Молитва на баррикадах

|

“Хорошо помню, с какой радостью был встречен приезд в осажденный парламент митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия”, – рассказывает о трагических днях октября 1993 года иеромонах Никон (Белавенец)
Максим Шевченко

-Отец Никон, начало каждого октября для многих людей связано с воспоминаниями о трагических событиях осени 93-го года, с тем, что происходило вокруг Верховного совета. Я знаю, что вы пришли туда в те дни как священник и миротворец. Что особенно вас тогда поразило и не изменилось ли сегодня ваше отношение к тому, что там происходило?

– Меня, конечно, тогда поразило совершенно неадекватное действие власти, которая, на мой взгляд, просто нагнетала и провоцировала ситуацию. Дело в том, что я был у Белого дома дважды – и в 91-м и в 93-м.

В 1991 г. было ощущение, что, несмотря на страшные апокалиптические прогнозы по радио “Эхо Москвы”, обстановка была достаточно спокойная, люди готовились умирать, но эта готовность проходила как бы в пикниковом стиле.

В 93-м сразу стало ясно, что президентская сторона будет действовать жестко. И, конечно, когда я увидел колючую проволоку, ОМОН, избивающий женщин, депутатов, я понял, что надо готовиться к самому худшему.

Что касается взгляда с позиции сегодняшнего дня, меня очень возмущает попытка КПРФ представить противостояние парламента президенту как противостояние белой и красной идей. Общаясь в течение почти двух недель с практически всеми защитниками Белого дома, я должен сказать, что чистых коммунистов там было не более 20%, более того, я помню, какой неприятный осадок у всех оставило выступление Зюганова по телевидению 2 октября, где он фактически отмежевался и от парламента, и от его защитников.

C течением времени все больше и больше реальных участников тех событий проводит этот день в кругу, скажем так, близких, а не политиков, все больше и больше людей, которых и близко не было у парламента, используют эту дату для придания некого героического ореола коммунистической идее. И вот это меня очень и очень беспокоит, потому что среди защитников Белого дома основную массу составляли простые рабочие, инженеры, студенты, естественно, приходя на защиту Белого дома, они не брали с собой заранее заготовленных лозунгов и красных флагов. Они не стремились давать интервью, не лезли в объективы телекамер, и, наоборот, профессиональные коммунопатриоты пришли туда сплоченной группой и пытались максимально использовать это противостояние для пропаганды отжившей и бесплодной коммунистической идеи.

– Вы пошли в Белый дом с санкции священноначалия?

– Пришел я туда по зову сердца, потому что среди народных депутатов было несколько моих друзей, с которыми мы общались, которые приезжали ко мне на приход, и пошел я туда, не успев взять никаких санкций и благословений. Я посчитал, что должен прийти к этим людям, узнать об их судьбе и об их позиции. Придя в здание парламента, я увидел огромное количество людей, к которым пытались обращаться с различными призывами совершенно различного толка политики. И я понял, что полезнее для Церкви, полезнее для страны, если я там останусь.

– Мы помним, что в эти дни Святейший Патриарх пытался предпринимать активные усилия для того, чтобы усадить конфликтующие стороны за стол переговоров. Как вы оцениваете позицию патриархии в те трагические дни?

– Я считаю, что посредничество Патриарха было просто необходимо. Хорошо помню, с какой радостью был встречен приезд в осажденный парламент митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия вечером 2 октября. От владыки исходило какое-то особое спокойствие и умиротворение, которого всем так не хватало в те трагические дни. Мне удалось обменяться с ним несколькими словами. Я спросил его: “Завтра в Белом доме будет совершаться литургия. Но ведь я должен ехать в свой приходской храм. Как мне быть?” – “Служи здесь. Тут ты нужнее”, – ответил владыка и благословил меня допускать до причастия всех, кто будет с искренним покаянием подходить к этому важнейшему церковному таинству.

До конца своих дней буду помнить божественную литургию в Белом доме, которую мы совершали с выдающимся русским священником протоиереем Алексеем Злобиным и безвременно ушедшим из жизни архидиаконом Романом (Тамбергом) из Свято-Данилова монастыря.

