Непраздный поэт

|
Мы продолжаем публиковать авторский цикл передач президента МедиаСоюза Елены Зелинской «Непотерянный Петербург», который выходил в эфире телеканала «Санкт-Петербург». Известные петербуржцы – ученые, писатели, философы, общественные деятели – размышляют о том, что их волнует в жизни города. Сегодня мы предлагаем читателям «Правмира» беседу с поэтом Александром Кушнером.

Александр Семенович Кушнер – известный русский поэт. Первые его книги начали выходить еще в начале 60-х. Сегодня издано около пятидесяти сборников его стихов, в том числе и для детей. Бродский называл Кушнера одним из лучших лирических поэтов XX века. И, как и Бродский, Кушнер врос поэтически врос в родной город.

Стихи в полную силу

Первая моя книга вышла в 62-м году тиражом десять тысяч, дальше выходили в 66-м и в 69-м. У меня выходили книги регулярно, также как они выходили регулярно у старших меня года на четыре Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулиной, Юнны Мориц, Горбовского, Окуджавы и многих, многих других. А для тех, кто пришел попозже, как Бродский, занавес опустился. Он на четыре года меня моложе, и ему уже пробиться было трудно.

Меня спрашивают, изменился ли я в чем-то… У меня были такие стихи:

Вот сирень. Как цвела при советской власти,

Так цветет и сегодня, ничуть не хуже.

Вот и я свою жизнь не делю на части.

Я терпеть не мог советскую власть, но стихи я писал в полную силу и тогда, и сегодня. Мне, может быть, помогало понимание того, что все века примерно одинаковы, что вторая половина XX века во всяком случае куда легче и лучше, чем первая. Вот если бы родиться где-нибудь в начале века, вот тогда бы я хлебнул горя! А так я уж, нет, я себе нытья не позволяю.

Нужны ли поэту премии?

Я бы мог сказать: «Что мне премии, что мне слава, я прекрасно без них проживу, обойдусь!» – но не скажу: я врать не хочу. Это важно. Другое дело, что в советское время ни о каких премиях я и думать не думал, и не мечтал, и не хотел. Это ко мне не имело никакого отношения. Когда в 90-е годы я стал получать премии — ну что же, очень хорошо. Не говоря о том, что существуют большие премии, на эти деньги можно жить какое-то время, хоть два-три года. Ведь гонорары за книги бесконечно ничтожны.

Только что в Москве вышла книга новых стихов «Мелом и углем», тираж две тысячи экземпляров. Вслед за ней в издательстве «Азбука» в Петербурге вышла книга «По эту сторону от таинственной черты» пятитысячным тиражом. По нынешним временам для стихов это неплохо.

За последние десять лет у меня вышло книг пятнадцать. Так что с моей стороны жаловаться было бы нечестно.

186300_30188686

Как делать стихи?

Если «Война и мир» и «Анна Каренина» написаны от руки, если весь Шекспир написан от руки и так далее — значит, ничего страшного, можно и от руки писать: на качестве вещи это не сказывается. Более того, я боюсь, что работа на компьютере может повредить поэтическому труду.

Есть какая-то связь между рукой, кистью, локтевым суставом и мозгом. Я должен видеть текст перед собой, я должен зачеркивать слова и снова их писать, я должен куда-то еще в сторонку записать парочку рифм, пришедших в голову, чтоб не забыть, а тут еще что-то такое, имеющее отношение к чему-то в конце и так далее — и все это на одном листе бумаги, на двух!

Неразбериха полная, но я-то в ней как рыба в воде плаваю. А вот если я все это буду проделывать на компьютере, я тысячу раз собьюсь, и боюсь, что ничего не получится.

Как пишется проза, я не знаю. Может быть, современный прозаик пишет сразу на компьютере. Слава Богу, я ничего против не имею. Но я не уверен даже в этом.

Есть ли место поэту?

В прежние времена я предпочитал бы называть себя менее ответственным и громким словом, чем «поэт». «Человек, пишущий стихи». Но поскольку мне уже много лет, то я привык, смирился.

Надеюсь, что и сегодня в нашей жизни есть место поэту. Надеюсь  вопреки мнению многих — часто приходится слышать, что с поэзией покончено, что она отошла на задний план, что она никому не нужна. Но даже в последнее время я мог убедиться, что это не так. У меня недавно в издательстве «Азбука» вышла книжка «По эту сторону от таинственной черты», успешно прошли две встречи с читателями в магазине «Буквоед» и в «Доме Книги» на канале Грибоедова. Я убедился в том, что стихи сегодня нужны, но лишь тем, кто по-настоящему их любит.

Приходит письмо или вдруг звонит человек, которого ты не знаешь, или ты выступаешь на вечере и получаешь благожелательные, добрые записки — и видишь, что твои стихи кому-то нужны. Но точно так же было и раньше.

Я не могу сказать, что в этом смысле что-то изменилось, и бабушки, дедушки сегодняшних молодых людей ничуть не хуже этих молодых людей.

Сегодня много поэтов в провинции, и провинциальный читатель сегодня куда более внимателен, чем столичный — он не так избалован. Я получаю много писем, не только электронных, но и из почтового ящика. Это явное свидетельство того, что любовь к поэзии сохраняется, она есть. Я вообще не могу себе представить Россию без стихов. Это будет другая страна. Это будет Африка. Хотя надеюсь, что и в Африке любят стихи. Не хочу обижать этот континент!

Фото: poet-premium.ru

Фото: poet-premium.ru

Открытая дверь

В прежние, советские времена часто все двери были закрыты, а дверь в литературу приоткрыта. В нее и ломились, потому что больше некуда.

Иногда казалось: прочтет Евтушенко стихи, а завтра произойдут какие-нибудь перемены в Политбюро. Были у нас и другие талантливые люди: Вознесенский, Ахмадулина, Соснор, Горбовский, наконец — Бродский.

Ведь чем стихи хороши — они обладают замечательной способностью распространяться и вне печатного станка. В отличие от живописи, которая существует в одном экземпляре, поэзия существует во множестве экземпляров, была бы к ней любовь! Как долго не могли у нас издать Мандельштама! А мы его знали наизусть еще в пятидесятые годы, потому что на машинке перепечатывали эти стихи.

Поэзия: всегда в тени

У нас есть неправильное ощущение, будто поэзия когда-то была нужна, а сейчас настали времена, когда она отошла в тень. Она и при Пушкине отходила в тень. В 1830-м году только закончив «Евгения Онегина» он написал стихотворение «Поэту»:

Поэт! не дорожи любовию народной…

В это время он почувствовал отлив интереса к поэзии.

А Баратынский вообще был забыт при жизни. Он пережил Пушкина, умер в 1844-м году. Его хоронили четыре литератора: Вяземский, Жуковский, Панаев и Плетнев, и один родственник. Даже в некрологе было напечатано: забытый и никому не нужный поэт. Нам даже страшно это сегодня представить.

А сегодня школьник, если у него в школе хороший учитель, знает это имя. И я знаю таких учителей. Иногда и родители, и даже товарищи помогают.

Эзотерическая поэзия

Необязательно, чтоб все знали Баратынского. Вообще не нужно насаждать поэзию, как сказал бы Пастернак, «как картофель при Екатерине». Также как музыку и живопись. Это свободное волеизъявление, это искусство — его любят те, кто его любит.

Но сегодня есть еще одна проблема, в которой в значительной степени виноваты сами поэты.

Очень много поэзии совершенно закрытой, непонятной, отказавшейся от знаков препинания и от какого-либо смысла. Герметизм  в поэзии — это, видите ли, очень хорошо!

Великий поэт Осип Мандельштам многих загубил тем, что некоторые его стихи, особенно Воронежского цикла, не вполне понятны. Потребовались даже филологические изыскания, чтобы их объяснить. Но в его случае я объясняю это прежде всего страшной мукой, в которой он жил: страшным одиночеством.

Читателя! Советчика! Врача! На лестнице колючей разговора б….

Он был лишен этого. Он был лишен обратной связи. Очень трудно жить одному. А сегодня с какой стати впадать в бессмыслицу? Да Мандельштам бы с лестницы спустил и палкой огрел такого поэта, который подбирает, допустим, слова на букву «м», думая, что между ними возникает связь. Но ее нет! Это выдумка праздного ума!

NKVD_Mandelstam

О чем писал Мандельштам

– Невозможно говорить о русской поэзии не вспоминая Мандельштама!

– Так же, как Ахматову, Пастернака, Блока и многих других!

Мандельштам называл себя «смысловиком» (как и Пушкин представлялся: «солнце ума»), и это совершенно правильно. Значительная часть нынешних поэтов настроена противоположным образом. Чем это объяснить? Я думаю, нехваткой таланта.

– Я как-то читала стихи Мандельштама: «Я не увижу знаменитой Федры в старинном многоярусном театре…», – и вдруг до меня с такой ясностью дошло: ведь он о простых вещах пишет, что действительно его никогда не выпустят за границу, и он никогда не будет в Греции или во Франции, и он никогда не увидит постановки «Федры» в старинном театре.

– Да, он имел в виду ту «Федру», но на то, что его выпустят за границу, он еще надеялся в начале 20-х годов. И между прочим, он жил за границей в молодости, а уж потом занавес закрылся. В 1930-х годах он только мечтал о флорентийском небе, и воронежские холмы сравнивал с флорентийскими.

– Воронеж — очень обаятельный город, артистичный и красивый. Это один из немногих провинциальных городов, который полностью сохранил исторический центр, и там очень интересная театральная жизнь.

А он работал в Воронежском театре в ссылке! Там ставили что-то из Гольдони. Есть его фотографии с актерами. Там он не был так одинок.

Самое тяжелое для него началось в Чердыни, в 1934 году. Разговор со следователем, страшные стихи, которые он написал…

Он пережил страшное несчастье! Но кроме всего для нас это еще и огромная поддержка. Я себе говорю: «Не смей ныть! Стыдно! Вспомни, каково пришлось Мандельштаму». И это может сказать себе любой поэт и вообще любой человек.

Могли бы дожить

Сколько прекрасных людей ушло на моей памяти. Вспомню хотя бы Лидию Гинзбург – великого писателя и филолога. Лучшие книги изданы уже под занавес ее жизни.

Вспомню Александра Константиновича Гладкова – молодого друга Мейерхольда. Я с ним дружил и видел, как он любит жизнь и как он благодарен судьбе за то, что, столько лет проведя в лагере, все-таки был из него наконец выпущен!

Я знал Надежду Яковлевну Мандельштам. Она говорила: «Боже мой, не написал бы Оська вот своих стихов: «Мы живем под собою не чуя страны», а вдруг бы выжил?!» Я был у нее в Москве, в квартире на Хорошевском шоссе, и представил, что Осип Эмильевич мог дожить до 60-х годов. Ему было бы семьдесят лет.

– Трудно говорить, кто из них мог уцелеть, кто нет. Николай Гумилев тоже мог бы дожить…

– Конечно. Ахматова увидела новое время и была мало того, что рада, а еще и заинтересована политикой. Я был у нее несколько раз, и она мне однажды сказала: «Вот один поэт (не буду называть имени) сказал: «Что мне Хрущев?!» (и как стукнет кулаком по столу) – Как это — что мне Хрущев?!» Для нее Хрущев много значил, потому что при нем выпустили сына и при нем началась другая жизнь.

– Многие исследователи говорят, что именно в это время родилось поколение тех людей, которые уже в 80-90-е годы окончательно сдвинули дело с этой страшной мертвой точки.

– Конечно, это все было чрезвычайно важно! Я думаю, что этот переломный момент значил не меньше, чем перестроечный.

– В каком-то смысле, может быть, и больше: не только из лагерей и тюрем выпустили заключенных, но и крестьяне, колхозники получили паспорта и вышли из своего крепостного состояния.

– А вот меня не пускали за границу до ельцинских и горбачевских времен. Ну ладно, Бог с ней! Все равно, слава Богу, увидел!

Главное, кое-что наш трагический опыт дал человеку не только в России. Я помню Арагона, Эльзу Триоле, Сартра, Поля Элюара или кого-нибудь еще, сочувствовавших переменам советской России… Мы своей историей показали, по какому пути не надо идти.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Из Музея Окуджавы уволена вдова писателя Ольга Владимировна

Должность директора Музея Окуджавы сократили при его включении в состав Государственного литературного музея

Лев Лурье: Школа, мигранты, социальная физика

Что привело петербургского историка к непрестижной по нынешним временам работе учителем?

От ГАИшника до адвоката

Адвокат Владимир Гарнин – о том, чем советская ГАИ отличается от российской ГИБДД, и что делать…