Несколько досужих мыслей по поводу разговора про исповедь

Кто-то наш «Правмир» ругательски ругает — живую жизнь всегда есть за что поругать, — кто-то хвалит и читает от корки до корки, правмирские публикации становятся порой — событиями. А еще образовалось на этих страницах замечательное явление, условно говоря, мультимедийное: живой диалог и даже полилог. Пишет колумнист колонку — другой колумнист отвечает ему колонкой — читатели читают, комментируют, обсуждают и спорят в чате, на их комментарии колонкой отвечает третий, все это выплескивается на форумы, в ЖЖ и Фейсбук, и глядишь, кто-то нашел ответ на мучающий его вопрос.

Да даже если и не нашел, статьи «Правмира» — не Типикон и не Книга правил, ресурс и не ставит целью непременно давать учительные ответы на вопросы верующих, колонка — скорее трибуна, чем кафедра, скорее беседа за общим столом и чаем, чем амвон. И новоначальный верующий видит воочию: какие-то вопросы о вере и Церкви, которые он считал щекотливыми, трудными, а то и запретными, могут быть озвучены церковно, священники и церковные деятели их не замалчивают, а обсуждают, спорят, может быть, ошибаются, но готовы говорить вслух и размышлять вместе, и вот это, на мой взгляд, очень важно.

Вот написала Светлана Охрименко колонку «Пластмассовые глаза конформизма, или о вреде частой исповеди» — текст живой, горячий, очень личный. Ей ответил игумен Нектарий (Морозов) вдумчивым текстом «Убивает не частая исповедь, убивает примирение с грехом». Всё это вызвало бурление умов и подачу мнений в Фейсбуке и ЖЖ. Тексты о. Владимира Воробьева, о. Дмитрия Смирнова, о. Петра (Мещеринова), о. Валентина Асмуса, о. Федора Бородина, о. Агафангела (Белых) — священнослужителей умных, известных, из них уже можно составить небольшой собор, и каждая публикация, в свою очередь, вызвала комментарии читателей.

А когда сюда же были подключены материалы об исповеди владыки Антония Сурожского и о. Александра Шмемана — я обрадовался. Словно в помещение, где мы все собрались и разговариваем и спорим, внесли иконы святых. А иконы, как мы знаем, помещаются в храме или молитвенной комнате вовсе не для украшения — но для того, чтобы наглядно напомнить: Церковь воинствующая и небесная, и мы, и святые — едины и вместе… Конечно, это был ход редактора, но ничего благого без промысла Божия не бывает.

Читая всё это, сказанное про исповедь, думаю вот о чем (ни в коем случае никого не критикуя — не морализуя! просто думаю) — о радости.

Должны ли мы сами определять себе меру исповеди или испрашивать на то указаний священника, должны ли исповедоваться часто или можно и пореже, каяться или нет в том или в сем — нюансов для обсуждений представлено много. И под всем этим подразумевается, что исповедь — это обязанность. Благая и, безусловно, полезная. Ради того, чтоб примириться с Богом.

Всё так, всё правильно. Но отчего же исполнение этой обязанности так часто тяготит нас, отчего оно (не всегда, но нередко), как показывает приходская практика и наш собственный опыт, бывает малопродуктивно, а то и вовсе бесплодно? Оттого не в последнюю очередь, что в основе всего лежит именно «обязанность», обязательная повинность — но живет-то живой человек все-таки не этим.

Повинность исполняется — а что дальше? Он живет радостью. И любовью. Вещами, с точки зрения долга вовсе как бы и не обязательными… Сколько, например, супругов живут в браке из чувства долга, «ради детей», и, мол, какая там любовь. Сколько христиан тянут лямку поста-молитвы-«выстаивания Литургии», потому что натерпелись в жизни скорбей, примкнули к Церкви как к тихой гавани, как покалеченный — к костылю, и попросту боятся от него отпуститься, чтоб снова не упасть и не пропасть, покалеченному не до радости — быть бы хотя бы живу…

Всё вроде бы правильно — но тяжело в иных таких семьях детям, когда папа с мамой не любят друг друга, а дети чувствуют это очень сильно, и как только дети вырастают и уходят в большой мир, остаются от такой, казалось бы, крепкой и «правильной» семьи одни пустые скорлупки, два одиноких, чужих друг другу существа, ждущих старости с тоской и глухим отчаянием. Сколько тому примеров вокруг…

И как тяжко бывает находиться рядом в общине с такими свинцово и непоколебимо «правильными» христианами, поучающими, осуждающими и «спасающими» всех вокруг, всякому известно. И от них тоже, едва достигнув подросткового возраста и вступив в первое взросление, уходят воцерковленные дети — не от Бога, как мы часто считаем, а именно от таких вот тяжкоблагочестивых родителей-крестных-воспитателей-батюшек…

Дети-подростки — вообще лакмусовая бумажка, что в семье, что в приходской общине: живое уходит от неживого в поисках радости. Не кайфа и сладострастных развлечений, не спешите гневно морализовать и осуждать, — радости. Той, которой нам всем так не хватает, чтобы душа оставалась живой…

Попросту, на пальцах, мне объяснил это однажды, применительно к своей теме, знакомый врач-нарколог. Алкоголику, говорит, зашиваться-кодироваться, сурово терпеть и истязать себя воздержанием зачастую бывает бесполезно — пока он не вкусит удовольствия от трезвости, удовольствия более сильного, чем от выпивки. Человек не может жить просто воздержанием и отрицанием — ему нужна, говоря скучным языком психологии, положительная мотивация.

Так вот, пока человек не вкусит удовольствия от борьбы с грехом и победы над ним, удовольствия от исповеди в том числе — он так и будет подсознательно считать исповедь повинностью, барщиной, которую обязан отработать (кому? священнику? Богу?..). В известной поговорке «невольник — не богомольник» скрыт глубокий смысл: молитва ведь — не просто слова, это один из способов общения с Богом, акт любовной связи между Богом и человеком, и такой вот невольник, даже если он исправно читает длинное правило утром-вечером до конца дней своих, может этой сладости так и не вкусить, молитвы — так и не достичь, это хорошо знали преподобные-молитвенники и писали об этом…

Напрашивается для пояснения такой образ: колхозник и крестьянин. Даже если колхоз — миллионер, и председатель в нем хороший, и техника самая лучшая, и платят не трудоднями, а настоящими деньгами, все равно колхозник — не крестьянин, у которого земля — не общественное достояние, и не «пай», а мать-сыра-земля, у крестьянина с ней особые, бытийные, любовные отношения, глубоко мистические, если хотите. На Руси крестьянин — образ жизни и особое устроение человеческого менталитета и психики, словом, личности, а колхозник — просто ответ на вопрос: «Кем работаешь?».

Исповедь, думается мне — не просто и не только лишь для того, чтоб примириться с Богом, великим и грозным, щедрым и справедливым, но Господином, Повелителем. Исповедь — средство, одно из средств, для того, чтоб быть в любви и радости с Отцом. Это как вытряхнуть камешек из ботинка, который ранит ногу и мешает, когда бежишь на свидание с возлюбленной и страшно боишься опоздать.

Часто ли надо вытряхивать камешек-грех, часто или редко исповедоваться? Когда человек вкусил этой радости и имеет ее смыслом своей встречи с Богом — тогда, как говорил о. Александр Шмеман, не ответ на вопрос приходит — но человек переносится совсем в другую плоскость бытия, в которой исчезают сами вопросы.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Исповедь подростка: ну, батюшка, держись!

Если подросток сообщает о серьезном грехе, важно его не напугать

Эх, Машенька, я думал, ты хорошая девочка!

Говорить подростку, что Бог его накажет, – это преступление

Как нельзя исповедовать подростка

Подростку нужно увидеть, что в него верят. Никто не любит, когда его учат жить.