Но я думаю, к сожалению, мало кто представлял, что мирный исход был невыгоден прежде всего президентской стороне. В Даниловом монастыре невозможно было полностью представить ту атмосферу, которая царила вокруг парламента, особенно в ночные часы. Я видел, что оцепление делает все, чтобы спровоцировать защитников на какие-то неадекватные действия. Каждую ночь с бронетранспортера оповещения раздавалась какая-то провокационная информация. Так, например, утверждалось, что готовится какая-то вылазка защитников против президентской стороны. И когда я подходил к офицерам из оцепления и просил прекратить эти трансляции, а это было часа в 2-3 ночи, они говорили мне, что сами понимают их опасность и ненужность, но ссылались на команды из штаба, заседающего в здании мэрии. Более того, для меня было совершенно диким услышать, как буквально через 20 минут после подписания известного протокола # 1 о поэтапном складировании оружия, еще до того, как с этим протоколом были ознакомлены народные депутаты, он был зачитан в 4 часа утра защитникам баррикад. Это привело к его срыву, потому что возникло стихийное возмущение, люди не понимали, что к чему, понеслись крики об измене, и фактически это привело к насилию.

Именно поэтому я считаю, что миссия Церкви закончилась безрезультатно. Никто не мог предполагать, что толпу буквально заманят в Останкино, перед ней будут снимать кордоны – я сам был свидетель этому. Помню, в одном из переулков был брошен примерно взвод солдат дивизии им. Дзержинского. Офицеры их оставили, и, вероятно, делался просто расчет на расправу возмущенной толпы над этими мальчиками, чтобы потом придать этому характер бунта черни.

Я помню слова президента, сказанные утром 4 октября в его обращении о том, что за истекшую ночь нас стало меньше, жертвами бандитов стали невинные мирные люди. Я так понимаю, что призыв Гайдара с балкона мэрии Москвы к безоружным людям был попыткой спровоцировать нападение защитников Белого дома на мэрию, чтобы представить всех этих людей как фашистов, экстремистов, людей без чести и совести.

Если мы просто сравним цифры по погибшим, то в Останкино – один погибший боец “Витязя”, и то, по данным прокуратуры, погибший не от сторонников парламента, и несколько десятков расстрелянных этим “Витязем” людей. У Белого дома мы видим крайне незначительные потери штурмующей стороны, что вообще не бывает никогда при настоящей обороне. Даже по официальным данным, там были десятки погибших защитников парламента.

– Сколько лично вы видели убитых и застреленных? Речь иногда идет о тысячах, о сотнях.

– Оценить очень сложно, и я объясню почему. Дело в том, что Белый дом – это очень сложная система коридоров, этажей, лестниц. Не было никакой координации действий, у раций очень быстро закончилось питание, и многие защитники просто не знали, что делать, если они находились на других этажах, в других подъездах. Здание было обесточено, не было света, невозможно было подсчитать, сколько людей в той или иной комнате. Все, кто оказался выше 6-го этажа, фактически были отрезаны, потому что туда велся прицельный огонь с бронетехники.

Перед началом штурма обсуждали, где лучше находиться – на нижних этажах или на верхних, и многие считали, что лучше находиться как раз на верхних, потому что штурмующие, проходя по нижним этажам, насытятся кровью и на верхних этажах будут менее жестоки, поэтому я не исключаю, что несколько сотен людей могли остаться на верхних этажах, они могли просто сгореть и от них могло ничего не остаться.

Часто говорят, что если бы было много погибших, то было бы много пропавших без вести, их невозможно было бы скрыть, но тут не учитывают одного – очень много людей приехали из других регионов России. Люди, чтобы не подставлять свои семьи, часто не брали с собой документы и соответственно, возможно, эти люди учитываются как пропавшие без вести в разных городах России. И никто не связывает их гибель с событиями октября 93-го года.

Очень часто не включаются в статистику люди, которые умерли в больнице от ран. Вот лично я хоронил юношу, которого по моргам разыскивала семья в течение пяти месяцев. И только настойчивость ныне покойного председателя Комитета помощи пострадавшим Владимира Павловича Бирюлина помогла найти его в одном из моргов. Я его хоронил спустя 5 месяцев после его фактической гибели.

– Сколько же лично вы видели убитых?

– Не более 10. И молодых, и в возрасте. Надо учитывать, что защитники старались не пускать меня на передовую, чтобы не подвергать мою жизнь опасности, несмотря на мои настойчивые просьбы.

– Насколько достоверны слухи о расстрелах на стадионе?

– Не думаю, что расстрелы были у стадиона. Прямых очевидцев я не видел. Это передавалось со слов третьих лиц. Ведь именно на стадион выходят окна американского посольства. Я думаю, что никто не стал бы этого делать. Но я знаю много свидетельств издевательств, избиений, предполагаю, и убийств, в окрестных дворах сталинских домов на Краснопресненской набережной. ОМОН, который не принимал непосредственного участия в штурме и в течение всего штурма подпитывал себя спиртными напитками, творил беспредел, например, был избит народный депутат Олег Румянцев, человек, который никогда не был коммунистом и всегда резко выступал против коммунизма.

– Что-нибудь изменилось в вашей оценке по сравнению с тем, как вы тогда это воспринимали?

– Я считаю, что было допущено много ошибок. Серьезно не была спрогнозирована вероятность штурма. Никто не был заранее оповещен о действиях в случае, если он случится. Несмотря на то что две недели только и говорилось, что штурм грядет, и он неизбежен, никто не знал, кто отвечает, за какой этаж, и вот эта неразбериха привела к очень большим жертвам. Я не хочу бросать никаких конкретных упреков, потому что те люди, с которыми я провел 10 часов в ожидании смерти, стали для меня близкими независимо от своей партийной принадлежности.

Мне хотелось бы вспомнить Виктора Павловича Баранникова. Он привел двух офицеров “Альфы” и сказал: “Я знаю этих людей, им можно верить”, – именно они и спасли нас от еще большего кровопролития.

– С тех пор прошло 7 лет. Патриотическое движение переживало взлеты, падения, расколы. Как вы оцениваете сегодня его состояние с точки зрения монархиста, каковым вы являетесь?

– Я считаю, что монархическое движение сейчас находится в состоянии спада по сравнению с настроениями 91-92-го годов. Основная причина в том, что не было создано мощного православного движения, которое могло бы выступать как та самая третья сила, о которой столько говорилось в правление Ельцина. Большим ударом по монархическому движению было сотрудничество некоторых его деятелей с КПРФ и поддержка на выборах Зюганова. Наиболее известный в этом плане пример Вячеслава Михайловича Клыкова.

Если говорить шире, то тот факт, что основная часть участников патриотического спектра сделали ставку в 1996 г. на Зюганова, свел на нет попытки создания третьей альтернативной силы. Я предупреждал, к чему это приведет. Я говорил, что в 93-м году КПРФ показала, что она не способна быть мобилизующей и активной силой. Это организация, в которой очень сильны рецидивы ультракоммунистической идеологии. Все красивые слова Зюганова о России, о патриотизме – не более чем камуфляж. Не Зюганов определяет позицию КПРФ, а тот идеологический аппарат, который в ней фактически остался неизменным от старой КПСС. Но, к сожалению, тогда мои призывы не услышали. И сейчас мы пожинаем и этот разброд, и эти шатания, которые у всех сейчас на виду.

Но больше всего меня тревожит усилившаяся тенденция оттока активной молодежи из Православной Церкви. Многие мои знакомые молодые люди, которых в начале 90-х годов я видел в рядах православных монархических организаций, сейчас оказываются в рядах, скажем так, неправославных. Я вижу усилившуюся в этой среде тенденцию к насаждению антихристианских культов и идей.

Но кто же как не православный пастырь может оздоровить эту среду? Недавно в августе я узнал, что в одном из клубов под странным названием “Швайн” готовится в присутствии двух сотен молодежи осквернение Святой Троицы. Я посчитал, что не имею права остаться в стороне. Я пришел в этот клуб, расшвырял свиные головы, на которых было написано “отец”, “сын” и “святой дух” и вышвырнул со сцены эту “творческую личность”. И мне было очень радостно видеть, что подавляющая часть молодежи приветствовала этот шаг. Конечно, меня беспокоит, что до моего появления им не пришло в голову самим пресечь эту акцию, что, возможно, они не воспринимали это всерьез.

– Насколько верны сведения о том, что на вашу общественную деятельность дал благословение митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл?

– Такие слухи лишены всякого основания. Я действительно достаточно давно и хорошо знаю владыку Кирилла. Я никогда не забуду той теплоты и сердечности, с которой владыка встретил меня вечером 4 октября 1993 года, когда мне удалось вырваться из горящего Белого дома.

Встречались мы и после создания мной монархического движения “За веру и отечество”. Председатель ОВЦС должен встречаться с представителями разных политических организаций для того, чтобы в результате этого диалога и Церковь была лучше осведомлена о настроениях, которые господствуют в обществе, и сами общественные организации своей деятельностью не наносили урона общецерковным интересам. Кому-то из моих оппонентов, вероятно, захотелось интерпретировать общение с митрополитом Кириллом как благословение. Основная цель этого – скомпрометировать священноначалие, противопоставить его монархическому движению.

НГ-Религии, 2000. http://religion.ng.ru/pravoslav/2000-10-11/1_nikon.html

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.
Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: