Монах Самуил: «На Курской дуге я был с самого первого дня»

|

«Непридуманные рассказы о войне»

С 5 июля по 23 августа 1943 года проходила битва на Курской дуге, ставшая одним из ключевых сражений Великой Отечественной войны. Победа под Курском ознаменовала переход инициативы к советской армии. Советские войска завершили разгром белгородско-харьковской группировки противника и заняли выгодное положение для перехода в общее наступление с целью освобождения Левобережной Украины и Донбасса. Победа в этом сражении ознаменовала коренной перелом в ходе войны, заставивший многих политиков всех воюющих сторон пересмотреть свои позиции.

Сегодня мы публикуем воспоминания одного из участников того знаменательного сражения – ныне монаха Самуила, насельника Саввино-Сторожевского монастыря.

Монах Самуил

Фото Анны Даниловой

На Курской дуге я был с самого первого дня, как она организовалась – весна 1943 г. и до самого конца – июль 1943 года. Снабжение было настолько слабое, что нас неделю не кормили вообще, мы питались подножным кормом. Весна была. Говорили, что к нам обоз идет. Потом выяснялось, что никакого обоза не будет. А солдат просто обманывали.

Я попал на Курскую дугу в марте 1943 года. Обоза нет, а кормиться надо как-то: у населения просить картошки, у хозяев, в мягкой форме. Только нам сказали, чтобы мы не залезали в погреб подвала за картошкой, – часто потом не закрывали его, и зимой многое мерзло. Попросить надо!

Американцы оказывали эффективную помощь. Все автомашины там были американские, наших почти не было, мы даже пешком ходили, таскали на себе все вещи и продукты. В апреле-мае начали приходить машины, тогда стали перевозить солдат и вещи… Самолеты были, в основном, тогда тоже американские. Танки были наши, хоть и немного. Я был на участке перешейка, где сосредоточились силы для дальнейшего наступления и с нашей стороны, и с немецкой. Наш штаб находился в 70 км от этого перешейка, здесь было спокойно. У немцев было очень мало войск на нашем участке, поэтому мы чувствовали себя спокойно, знали, что наступления не может быть. Немцев было мало и нас мало, поэтому на этом участке мы жили мирно. Немцы нам давали концерты. Включали нам русские песни: «Валенки, валенки…», на русском языке. Нам было приказано: когда играет музыка – слушать, а когда начинается агитация перейти на сторону противника – открывать огонь. Никто из наших не поддавался на агитацию.

У нас было много узбеков. В начале июня начали наступление местного значения: две штрафные роты («шуры») и наш 3-ий батальон полка пошли на задание. Наступление было неудачное: пришли на минное поле, поэтому от 500 человек, которые пошли в наступление, немного осталось в живых, и раненых было немного, остальные все погибли – оборона плохая, место открытое – пулеметный огонь подкосил многих.

Я был автоматчиком, и наш взвод находился в резерве. Начался бой. Первые раненые пришли такие радостные, с улыбками. Один пришел, у него рука разломана разрывной пулей (хотя не положено было применять их, но немцы использовали разрывные пули). Рука разломана, и кость видна, а он кричит: «Ура! Ура!» и улыбается. Вот, казалось бы, какой ненормальный: разломана вся рука, а он улыбается?! А ведь это штрафная рота – т.е. штрафники, которых бросали в самые опасные и ответственные участки, их мало прикрывали. Они должны были искупить свою вину перед Родиной кровью. Получил ранение – значит, мобилизовался, уже не штрафник.

Вечером, после боя на поле сотни раненых, и впервые в жизни я услышал, что вера была у людей. На поле стоны и вопли людей: «Братцы, помогите! Братцы помилосердствуйте!» К утру голоса стихали.

Мы вышли из окопов, и нам дали задание подойти поближе к немецким окопам, чтобы немцы не таскали туда наших раненых. Нам говорили, что немцы их истязают и, в конце концов, расстреливают. Видим, лежит солдат, красивый такой, и новые сапожки у этого солдата. Мой товарищ, Комышов, сапоги которого были практически рваные, говорит: «Давай сапожки снимем!» и стал стягивать сапоги, а солдат очнулся и кричит: «Ой, братики пришли, спасли меня, слава Богу!» Он оказался из Рязани, командир взвода.

Я тоже был ранен на Курской дуге, когда мы ползли к немцам, чтобы занять их позиции. Старики говорили, когда ранен и еще чувствуешь, что жив, нет такой боли, надо всех поминать: родных, близких, прощаться с ними надо. И вот чувствую, что ранен в ногу, а как, не знаю. Нога не шевелится. Ну, думаю, умираю. Начал прощаться с бабушкой, она у меня самая близкая: «Бабушка, прости!…» Потом чувствую, начал сознание терять. «А, – думаю, – остальные же еще есть», – и начал перечислять: « Брат Николай, прости, брат Сергей, прости». С бабушкой я прощался долго и детально просил у нее прощения. Потерял сознание, наконец, и все, умер. Проходит какое-то время, не знаю сколько, начинает проявляться сознание, думаю: «Я жив, но где я: на этом свете или на том?!» Вдруг разрыв, значит я на этом свете, на том же свете нет войны. Пришел в себя, пополз. Вижу трое молоденьких солдатиков, лет по 16. Я говорю: «Ребята, я ранен, но не знаю как, посмотрите» Они говорят: « Давай, снимай штаны – о, слава Богу – здесь две дырочки», – т.е. пуля вошла и вышла. И говорят: «Давай дань, за то, что мы тебя осмотрели». Отобрали мешок и хотели отобрать автомат. Автомат я им не отдал, потому что если раненый пришел без оружия – могли не перевязать и наказать. А патроны, гранаты ребята отобрали у меня. Пополз дальше. Вижу – санитар перевязывает раненого. Сильно израненный такой, у него много всего там раскурочено, а другой, метрах в десяти, говорит: «Иди меня перевяжи, я истекаю кровью, тот все равно умрет, у него же там кишки наружу, он все равно не будет жить, а я выживу, иди и перевяжи меня».

94b53d5063f85620dc7832d787b02a2b_full

А этот, у которого кишки, говорит: «Я те сейчас дам!», тот перестал. Я думаю, раз они так, там уже бесполезно подходить. Пополз дальше. Дополз до опушки леса, стоит фельдшер. Фельдшер – это сестра милосердия, лейтенант. Я ей говорю: «Товарищ лейтенант, вот я ранен, перевяжи меня». Она говорит: «А ты откуда? Из какого батальона? О, ты не наш!» Я говорю: «Как не ваш? Где же наши?» И начал с ней пререкаться и даже немножко «по-солдатски», грубо даже ей сказал, она: «Ах так!», задирает так платье – узкая юбка, и я знаю, что пинка хочет дать. Я думаю, ну, тут скорей надо убираться, и на прощанье ей по-русски, так сказать, выдал, и пополз дальше. Но она сказала, правда: «Ваш батальон вот там – пойдешь, пойдешь…», – рассказала, где батальон. Ну, пополз. И опять фельдшер стоит, женщина. «Девушка, – говорю, – вот меня надо перевязать. «А ты откуда? О, наш, давай, иди», и перевязали меня.

Ну, полз все это время часа 2, 3 может быть. Был молодой, пуля прошла насквозь. И крови почти не было.

