О “синих китах” и “трудном возрасте”

Недавнее нашумевшее расследование «Новой газеты» о подростковых «группах смерти» в социальной сети, где выстроена целая зловещая система доведения детей до самоубийства, серьезно взволновало многих родителей. В различных СМИ, откликнувшихся на резонансную тему, появились практические советы: проверять, не рисует ли ребенок китов — символ многих подобных групп, отслеживать, спит ли подросток в 4.20 утра — некое «явочное» время, назначенное кураторами для встречи «суицидников». Но всё это, по сути, лишь частности — одни символы могут смениться другими. Что должно произойти в душе ребенка, чтобы сведение счетов с жизнью стало для него реальностью? Возможно ли это в верующей семье? Как не допустить подобной трагедии? На эту тему рассуждает настоятель Петропавловского храма г. Саратова игумен Нектарий (Морозов).

О смерти и жизни, которой будто бы нет

Игумен Нектарий (Морозов)

Игумен Нектарий (Морозов)

На мой взгляд, любые внешние факторы подобного рода, будь то группы в соцсетях, книги, фильмы или даже не виртуальные молодежные сообщества, сами по себе не могут сформировать намерение расстаться с жизнью. Они только лишь проявляют подростков, относящихся к группе риска, то есть тех, кто и так уже подошел к краю пропасти и кого буквально одним движением можно легко сбросить вниз. Если же человек сам по себе, внутренне, не находится на краю, то никакие группы и подростковые течения его покончить с собой не заставят.

Все мы знаем, какую силу имеет инстинкт самосохранения. Страх смерти пробуждает в человеке такую внутреннюю энергию и возможности, что он способен совершать колоссальные усилия, чтобы остаться в живых. И если получается, что человек этот инстинкт преодолевает настолько, что готов со своей жизнью расстаться просто так, ни за что, то это фактически значит, что у него само понимание того, что есть жизнь, отсутствует. И это не чье-то пагубное влияние, не случайность — это является следствием того, что ребенок — может быть, внешне благополучный — вырастает в вакууме: душевном, духовном, интеллектуальном.

Вот родился маленький человек — и дальше он растет, как некая домашняя живность: его кормят, одевают, отправляют в школу, говорят «не вставляй пальцы в розетку», «не забудь выключить газ и утюг» и «не балуйся спичками». В принципе, этот человек, если ему больше ничего не дали, став самостоятельным, может не покончить с собой, но прожить при этом такую жизнь, о которой можно сказать, что ее будто и не было. И это тоже трагедия, менее заметная, но гораздо большая по масштабу, потому что самоубийство совершают единицы, а живут жизнью, которая то ли есть, то ли ее нет — тысячи и десятки тысяч.

Так что если эта страшная беда, уход из жизни подростков, о чем-то и должна заставить задуматься, то не о том, как заблокировать для своих детей какие-то группы или же вообще на волне этой паники отлучить их от интернета. А о том, просто ли ребенок пользуется компьютером, телефоном или же он проваливается в них, как в бездонный колодец, потому что ничего другого у него в жизни нет.

С первых слов и с первых шагов

Зачастую родители спохватываются и начинают бить тревогу только столкнувшись уже с какими-то нездоровыми проявлениями. Очень печально, что в большинстве случаев это воспринимается ими как какое-то неожиданное открытие: «А я даже и не знал, что он это смотрит, что он куда-то ходит…». Возникает вопрос: «А где ты был, что ты этого не знал? Вы живете в одной квартире — не во дворце, а на каких-нибудь пятидесяти квадратных метрах, и ты не знаешь, что с твоим ребенком происходит? Он был крошечный, ты носил его на руках, он первые слова в своей жизни произнес при тебе, и ты был первым, кто начал говорить с ним. В какой момент и куда делась эта связь? По его ли вине? Да нет, по твоей…».

Иногда от родителей слышишь и такой вопрос: «А что мы должны ему дать, чтобы он от своих сомнительных занятий отвлекся?». С моей точки зрения, это вопрос странный и, я бы даже сказал, вопрос порочный. Понимаете, есть вещи, которые носят совершенно естественный характер. Ни у кого не возникает вопроса, нужно ли питаться каждый день, следить за собой, дышать свежим воздухом. Таким же естественным является и иное наполнение жизни человека: область эмоций, переживаний, чувств, познания нового, внимание и забота друг о друге, некая общая жизнь родных друг другу людей. Если в жизни родителей этого нет, если они, взрослые, сами, по большому счету, не понимают, что такое жизнь, зачем она им дана, какую ценность она собой представляет и что с ней делать, то как им подсказать, что дать?

Для того чтобы вырастить ребенка полноценным человеком, нужно прежде всего быть настоящим и полноценным самому — воспитать себя таким, если это не было дано в детстве.

И тогда ты всегда найдешь, что ребенку ответить на его вопросы, будешь понимать, что для него действительно необходимо.

При этом я отнюдь не говорю о том, что люди, которые родили детей, обязаны быть совершенными, сильными, мудрыми, непорочными, никогда не заблуждающимися, а если не могут быть таковыми, то лучше им не иметь детей вообще. Я говорю о другом. Родители могут совершать какие-то ошибки, могут даже делать глупости — ребенок это простит, если они при этом будут вместе. Он не прощает, когда вместо этого проводят черту: «Вон там у тебя детская, иди туда, а у нас здесь своя жизнь». Страшно не когда у папы и мамы не хватает ума, рассудительности, опыта, а когда они не любят и не обращают на тебя внимания. Причем стать умным, если ты не очень умный,— трудно, а любить и заботиться, жить одной жизнью с близкими, что бы там ни говорили, — не трудно. Это – естественно!

Порой отчаявшиеся родители спрашивают: «И что же нам теперь делать?» — и понимаешь, что действительно трудно уже что-то сделать, потому что этот ребенок — как какое-то дерево, которое поначалу стремилось ввысь, а потом всё изогнулось, скукожилось, вокруг чего-то закрутилось и засохло. Что можно сделать с ним? Но к счастью, человек — не растение, он может все же как-то выправиться, однако это требует уже самого настоящего подвига. Подвига, который заключается не в том, чтобы начать общаться со своим ребенком и говорить ему: «Вот это можно, а это нельзя, вот это ты делаешь неправильно, надо так, а это я тебе запрещаю».

Нет, это требует совершенно другого подхода, это требует внутреннего изменения от самих родителей, практически — того, чтобы они стали другими людьми, с иными ценностными приоритетами, в которых любовь к близким и родным людям стояла бы на первом месте, а сосредоточенность на себе — на последнем. И тогда уже из этого понимания, из этого внутреннего изменения рождается то общение с ребенком, которое должно быть. Ты начинаешь чувствовать его боль, ты понимаешь, что его ошибки — это твои ошибки, а его недостатки — это твои недостатки. И тогда ты уже не вторгаешься в его жизнь — ты просто живешь ею вместе с ним. Ты разделяешь с ним ответственность за всё, и твой ребенок, маленький или почти взрослый, чувствует, что ты для него не воспитатель, не каратель, не судья — ты его друг, который всё на себе готов нести не вместо него, но вместе с ним. Так должно быть с самого рождения ребенка, с первых его шагов, и если это утрачено, этого уже практически не достигнуть во всей полноте. Но как-то приблизиться к этому — можно.

1

«Не могу понять, зачем я это сделал…»

Когда-то, уже много лет назад, я причащал в больнице молодого человека, который попытался покончить с собой, спрыгнув с четырнадцатого этажа. Случилось так, что он угодил обеими ногами в мусорный бак, покалечился, но остался жив. Это был тот случай, когда можно было спросить человека, что он чувствовал, расставаясь с жизнью, и как он смотрит на свой поступок теперь. «Я даже не могу сейчас объяснить, из-за чего я это сделал, — говорил он мне. — В тот момент, когда я на это решился, мне казалось, что всё очень плохо — и в отношениях с девушкой, и само по себе то, что я запутался в жизни. Но по сравнению с тем, что происходило тогда, когда я летел эти четырнадцать этажей, понимая, что совершил ошибку, это всё потеряло свое значение, так что теперь я не могу даже сказать, что была какая-то причина».

А потом я разговаривал с его родителями, это оказались очень хорошие, сердечные люди из глубинки. Они винили себя в том, что считали сына совсем взрослым, потому и отпустили учиться в Москву, а он оказался совершенно беспомощным перед жизнью. Причем они осознавали, что это они его внутренне беспомощным воспитали, и им было от этого очень тяжело. Но это был очень добрый мальчик, совершенно какой-то неиспорченный и не без Бога в душе. Возможно, поэтому Господь и не попустил ему так погибнуть.

Напоследок хотелось бы сказать, что и в верующей семье, где у родителей в полной мере есть смысл жизни и они способны передать его своим детям, самоубийство ребенка может произойти. И происходит — в единичных случаях. О них гораздо лучше сказал бы психиатр — в частности, о том, что есть определенная генетика, и это не напрямую отец и мать что-то такое своему ребенку передали, это может быть гораздо более долгая история, что есть определенные нарушения нервной системы, которые обуславливают суицидальные мысли. Но самоубийство в этом случае не является выражением всей жизни человека, и мы не можем говорить, что виновата семья, так же, как нельзя говорить о родительской вине, когда у здоровых супругов рождается больной ребенок. Однако подчеркну, что такое бывает очень редко, а в большинстве случаев уход ребенка из жизни неразрывно связан с родительским эгоизмом — болезнью и одновременно, без преувеличения, идеологией нашего времени.

Подготовили Ольга Протасова, Елена Сапаева

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Заразность СМИ и молодежные суициды

СМИ могут подтолкнуть к совершению суицида, а могут помочь предотвратить его

Роскомнадзор не поможет

Ну, запретят группы с китами - появятся группы с котами

Что же нам делать с китами?

Действительно ли в сети есть люди, планомерно склоняющие подростков к суициду?