Евгений Ямбург: Учеников надо удивлять!

Школа Ямбурга. Родители даже разменивают квартиры, чтобы переселиться ближе к легендарной школе и отправить ребенка туда учиться. Евгений Александрович Ямбург – заслуженный учитель РФ, доктор педагогических наук, член-корреспондент РАО, директор московского Центра образования № 109. Разработчик и автор адаптивной модели школы., книг  «Школа для всех», «Педагогический ­декамерон» и др. 

Евгению Ямбургу пришлось стать не только педагогом, но и менеджером от образования. Как ему в этом помогает чтение Корчака и Бонхеффера? Все ли учителя – неудачники? Что происходит сегодня с детьми и можно ли любить школу – об этом Евгений Ямбург рассказывает ПРАВМИРу.

Евгений Ямбург. Фото: culture-chel.ru

Евгений Ямбург. Фото: culture-chel.ru

О выборе профессии и первых учениках

– Евгений Александрович, прежде всего, давайте вспомним, как Вы пришли работать в школу.

– Во-первых, я внук учительницы, сын учительницы, муж учительницы, а теперь уже и отец учительницы. Где-то чуть не с седьмого класса я давал уроки в классе у мамы и проверял тетрадки. И мне это всегда было интересно. Так что поступление в педагогический вуз было абсолютно осмысленным и нормальным – мне это нравилось всегда.

Ну, а дальше всякие были пути. Я должен сказать, что эта профессия, конечно, – каторга, но, если ты её любишь, то это – сладкая каторга. И при всём при этом – учитель – одна из немногих профессий, где не происходит смыслоутраты, – то, что называется, социальный вакуум.

Представьте себе, со мной за одной партой сидел очень способный человек, которого я до сих пор уважаю. Он всю жизнь потратил на то, чтобы создать «Буран». А потом его создание выставили в Парке культуры и отдыха имени Горького, и по нему ползали экскурсанты. Не знаю, пережил бы ли я подобное.

Так вот, профессия учителя и врача – это те, что остаются актуальными при любой власти и при любых погодах. Потому что детей надо учить, а больных надо лечить – смыслоутраты не грозит. И при всех трудностях и сложностях, материальных, моральных и других, это, конечно, – очень вдохновляющая профессия.

– Вы помните  из своих первых учеников?

– Разумеется. Во-первых, мы с ними постоянно встречаемся. Им уже, мягко говоря, немало лет. Во-вторых, детей многих из них я уже выпустил из школы. Я только в этой школе   работаю тридцать восьмой год.

Тут недавно произошла такая довольно комическая история. Были выборы мэра, они происходят на территории школы. Ну, естественно, я не отвечаю за сами выборы, я ходил там по территории, честно говоря, покуривал, потому что в школе курить нельзя. И шли родители моих первых учеников – представьте, если в 1977-ом им было сорок, то сколько им сейчас. С палочками. И каждая проходящая дама считала своим долгом сказать: «Евгений-Саныч, как вы постарели». На что я отвечал: «А вы – всё такая же».

Так что, дети моих учеников уже окончили школу – это несколько поколений. Я знаю о многих судьбах – и удачных, и неудачных – это жизнь.

Все ли учителя  неудачники?

– А вот что касается учителей. У нас в массовом сознании в последние двадцать лет почему-то закрепилась идея про то, что «в школу идут одни неудачники»…

– Давайте не будем лукавить – это не двадцать лет. Вообще это было почти всегда. Уже когда я учился – а это, как вы догадываетесь, было сильно в прошлом веке – бытовала частушка: «Ума нет – иду в пед».

Потому что профессия, конечно, во-первых, тяжёлая, а во-вторых, не самая престижная и достаточно мало оплачиваемая. И поэтому действительно такое мнение существовало.

Это профессия массовая. Но я вам хочу сказать, что в этой профессии, как и в любой другой, есть люди, которые к ней призваны. Есть такие, что пошли в неё потому, что никуда больше не годились – для них это – каторга, потому что это надо любить и понимать.

Кастинга, даже сейчас, когда несколько повышена зарплата, мы не проводим. А это значит, что в этой массовой профессии на три-четыре суперодарённых человека, есть три средних, два – никуда не годных. И так было, есть и будет.

Что же касается последних двадцати лет, да, определённый слом происходил. Потому что, когда ввели Единый государственный экзамен и появилась возможность поступать одновременно в пять-шесть мест, получилось так, что педагогические вузы, в значительной степени, не отбирали лучшее, а подбирали то, что осталось после МГИМО, Высшей школы экономики, МГУ и так далее. В процессе обучения более сильные студенты там ещё шли в аспирантуру. То есть, определённый противоестественный отбор был – это тоже правда.

Но, с другой стороны, поверьте: вечная профессия. Всё равно всегда находились люди, которые к ней призваны.
Вот последний пример. У меня много молодых специалистов, сейчас их по школе 23. Ну, правда, и школа огромная, но всё равно это сильно. Так вот, не буду называть фамилий… Но есть довольно одарённый учитель, который несколько лет у нас поработал, ушёл в бизнес, а потом вернулся. Потому что бизнес – это тоже не для всех – там жёсткая конкуренция, он там пару раз прогорел… И я, откровенно говоря, рад этому обстоятельству, потому что он – педагог милостью Божией: он интересно объясняет, дети к нему хорошо относятся…

Или, например, у меня есть большое количество педагогов дополнительного образования – ну, потому что шлюпки, пароходы (на балансе школы находится 2 теплохода и 6 шестивесельных ботов – прим. ред.)… И я смотрю на всех этих достаточно молодых людей такого, я б сказал, «окуджавского розлива» – они тоже никуда не делись. И про себя думаю: ещё неизвестно, кто кого спасает – они спасают детей или дети их. Потому что есть люди, которые могут встроиться в эту жёсткую конкурентную борьбу, а есть люди, по-другому заточенные.

– А что должен сделать учитель, чтобы Вы с ним расстались? Были такие случаи?

– Да, такие случаи были, не очень часто, но… Я не говорю о каких-то примерах унижения или нарушения этики – это бывает достаточно редко.

Чаще – понимаете, какая вещь? – сами они уходят. По той простой причине, что сегодня детей надо удивлять. Детям всё равно, кто я – доктор наук, академик, профессор и так далее. Образно говоря, каждый раз в класс ты входишь голым и должен доказывать, что ты не медведь. И поскольку учитель давно перестал быть единственным источником информации, то – должна быть харизма. Или тебя будут выносить из класса.

Или же ты будешь ощущать такую тоску! Но с такой тоской в школе работать нельзя, понимаете, глаз не горит.
Поэтому бывает по-всякому: кто-то, конечно, дорабатывает, потому что деваться некуда. Но в принципе современная школа предъявляет огромные, может быть, временами даже завышенные, но объективные требования к учителю. И здесь крутиться надо.

Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять…

Понимаете, это очень сложно. Но возможно.

Как изменились дети и родители

– А насколько дети изменились, и изменились ли за последние двадцать лет?

– Понимаете, и да, и нет. Если судить о современных детях по контенту телевидения, то это вообще «тушите свет». По той простой причине, что средства массовой информации интересует драматургия. А драматургия всегда основана на скандале. И мало кого интересуют вполне вменяемые нормальные дети, которым хочется нормально учиться. Я думаю, что процент добра и зла нисколько не изменился за последние сорок лет. И в этом смысле всякие были тогда дети – подлые, мерзкие, страшные, и были прекрасные. И сегодня то же самое.

Другое дело, что есть такие неуловимые изменения, которые больше всего бросаются в глаза. Потому что сегодня, когда маленькой четырёх с половиной летней девочке показываешь книжку – а у нас тут детский сад в центре образования, – она делает на книге характерное движение пальчиками и удивляется, почему изображение не расширяется. Конечно, это уже цифровое поколение, и есть некоторые способы восприятия, которые меняются.

Конечно, и к счастью, эти дети уже не такие пуганые, как мы, и в этом смысле это – иное поколение. Внутренне они намного свободнее, чем мы, что мне, например, очень нравится. С другой стороны, они часто – более бесцеремонные, что не может не ранить душу старого учителя.

Кстати говоря, понятие возраста очень относительно. Я знаю семидесятилетних учительниц, у которых горят глаза, и двадцатипятилетних с тухлыми глазами – это не возрастная категория.

И, конечно, многое изменилось с точки зрения самого мира – потому что школа, как писал Корчак, находится не на Луне. Изменилось многое, и в этой связи я даже доволен, что они более недоверчивые. Во всяком случае, ими сложнее манипулировать, чем было нами и их отцами.

Но есть, конечно, и другая сторона. Потому что избыточный прагматизм имеет место быть – кстати, как у родителей, так и у детей. И в этом смысле «это нужно – это сдавать, это не сдавать». И «зачем мне вообще ваша «мировая и художественная культура», если она не сдаётся в вузах?» – такое тоже есть. Нормально – жизнь продолжается.

– А что происходит с родителями? Подход «сдаю ребёнка – учите» – это не вариант авторской школы? 

– Ну, почему? «Сдать ребёнка на сохранение» – это такой тренд. И потом – школу сегодня превратили в продавца образовательных услуг, что на самом деле несовместимо с творчеством – ни с художественным, ни с педагогическим. И в этом смысле позиция, что «клиент всегда прав» меня тоже не устраивает. Хотя есть и такая категория родителей: «Мы вам привели – вот, учите».

Есть другие родители – они оканчивали эту школу, знают её традиции, сами прошли через эти вещи. Родители разные.

Но в целом от жизни не уйдёшь, и господствующий прагматизм захлёстывает. И, помимо прочего, прекрасно, когда школа развивает, прекрасно, когда школа даёт какие-то нравственные ценности, но им же жить дальше, делать карьеру. И вообще многие вещи изменились.

Например, здорово изменилась даже коннотация некоторых русских слов. Когда я учился, в прошлом веке, слово «амбициозный», «карьерный» было отрицательным – сегодня это доблесть. И когда я читаю объявление в газете: «самодостаточный мужчина ищет спутницу жизни», то думаю: «Зачем тебе спутница, раз ты такой самодостаточный?» А оно просто разлито в атмосфере.

Поэтому идеализм приходится отстаивать. И я часто встаю с детьми против родителей.

Вот есть у нас клуб путешественников «Зюйд-Вест», они из года в год изучают Волгу – экологию, географию, записывают устные рассказы бабушек. Это тяжёлая работа, потому что они идут на вёслах.

Ну, и представьте себе – там занимаются, в основном, дети родителей среднего и небольшого достатка. И им начинают завидовать дети состоятельных. Потому что, представьте, Вы приехали в отель all-inclusive в Турции или где-то ещё, и на третий день дети просто шизеют от того, что они лежат на море животом кверху или катаются на этих бананах. Оказывается, что их товарищи работают в более интересном ключе. Это всё -гримасы нашей жизни.

О положительном значении стрессов

– То есть, ребёнку надо, в том числе, создать активность?

– Ну, а как же! Это самое главное. Как иначе он будет развиваться? Это мне напоминает одну историю. Я всегда считаю, что богатые тоже заплачут и уже плачут.

Вот есть здесь детский сад. Я иду по детскому саду, там песочница. Один четырёхлетний товарищ толкнул другого, тот упал и лежит. Я его спрашиваю: «Ты чего лежишь?» Он отвечает: «Жду, когда меня поднимут».

Потому что он воспитывался с нянькой, которая за него отвечает головой. Причём если в строительство у нас идут люди из Таджикистана, Узбекистана, то няньки – это, как правило, украинки – очень добросовестные люди.

Но у ребёнка в итоге уже проблемы. Во-первых, она говорит с некоторым акцентом – потом этот русско-украинский суржик из него, как из актрисы Гурченко, придётся выбивать десять лет. Во-вторых, если она на работе и, как коршун, бросалась его поднимать, – значит, он уже эмоционально недоразвит. Даже в песочнице он уже неконкурентен – в общем, тут есть проблемы.

– Только что мы говорили, что амбициозность – это плохое качество, и теперь сожалеем о недостатке конкурентности?

– Знаете, когда я занимался моржеванием, там на проруби висел такой лозунг: «Без стрессу нет прогрессу». На самом деле бывают стрессы деструктивные – разрушающие личность – и бывают конструктивные. Это как два плеча коромысла, которые всё время надо держать в равновесии.

Вот у нас все до сих пор помешаны на докторе Споке: детей любить, гладить, ни в коем случае не перечить, только в любви воспитывать. И мало кто знает, что в конце жизни Спок отказался от этой теории. Потому что Америка вздрогнула от двух поколений истериков, которые он воспитал.

Эти дети, заласканные, выходя в жёсткую конкурентную жизни, оказались беспомощны – начались стрессы, фрустрации, самоубийства. То есть, на самом деле воспитывать надо не так и не так, истина – она посередине.

Дифференция, интеграция и индифия

– Кстати, о конкурентности. У нас школа много лет развивалась под флагом общедоступности. 109-ая – одна из немногих школ, где детей открыто делят на классы по уровням…

– А здесь опять всё не так и не так.

Вообще и дифференциация, и интеграция имеет и плюсы, и минусы. Нет ни одного явления в мире, которое было бы сугубо положительным – совершенен только Бог, остальное – извините. Всякая Луна имеет оборотную сторону.

В чём сильная сторона дифференциации? Можно оказать помощь ребёнку – предметную, реальную, с учётом его развития во всех сферах – интеллектуальной и эмоциональной. В чём отрицательная сторона? Это ощущение неполноценности, второсортности и всё такое.

В чём сильная сторона интеграции? Это толерантно, это политкорректно, это не создаёт ощущение второсортности у одних и завышенной самооценки у других. Но реальную помощь оказать нельзя.

Поэтому сегодня в мире – и я – один из тех, кто это продвигает, – есть понятие «индифия». Это гибкое сочетание интеграции и дифференциации – не «или – или», а «и – и». Даже один и тот же ребёнок на разных стадиях развития и обучения требует то дифференциации, то интеграции. То есть, здесь так же, как с конкурентностью – это два плеча коромысла.

Поэтому дифференциация бывает разной. Она иногда заключается во внутреннем подборе методик обучения детей – это внутренняя дифференциация. Потому что есть, например, дети с синдромом дефицита внимания и гиперактивности. Говорить такому ребёнку: «будь внимателен», – это всё равно, что сказать слепому: «присмотрись», – там нужны специальные технологии. И лучше маленькие классы. Хотя интеллект у него сохранен.

Есть внешняя дифференциация – деление по потокам обучения. То есть, есть, скажем, коррекционные классы, классы компенсирующего обучения, обычные классы и классы повышенного типа. Потому что одних детей нельзя держать на манной каше. Сильный интеллект, память хорошая – их тормозить нельзя. А другим надо очень помогать. И, когда они все в куче, – это красивый разговор, что их можно так учить.

В чём особенность нашей дифференциации? Она не на всю жизнь. Что такое адаптивная школа – та модель, которую мы уже тридцать лет делаем? Вот у нас есть классы поддержки: мы тебя в таком классе подержали – марш в общеобразовательный! Вытянул головку в общеобразовательном – пойдёшь в гимназический. Не тянешь – пойдёшь обратно. Иными словами, эта система всё время дышит. В зависимости от динамики развития ребёнка выбирается технология обучения, уровень программ и так далее.

Иными словами, это – не такое грубое деление, нежели просто «на дураков, средних и умных». Но для того, чтобы это работало, должна быть служба сопровождения – психологи, дефектологи, логопеды. А с этим в стране очень плохо. Потому что сейчас, когда повысили зарплату учителям…

Это надо было делать, потому что не зря ещё Чехов говорил, что «нищий учитель – позор для страны». Но, поскольку сумма средств на образование в большинстве регионов осталась та же, то повысили часто за счёт того, что из школы убирали так называемых «лишних» людей – дефектологов, психологов, логопедов. А это большая беда. Потому что помогать нужно всем детям, но очень прицельно понимая, в чём их проблемы.
Поэтому опять – и дифференциация, и интеграция – это два полюса, два рукава, два плеча коромысла. И дальше начинается уже профессиональный разговор о том, как это делать.

Про аристократию духа

– В одном из интервью Вы сказали, что «школе нужен аристократизм». Каким Вы видите в нашей сложной жизни будущее своих учеников?

– Насчёт «аристократизма» мы, наверное, на разных языках говорим.

Был такой Дитрих Бонхоффер. Это был выдающийся теолог, философ, антифашист, он был расстрелян в сорок пятом году, когда ему было всего тридцать четыре года. Он участвовал в заговоре полковника Штауфенберга против Гитлера. Есть изумительные письма Бонхоффера из тюрьмы.

