкви». Ответ, поразивший Ивана Федченкова – будущего владыку Вениамина, – вспоминался ему всю жизнь. Да, только Церковь, духовно-благодатное воспитание через таинства, опыт могут позволить преодолеть «теплохладность» – равнодушие формально- усвоенного знания. С этой поры для него начался период «сознательный», когда вера прошла через горнило рассудка, и освободилась, наконец: «Поставленный в законные рамки, ум уже сделался добросовестным и скромным помощником веры, как низший орган для высшего (духа)»[ix]. С этого момента не было уже ни боязни ума, ни боязни чуда – разумная вера примирила и то, и другое. Пришло понимание того, что и рассудок имеет границы: не все, что относится к сфере непостигаемого – «не научно и не достоверно», и в душе водворился мир.

Как посох в пути

С момента, когда вопрос о том, как соблюсти веру получил для него разрешение, он стремился к живому непосредственному общению с теми, кто жили жизнью духа. Большое впечатление оказали на него встречи со старцами – носителями божественной благодати. На Валааме ему посчастливилось застать старца Иоанно-Предтечевского скита, отца Никиту. Подвижник принял его, и в беседе назвал юного гостя «владыкой». Второй раз услышал он указание на монашеский путь, когда обратился к старцу Гефсиманского скита Троице-Сергиевой Лавры, о. Исидору.

В простоте сердца принял он это благословение, и жизнь пошла по означенному для нее руслу: в 1910-м г. он принял монашеский постриг. Образование и желание служить Церкви выделяли его из числа однокурсников. Шесть лет, с 1911 по 1917 гг. он служит ректором Таврической и Тверской семинарий. – Так, что опыт собеседования и ведения дискуссии был приобретен им еще в те годы.

В 1917 и 18-й годы оказались важными для определения его позиции в отношении его взглядов на церковное единство и церковное управление. Ему довелось быть участником Поместного собора в Москве, где он выступил сторонником восстановления Патриаршества, а затем – участвовать в работе Всеукраинского церковного собора в Киеве. Собор утвердил каноническое единство с Патриархом Московским и Всея Руси, и, благодаря твердой позиции, которую заняло большинство священников и мирян, – к этой части относился и о. Вениамин, – отверг идею автокефалии Православной Церкви на Украине.

…Если бы не последующие события в Крыму, вероятно, он оказался бы среди единомышленников и ближайших помощников митрополита Сергия (Страгородского), с которым познакомился в годы учебы в Санкт-Петербургской Духовной Академии, где владыка Сергий был ректором. Одно время иеромонах Вениамин был его секретарем. Но начавшаяся гражданская война поставила его в ряды эмигрантов.

События развивались стремительно: в феврале 1919-го он был возведен в сан епископа Севастопольского, викария Таврической епархии, а в июне едва избежал расстрела как «агент контрреволюции». Поводом для ареста послужила найденная у него фотография умершего от тифа офицера – сына его личного друга. Так владыка оказался узником одного из страшных подвалов Севастопольской ЧК, описанных в «Солнце мертвых» Шмелева. И менее значительные поводы могли послужить в то время основанием для вынесения приговора, но ему посчастливилось остаться в живых. Не ожесточился, не занял позицию справедливого «карателя»: когда после смены власти Крым перешел на время в руки Белой армии, двое сотрудников, допрашивавших его были арестованы, и никто иной, как епископ Вениамин, добился у коменданта Севастополя генерала Владимира Субботина отмены вынесенного им смертного приговора. В тот период он нередко обращался и к генералу Врангелю с просьбами о помиловании…

Пастырская позиция осталась неизменной: миловать, если возможно помилование, но соприкосновение с практикой большевизма заставило его присоединиться к белому движению, приняв на себя духовное окормление Русской Армии, и в 1920-м он вынужденно покинул Россию. Тогда была еще надежда, что ненадолго, но возвращение оказалось возможным лишь через 47 лет.

Внутренняя цельность позволила ему в условиях эмиграции не подпасть унынию, не сложить рук. Отныне для тысяч русских, разбросанных по миру революционной волной, родина остается там, где живет вера. До середины 20-х в Константинополе и Сербии владыка Вениамин возглавляет работу временных органов управления заграничными приходами Русской Православной Церкви. С 1925-го года – преподает и инспектирует Православный Богословский институт в Париже.

Политические события разделили народ, но церковное единство не определяется политическими мотивами. Нет надежды на возвращение, но есть надежда сохранить каноническое общение с братьями, оставшимися в России и ставшими заложниками системы политического бесправия. Среди них есть и те, кого он знал лично, и это позволило ему воздерживаться от поспешного суда над людьми, которые, как он понимал, сделают все возможное для сохранения Православной Церкви. Не без колебаний дался ему следующий шаг, трудно было перешагнуть и через то, что видел он собственными глазами в Крыму – память о жертвах большевистского террора, но в 1927-м году он, все же, поставил и свою подпись под Декларацией митрополита Сергия (Страгородского).

Заявление о верности митрополиту Сергию стало причиной разделения владыки Вениамина с епархиальным съездом митрополита Евлогия (Георгиевского), принявшим решение о переходе под юрисдикцию Вселенского Патриарха. Пришлось оставить и преподавание в Богословском институте. А местом служения с этого времени стал храм, устроенный в подвальном помещении на улице Петэль – первый в Париже приход Московской Патриархии.

В 30-е и 40-е годы, по благословению митрополита Сергия, он был назначен временным американским экзархом, архиепископом Алеутским и Северо-Американским. За десять лет им было создано в Америке около пятидесяти приходов, поставлено три викарных епископа.

Его миссия приобрела особенное значение в годы войны. Знаменитая речь в поддержку России, произнесенная 2 июля 1941 г., в Мэдисон-Сквер-Гарден в Нью-Йорке, заполнила развороты газет и способствовала патриотическому подъему в среде русских эмигрантов. Тогда же митрополит Вениамин был избран Почетным председателем русско-американского Комитета помощи России, возглавлял работу Медицинского комитета помощи, собиравшего средства и медикаменты для пересылки в СССР, участвовал в работе Международного Комитета.

Вера, преумноженная жизнью в Церкви, непреложной, неизменной в любых обстоятельствах, возросла до любви к тем, кто не знал ни ее вкуса, ни ее благодатных плодов.

На родину – в Печоры

В момент, когда произошла описанная выше беседа с пассажирами международного вагона, владыка Вениамин переживал события радостные и обнадеживающие: он возвращался в Америку после участия в выборах Патриарха, где от имени клира и паствы Русской Православной Церкви в Америке, находящейся в юрисдикции Московской Патриархии, назвал имя кандидата на место Патриарха – митрополита Алексия (Симанского).

Это был первый шаг на пути к возвращению. Спустя два года эмиграция закончилась назначением на Рижскую и Латвийскую кафедру. И еще несколько лет, не считаясь с почтенным возрастом, он помогал Патриарху Алексию I восстанавливать разрушенный каркас церковного здания: Ростовская, а затем – Саратовская епархия были поручены его управлению.

С наступлением хрущевской «оттепели» он отошел от дел. Возможности для приложения организационных усилий были слишком ограничены. Но Церковь – это не стены и потолок, оставалось еще то, что неподвластно действию новых «циркуляров» –молитва. Владыка поселился в одной из древнейших русских обителей – Псково-Печерском монастыре, где еще два года по-монашески служил, предстательствуя за свою паству и за соотечественников, которые, как пассажиры в вагоне, между картами и книгами, еще могут отозваться на то, что познается не рассудком, а только разумом души, внутренним чувством Истины…

2

[i] Митрополит Вениамин (Федченков Иван Афанасиевич). Религиозные деятели русского зарубежья.

[ii] Содержание этой продолжительной дискуссии было записано митрополитом Вениамином и легло в основу сочинений: «Беседы в вагоне. На пути из Москвы в Америку», и – «О вере, неверии и сомнении». (См.: Митрополит Вениамин (Федченков). «А сердце говорит мне: верь!». М.: «Правило веры», 2004.)

[iii] Митрополит Вениамин (Федченков). Беседы в вагоне. На пути из Москвы в Америку. // «А сердце говорит мне: верь!». М.: «Правило веры», 2004. С. 139

[iv] Митрополит Вениамин не раз приводит в своих работах пример того, как профессор философии, еврей, женатый на христианке, принял Православие именно таким образом: «…ему, как очень умному, непредубежденному и искреннему человеку, при чтениях Евангелия стало простой очевидностью, что написано оно очевидцами, совершенно искренними людьми; что это не поэтическое легендарное «сочинение», а бесхитростные записи «о совершенно известных между нами событиях» (Лк. 1,1)». (Митрополит Вениамин (Федченков). Беседы в вагоне. На пути из Москвы в Америку. С. 174)

[v] Митрополит Вениамин (Федченков). Беседы в вагоне. На пути из Москвы в Америку. С. 66

[vi] Митрополит Вениамин (Федченков). Беседы в вагоне. На пути из Москвы в Америку. С. 72

[vii] Митрополит Вениамин (Федченков). Дополнение к беседам в вагоне. На пути из Москвы в Америку. С. 139-140

[viii] Митрополит Вениамин (Федченков). Дополнение к беседам в вагоне. На пути из Москвы в Америку. С. 141

[ix] Митрополит Вениамин (Федченков). О вере, неверии и сомнении // «А сердце говорит мне: верь!». М.: «Правило веры», 2004. С. 209-210

Рекомендуемые для чтения источники и литература:

1.Митрополит Вениамин (Федченков). Беседы в вагоне. На пути из Москвы в Америку. // «А сердце говорит мне: верь!». М.: «Правило веры», 2004

2.Митрополит Вениамин (Федченков) На рубеже двух эпох. М.: «Правило Веры», 2004

3.Митрополит Вениамин (Федченков) Святый Сорокоуст. — М.: Сретенский монастырь, 2004

4.Митрополит Вениамин (Федченков). Духовный собеседник. Небо на земле. О божественной литургии. М.: «Отчий Дом», 2008

5.Митрополит Вениамин (Федченков). Размышления о двунадесятых праздниках. От Богоявления до Вознесения. По благословению Святейшего Патриарха Московского и Вся Руси Алексия II. Свято-Троицкая Сергиева Лавра. М.: «Правило веры», 2008

6.Митрополит Вениамин (Федченков). Царство Святой Троицы. М.: «Правило веры», 2006

7.Русские православные иерархи периода с 1893 по 1965 годы: В 6 томах / Составитель митрополит Мануил (Лемешевский). Куйбышев, 1966

8.Митрополит Вениамин (Федченков). // Христовы воины. Жития и труды подвижников XX века. Календарь. 2007. Москва, 2006. Издание осуществлено по благословению епископа Южно-Сахалинского и Курильского Даниила

9.Вениамин (Федченков). ВикипедиЯ. Свободная энциклопедия.

10.Митрополит Вениамин (Федченков). Псково-печерский монастырь. Патерик.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Память о войне: источник патриотизма или объект манипуляций?

История воспитывает патриотизм, если не уродовать ее идеологией

Подранки войны

Дети погибших фронтовиков, ставшие великими

Нам нужна пропаганда достоверного исторического знания

Директор Музея современной истории России о музее, исторических дискуссиях и планах по обновлению экспозиции