И, значит, меня отложили. «Жди, – говорят, – здесь, дед придет, он раненых возит». А было еще рано, помню, 10 утра, может быть, часов-то нет, конечно. Я был сначала один, а потом нас два-три человека стало. Приезжает дед с повозкой, берет тех, которые тяжело ранены, человека три-четыре, и повез, а мне говорит: «Ты до утра полежишь». Потом он еще раз приехал, и еще раз, и вот до самого вечера так. Возит всех, пока я лежу, он увезет тяжелораненых, других тяжелораненых сюда подвезут, а мне говорят: «У тебя ничего страшного, с тобой ничего не будет». А уже вечер. Я говорю: «Дед, я те щас дам! Видишь автомат? Бери меня», – говорю. Но он и меня подсадил тоже на повозку. Поехали, и уже темно стало, потом едем, и вдруг один из раненых как закричит, заорет, понимаешь ли. Оказывается, дед задремал и въехал в сосну, и тому раненому телегой около сосны ногу вывернуло. Ну, он, конечно, начал: «Дед, ты изменник Родины, мы сейчас тебя расстреляем за это, почему мне ногу сломал?» Он говорит: «Я пять дней не спал, не могу уже». Ну, мы решили его не трогать, а те, которые лежали тяжелые раненые, говорят: «Ну и что, вы его расстреляете, а кто нас повезет дальше, вы же дорогу не знаете. Не будем трогать деда». Решили его не трогать. Поехали дальше. Ехали-ехали, все хорошо, и вдруг: раз! – телега наша перевернулась, одним колесом стоит на дороге, другим колесом в яме – лужа была большая. И телега перевернулась, и эти два раненых в лужу упали и уже забулькали… Ну, мы кое-как вытащили, деду говорим: «Давай вытаскивай их!», ну кое-как вытащили мы этих раненых.

Ну и суд установили ему – изменник родины, расстрелять. Опять эти раненые говорят: «А мы куда денемся? Ночь, темно. Не надо деда трогать».

«Ну, – говорят, – дед, на колени вставай». Пять дней не спал, ну что с ним делать, конечно, трогать его не надо. «Только давай, не садись больше в телегу рядом с нами, а бери лошадь под узцы и веди ее сам». Он так и довез нас до госпиталя.

А что такое госпиталь – палатка. Даже света никакого нет, а гильза – сплющенная, маленького калибра, фитиль такой. И вот нас завели в палатку, и санитар говорит: «Ну-ка, покажи его рану!» Он взял и как рванет одежду! Раньше, помню, в детстве, даже если ранка небольшая, сестра потихонечку разворачивает, а здесь он как рванул! Я вскрикнул, он: «Что ты ойкаешь, тут тебе не детский сад. Некогда нам заниматься». Сестра посмотрела, говорит: «Завязать снова». И смотрит всех до одного – может быть, самострел кто. Тут в одну сторону – влево, а у них вправо. А про меня сказала: «Забинтовать его». И вот, был первый прием, медицинскую карточку завели на меня. И потом вижу – в углу, в палатке, куча старых бинтов. Вдруг она зашевелилась и говорит: «Мальков, это ты?» Думаю: «Как это, куча бинтов, и оттуда какой-то голос меня спрашивает по фамилии. А я знал его – Бойков его фамилия. «Бойков – ты?» Он: «Да, я.». «Это ты что? Где ты есть?» – говорю. «Да вот, я, – говорит,- на мине подорвался». Весь израненный, весь забинтованный кругом, а жив! Ну, опять-таки – молодой, и вот оказалось, что живой, но, конечно, тяжелораненый считается. С кучей бинтов лежит.

Мы с ним вместе в одном взводе воевали. Как раз получилось так, что когда мы были в училище, там вся рота были москвичи. И Камышов, про которого я говорил, тоже москвич. Призвали нас в августе 1942, потом в Сибирь эвакуировали, месяца 3-4 там были, и затем послали на фронт в Сталинград.

До Сталинграда я был во 2-м Кремлевском офицерском училище, потом оно было эвакуировано. Там я имел некоторый успех, память была хорошая. Промыслом Божиим я туда попал. Половина училища попали на фронт, а меня отправили в автоматчики. Я хорошо изучил пулемет. Пулемет там есть – замок называется, станковый пулемет. Такой сложный, что даже офицеры не знали его на память, но они по книжке читали, а я однажды выучил на память его.

И вот однажды приехал один гость к нам, начальник, и вызывают меня: «Ну-ка, давай его сюда». А меня всегда в таком случае вызывали и удивлялись, что я на память рассказываю каждую деталь. И, вы знаете, каким-то образом я все перепутал. Все. Вверх ногами. Причем знал, знал. До этого ни разу не путал. Помню, говорю, говорю, и все говорю не так, как положено. А как раз со следующей недели начинали на фронт отправлять. Половину отправили. И говорят: «Отправить этого разгильдяя за то, что чин большой приехал, а он так…». Такая судьба, конечно, все в лучшую сторону, это промысел Божий был. И вот меня отправили на фронт, сложилось так. И потом – если бы я был офицером-пулеметчиком, – это такая серьезная должность, малоприятная. Таскать пулемет надо – 66 кг, люди устают, все прочее. А так я попал в автоматчики, и потом моя жизнь сложилась так, что жив я сейчас, слава Богу. Почему вот все переврал, когда знал отлично?! А за это меня отправили на фронт. А после ранения тоже промыслом из госпиталя нас выписали, и уже покупатель пришел. Покупатель – это из окопа пришли брать солдат себе. Покупатели взяли тех, которых на фронт, и еще из сержантской школы младших командиров.

140

Старшина роты и командир взвода, старший лейтенант там был, фамилию не помню. Вот они посмотрели, что я техникум окончил в Москве, что сам москвич, и по документам решили взять меня к себе в школу сержантов. Ну, когда пришли, я был разутый совсем, сапог не было и шинели не было даже. Загробов такой, командир взвода, говорит: «Ну куда он нам нужен такой? Не возьмем его». Ну, не возьмем, и ладно. Ушли. Потом через некоторое время мы уже пошли – догоняют те самые старший лейтенант и старшина. «Из училища, – говорит, – мы решили его взять, уже документы забрали». Разутого, раздетого, все равно. Но потом оказалось, что они не пожалели. Потому что я потом тоже успех у них имел. Вот, присвоено звание сержантов, и отправили всех на передовую, а меня оставили здесь на преподавание учебным батальонам. И вот пришли однажды нам новые минометы на колесиках, новой системы. Никто ее не знает. Но мне сказали: «Он учился в техникуме, пусть изучит по заводским документам и нам расскажет». И, действительно, я всю ночь сидел, выучил до капли его, а утром уже начал рассказывать офицерам устройство этого миномета.

Что про немцев рассказать?.. Они наших раненых собирали и лечили. Это после мы узнали. Отца одного трудника нашего раненого в плен взяли, вылечили, и сейчас он живой. Такие случаи были. Нам пропаганда рисовала немцев зверями, а вот как я увидел впервые немцев. Пришли мы на передовую, ночуем в доме, чугун целой картошки на ночь сварили, легли спать. Утром, чуть свет, в наш дом вскакивает солдат и кричит: «Немцы в деревне, а вы спите!» А мы что? Мальчики восемнадцатилетние. Мы трое вскочили. Одеваться нам не надо было, спали одетые. К бою готовы. Я выскочил из дома и вижу на другом конце деревни пригнувшихся и перебегающих от дома к дому немцев.

Среди нас был солдат такой круглолицый, по фамилии Веселов, у него был аппетит хороший. Когда мы выскакивали из дома, он прихватил с собой из печки и котелок с варёной картошкой. Подбегает к нам подполковник Николаев:

– Куда вы бежите?! – спрашивает он.

– Да там немцы зашли! – говорим.

– Ну, что немцы? Обороняться надо! – отвечает подполковник и вытаскивает из кобуры пистолет.

А Веселов в это время держит котелок с картошкой в руках, достаёт из него картошины и пробует: какая сварилась – ест, какая не сварилась – бросает на землю.

Полковник Николаев, видя это, говорит Веселову:

– Что ты делаешь?! Тут немцы, война, а ты картошку ешь!

– Да, картошка, она не вся сварилась – отвечает Веселов на это.

Тут подполковник выхватил котелок с картошкой из рук Веселова и, перевернув его, нахлобучил на голову солдата. Веселов был в каске. И вот картошка, смятая расползается вся по каске, падает на землю. А Веселов подбирает картошку и ест.

– Ах ты!! – не выдерживает подполковник Николаев. – Ты видишь, что у меня в руках?

– Пистолет, – отвечает Веселов.

Подполковник плюнул в сердцах, выругался матом, сказал: «Да катитесь вы…. !!!», – и побежал к другим солдатам. Мы отступали из деревни тогда. Таких историй много было.

А 7 июля 1943 года началось наступление на Курской дуге. Мы были в 70 километрах от деревни Прохоровка и видели своими глазами, что такое ад: небо горит, земля дрожит…Страшно.

«А каково сейчас тем солдатам, кто сражается там?» – думал я с замиранием сердца.

Потом я был ранен в наступлении. В госпитале девочки меня на плечи взяли и отвели в первое отделение, где тяжелораненые. Я три дня там пролежал. Но не особо тяжелораненый был. Нога только повреждена. На третий день одна санитарка молоденькая стала со мной шутить, я за ней погнался и на доктора нарвался.

– Ты кто такой?! Откуда здесь взялся?! – спрашивает доктор. – Тут тяжелораненые лежат, от боли стонут, а ты за девчонками гоняешься! Фамилия какая?

Через двадцать минут меня перевели во второе отделение, под которое был оборудован скотный двор, а вместо кроватей – нары из березовых жердей. Я опоздал здесь на обед и остался голодным, начал было спорить с поваром, так он пообещал мне двинуть по лбу черпаком. Вот так. Через две недели из госпиталя меня выписали.

Я как-то пошёл за орехами и опоздал на перевязку.

– Ты где был?- спросил меня майор Копылов.

– За орехами ходил.

– А что пузо такое большое?

– Там, под гимнастёркой орехи, которые я собрал.

– Выпишите его – приказал майор.

Мне рану открыли, посмотрели.

– Так она не зажила, – говорит медсестра.

– Если за орехами ходить может, то и воевать может, – ответил майор.

Так меня и выписали, потом я был направлен в школу младших командиров, был сержантом, комсоргом батальона, потому что я москвич и образование у меня было.

Наш миномет был новой системы – на колесиках. Старые – кг 30, раньше на себе таскать надо было, а эти на колесиках и система немножко другая.

Случай такой был. Мне сказали, что буду старшим на огневой на учебных стрельбах, и вот я когда стоял, сказали: «Огонь пристрелочный». Сделал выстрел, ну, конечно, там был недолет – перелет. Дали другую команду, когда начал я наводить по этой команде третий учебный выстрел был уже удачный.

А еще вот офицерские стрельбы были, учебные. Человек 12-15 офицеров, и меня взяли старшим на огневой. И здесь уже стреляют не по цели, а через лес, через деревню, допустим. Команду дает Командирский Пост, который впереди, по телефону, они руководят огнем. Вот они ушли на километры вперед, я – старший огневой, за минометом стою. И вот команда по телефону: «Прицел такой –то , буссоль такая –то». Я навел свои минометы, а они смотрят на лес, где наши находятся солдаты. Думаю: как так? По команде по той. Я им передаю по цепочке: «Повторите ваши данные». Те повторяют тоже самое опять. Я смотрю: три миномета у меня, и если стрелять – получается в лес, где наши солдаты, полк наш стоит. Мы же ушли на стрельбы недалеко, и когда я навел минометы, вижу – свой лес. Получается – стрелять в наших. Думаю: не выполнять приказ – расстрел на месте, а выполнил – по своим стрелять. Еще раз переспрашиваю – опять то же. И так три раза. Что делать? Получил приказ – выполняй. Хороший – не хороший, правильный – неправильный – ты выполни, а потом обжалуешь. И вот, конечно, промысел Божий. Я думаю: почему вот так они дают команду – по своим стрелять? И потом, я, опять-таки, хорошо знал буссоль – прибор, который служит для того, чтобы можно было миномет наводить на цель по телефону. Дают команду: «Буссоль 15», а я говорю, по цепочке, офицерам: «У вас неправильно собран буссоль». И вот после этого они передают: «Буссоль 45», то есть в противоположную уже сторону, на противника. Тут, конечно, я уж открыл огонь!.. Офицеры быстро согласились со мной, потому что увидели, что буссоль собран неправильно на 180 градусов при сборке. Шкала перевернулась.

А я неплохо соображал, техникум все-таки окончил, технику знал, бесспорно, но, конечно, это промысел Божий. Раньше я думал, что это я сообразил, а сейчас-то я знаю, что не я, Господь, конечно, дал. Откуда за километры я мог знать, что у них не собран прибор? Стрельбы там быстро свернули. У них было 15 офицеров, а я, сержант, смог их поправить.

Курская дуга – большой «мешок», сотни километров. Там леса, деревни и все прочее было. С марта по июль там находился. Четыре месяца был в школе комсоргов, в лучших условиях. Потом меня вызывают в штаб полка и говорят:

– Есть пять военных училищ, – назвали их. – Куда ты хочешь?

– В танковое училище, которое в Киеве, – ответил я.

– Скажи нам, кого ещё можно отправить в училище, подбери сержанта, которого мы отправим в училище вместе с тобой.

У меня после ранения была куриная слепота: днём видел хорошо, а ночью не видел практически ничего. И меня в это время суток за руку водили.

Я назвал Виктора (фамилию не помню), поговорил с ним и сказал, что его могут направить в училище учиться, если он даст мне слово довести меня до Киева.

– Даю слово, – сказал он.

И мы с ним направились в училище. Он меня честно-благородно довёл до Киева. Закончив училище, я стал офицером.

Мне не хотелось, чтобы на медкомиссии меня забраковали по зрению. В окопы мне возвращаться не хотелось. В училище намного лучшие условия. Поэтому я выучил наизусть таблицу букв, которую используют при проверке зрения. Когда подошла моя очередь, я так всё хорошо сказал, что врач удивился.

– Вот это зрение! – сказал он.

Мне было тогда 19-20 лет.

Был случай такой. Один наш солдат, ему 23 года, воевал с первых дней войны. Потом сильно захотел повидать жену и детей, сделал себе самострел (сам себя ранил), надеясь, что его отправят в отпуск. Он говорил, что немцы своих раненых домой в отпуск отпускают. За это солдата расстреляли.

Другой случай. Когда я был сержантом, командиром отделения, был у меня солдат, ему 23 года. Он удирал два раза с фронта. Его расстреляли, хоть он и сопротивлялся сильно.

Третий случай. У нас в полку была тройка. Один молодой узбек сам себя ранил. За это его приказали расстрелять. Командир мой говорит: «Пошли расстреливать».

– Ой, я не хочу, – говорю, – я тут вам сейчас картошку чищу, кушать готовлю. Набрали на расстрел других солдат. А потом мне рассказали, как это было. Стреляли в узбека пять человек, автоматчики. Он побежал, а все, кто стрелял в него, не хотели его убивать и стреляли мимо.

А капитан у нас был, его собакой звали. Злой очень. Он вытащил пистолет и говорит солдатам: «Если не догоните узбека, сейчас вас всех постреляю!» Тут уж делать нечего, пришлось солдатам выполнить приказ.

Когда наступил День Победы, я учился в училище. Меня как-то вызвали для вручения медали «За боевые заслуги», а я говорю: «Я не хочу медаль». Ну, её другому солдату и отдали, не стали спорить со мной.

Отказался, значит… Но потом подумал: и правильно! Медали не было, значит пришел с фронта без медали. А если бы медаль была, то каждая медаль в начале Отечественной войны ценность имела. А потом уже стали больше цениться ордена. Я не гордился. Смирение – ведь это самое большое, что надо человеку, а монаху – тем более. Вот и получилось, что я сам способствовал этому смирению.

Записала Татьяна Алешина
Подготовили текст: Марина Дымова, Роман Игнатов.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Российские военные доставили в сирийский детдом 6 тонн гумпомощи

Этих продуктов хватит, чтобы кормить воспитанников в течение месяца

Россиянку, закрывшую собой детей от снаряда в Сирии, отправили в Петербург

Ирина Баракат лишилась руки и ноги, пытаясь закрыть детей от попавшего в ее дом снаряда