У меня была ещё одна работа. Я как главный редактор сделал серию «Антология выстаивания и преображения» – о тех людях, которые не сломались ни в фашистских лагерях, ни в сталинских. И там в одном из томов есть как раз письма Бонхоффера. Под аристократизмом он понимает не то, что мы с Вами – «комильфо», прекрасная одежда и так далее. Он под аристократизмом подразумевал сопротивление омассовлению, вестернизации культуры, разнообразной попсе…

– Аристократия духа?

– Только аристократия духа! Например, он пишет: уйти от чтения газет и читать глубокие книжки… И ещё Бонхоффер говорил о том, что аристократизм не противоречит демократизму. Только это не потакание плебсу и толпе, а сохранение вертикали, духовной вертикали. Вот об этом идёт речь, а не о том, чтобы книксен делать и монокль носить в левом глазу.

И я Вам должен сказать как историк по базовому образованию… Обратите внимание: признаком истинных аристократов всегда была органичность и естественность. И когда декабрист Муравьёв с женой в ссылке торговал хлебом и говорил по-французски, с крестьянами тут же переходя на русский, он был органичней и естественней, чем потом народники, которые такого органичного воспитания не получили. Им куда сложнее было найти общий язык с народом. Вот о чём идёт речь.

И, конечно, это очень сложно. Потому что мы живём в эпоху разбегающуюся. Это такой совершенно страшный цивилизационный кризис. Омассовление имеет разный характер – тоталитарный, фашистский, экономический и так далее. И вот у Антуана де Сент-Экзюпери, помимо «Маленького принца», есть такой роман «Цитадель». И там один из героев говорит: «Жизнь представляется мне прутиками разбросанного веника. И не хватает этого божественного узла, который скрепит её воедино».

В условиях разбегающейся цивилизации речь идёт о том, чтобы всеми способами тащить детей на глубину. Это очень тяжело сегодня, но это надо делать. Понимая, в каком мире мы живём… И это – трудная работа, она должна идти каждый день. И я не уверен, что мы её делаем успешно, потому что этот поток жизни, конечно, захлёстывает, и этому очень трудно сопротивляться.

Но, тем не менее, разные способы существуют. Это и театральные постановки, и факультатив по кино, и эти походы, экспедиции.

Школа  как театр

– У нас все авторские школы очень сильно связаны с личностями авторов методик, лидерами. Почему это так и можно ли что-то сделать, чтобы школы не так зависели от личности руководителей?

– Ну, педагогика – девушка своеобразная… Во-первых, педагогика – это наука, во-вторых, это технология и, в-третьих, это искусство. И противопоставлять это нельзя.

Если в школе Иванова, Петрова, Сидорова, Ямбурга разработаны некие технологии – это предполагает возможность их тиражирования. Это медицинский факт. И некоторые разработки, которые мы сейчас публикуем – например, технологии сопровождения – будут использоваться и когда нас не будет.

Но, с другой стороны, школа – это, конечно, живой организм, это ещё и искусство. Это как театр: уходит главный режиссёр – это не значит, что театр пропадёт; просто будет другой театр. И это я вижу по многим школам.
Уже многих коллег, с которыми я когда-то начинал, нет в живых. А школы были мощные. И они остались очень интересные, но это уже другие школы.

Это я никогда не забуду: ещё был жив мой большой друг Леонид Исидорович Мильграм – ветеран войны, фронтовик, директор школы. Но он уже был на пенсии, а директором работал человек, которого я тоже очень уважаю, – Михаил Шнейдер. И на одном из юбилеев я сказал: «Всё, как в Библии: Ветхий Завет – это Мильграм, а Новый Завет – это Шнейдер. Весь вопрос о связи». (Извините за это неполиткорректное сравнение, но чтоб было понятно).

Школа – это, конечно, личностная вещь. Вот не стало Товстоногова – другой же театр…

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность о семье и обществе.

Похожие статьи
Евгений Ямбург: Каких ошибок избегать, выбирая дополнительные занятия детям

Евгений Ямбург рассуждает о том, для чего нужны кружки и секции, и том, как правильно подобрать…

Учитель физкультуры: “Смертность будет только увеличиваться”

Нет оптимизма у педагога, когда он в 3 классе учит завязывать шнурки

Врач-кардиолог: Дети умирают не от физкультуры

Родители в соцсетях волнуются, а доктор советует школам купить дефибриллятор

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: