Один из важнейших даров

Один мой давний знакомый, воцерковленный, прекрасно образованный и в высшей степени интеллигентный человек, признался мне на днях в приватной беседе:
— Стыдно об этом говорить… Но чем дольше я живу в Церкви, тем больше чувствую себя маленьким, глупеньким… А в последнее время — просто дурак дураком.
— Что ж,— ответил я, даже не в силах скрыть радости,— это очень серьезный результат.
Мой собеседник был немного обескуражен и даже, как мне показалось, обижен такой моей реакцией.
Но я ничего не мог с собой поделать, да и не хотелось лукавить.

Дело в том, что этот мой знакомый — на самом деле очень глубокий и умный человек. Даже слишком умный. За все годы, которые мы друг друга знаем, нам о многом случалось говорить. Но еще большего как священник я так и не смог ему сказать. Точнее, пытался, но не преуспевал в этом. Он напоминал полный сосуд, в который и лишняя капелька воды не поместится. И ничего с этим было не поделать. Всему виной — именно ум. Друг мой был таким разумным, таким знающим, таким взрослым, что он совершенно утратил столь важную, фундаментальную для человеческого бытия способность, как умение учиться.

И, видимо, причиной этого были и правда в большей степени его природный ум и приобретенное образование, нежели гордость. Потому что он молился, трудился над собой, и Господь не оставил его заблуждаться, а дал ему это спасительное ощущение… То, о котором выше уже было сказано. Почувствовав себя «дураком», он понял, что сосуд еще все же не полон, что есть в окружающем его мире и людях немало такого, что необходимо принять и вместить. Из разряда ученых он переместился наконец (и, надеюсь, навсегда) в разряд учеников.

Ограниченное существо человек. Маленькое, несовершенное, до чрезвычайности хрупкое, зыбкое. И вместе с тем — сотворенное по образу и подобию Божию и оттого бесконечно великое. Как только мы забываем, насколько мы малы и ничтожны, как только начинаем мнить себя чем-то значительным, так сразу и остаемся ни с чем, точнее — со своей ограниченностью и немощью. И наоборот, стоит увериться в том, что без сотворившего нас Господа мы никто, как Он наполняет нас и силой, и мудростью Своей — до тех пор, пока не забудемся, не возгордимся и не останемся снова праздными, звенящими, подобно пустой жестянке. Каждый, наверное, из нас хоть в какой-то мере, да обладает этим таким важным и таким быстро забывающимся почему-то опытом.

Но ведь не только по отношению к Богу гордость грех, она греховна и тогда, когда мы видим себя выше, умнее, лучше своего ближнего. И «такой» гордости противится, по слову Писания, Господь, и она лишает человека благодати (см.: 1 Пет. 5, 5).

А еще гордость, помимо того что она грех и в то же время причина всех человеческих падений,— это очень большая глупость. Ведь стоит увериться в том, что нет кого-либо, в ком бы ты нуждался как в учителе, наставнике, человеке, могущем с тобой чем-то для тебя полезным поделиться, как процесс твоего развития останавливается. Это и вообще нехорошо, а уж когда речь о развитии духовном, просто страшно.

Тот, кто думает, что знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать (1 Кор. 8, 2). И хуже того — лишается самой возможности узнать. Удивительно, но болезнь эта свойственна очень разным по своему складу и интеллектуальному развитию людям. Бывают, как я уже заметил, и такие, которых просто поневоле надмевает знание. Но они, как правило, лишь только поймут, что это знание при всем своем внушительном объеме несовершенно и даже ущербно, как тотчас же исправляются. И раздается из их уст что-нибудь вроде слов моего товарища: «А я-то думал, я… А на самом деле… Какой же я бестолковый!».

А вот если в гордости дело, то все гораздо сложней: для того, чтобы даже перед лицом очевидных фактов признать, что ты «ничего не знаешь, как должно», нужно смириться. И когда желания смиряться нет, то человек бывает готов делать глупость за глупостью, быть всеобщим посмешищем, терпеть одно фиаско за другим, только бы не признаться никому в том, что он еще всего лишь навсего неразумный ребенок, двоечник, возомнивший себя отличником. Причем еще важней оказывается — не признаваться в этом самому себе. И, собственно, лишь от себя данный факт и удается «скрыть» — окружающим-то глаза не завяжешь.

Мне много раз приходилось это видеть… «А что он может мне дать?». «Чему я у него научусь?». «Да кто он вообще такой?». Причем не важно, в какой сфере деятельности все это имеет место и кто говорит — спортсмен, бизнесмен, журналист, священник… Да, и священник тоже — к сожалению, из молодых пастырей далеко не все видят нужду в наставлении старших. Большинство предпочитает действовать на свой страх и риск, попутно «ломая дрова» — как в собственной, так и в чужой жизни, не задумываясь подчас, какой ответ придется за это впоследствии давать.

Помню, как поразила меня в свое время одна деталь. Архимандрит Кирилл (Павлов), многолетний духовник самой большой российской обители — Троице-Сергиевой Лавры, обмолвился в разговоре с духовно близким ему человеком: за все время регулярно на откровение помыслов к нему приходили лишь двое из братии. А братии в Лавре около трехсот человек и как к духовнику к нему относились очень и очень многие. Это к вопросу о том, что «нет сейчас старцев, а вот если бы были…». Мне кажется, что «если бы были», то строго бы спросил с нас Господь за наше нерадение — строже, чем сейчас спрашивает. Правда, мало кто это понимает, потому как большинство уверено, что старец — это тот, к кому надо идти, чтобы разрешить возникшее недоумение (в первую очередь житейского свойства), кто может помолиться, и болезнь пройдет, ушедший из семьи муж вернется, сын отстанет от дурной компании, духовная жизнь сама собой наладится, а путь к спасению станет гладким и шествовать им мы будем без преткновений. Хотя на самом деле старец, безусловно, прежде всего наставник, который способен учить не только и не столько словом, сколько самой жизнью своей. И бывает оттого рядом со старцем непрос­то — потому как он всегда живое обличение чужой лености и инертности, чужого малодушия и безволия. Пусть даже он будет не только безмерно смирен, но и предельно молчалив, до чрезвычайности скромен: достаточно просто посмотреть на него, и ты уже чувствуешь, как тебя обличает дотоле дремавшая совесть.

Это, кстати, еще одна причина для того, чтобы избегать учителей: пока их нет, есть чем оправдаться. Когда же они появляются, то, следуя такой логике, удобнее их не замечать.

А ведь учиться — такая радость… Познание всего того, что сотворил Господь, познание окружающей нас жизни, ее удивительных законов и тайн, познание самих себя — что может быть интересней? Учась, ты меняешься, становишься опытнее, старше, совершенней и — вот поразительное дело! — все больше и больше при этом смиряешься. Ибо чем больше узнаешь, тем больше понимаешь, насколько прав был сказавший: «Я знаю только то, что ничего не знаю». Взору твоему открывается огромная, бесконечная вселенная, открывается вечность, и что тогда все твои знания?

И на самом деле, только тогда можно уразуметь, насколько важен учитель и наставник, когда жажда учиться овладеет сердцем. Опять же — неважно даже, чему ты хочешь учиться: какому-то ремеслу, искусству, внутреннему деланию. Важно, чтобы был тот, кто поделится с тобой тем, что успел постигнуть он, кто спрямит для тебя путь к цели, избавит от лишних блужданий, сохранит от преткновений.

А между тем учитель дается человеку далеко не всегда. Как искал духовного отца, старца преподобный Паисий Величковский! И — не нашел. И тем не менее сам сделался для огромного иноческого братства старцем и игуменом. И еще таких примеров можно немало в истории Церкви найти. А уж в истории «общечеловеческой» тем более.

Есть среди прочих даров, какими наделяется от Господа человек, и такой: дар ученичества. Собственно, неправильно так будет сказать: «наделяется». Бог всем всё дает, необходимое к спасению в этой, временной, жизни. А человек уже может принять или не принять. Так же и с даром ученичества: чтобы обрести его, необходимо самому взять его из сокровищницы Божией рукой смирения.

Этот дар делает своего обладателя подлинным подарком для того, кто со скорбью смотрит вокруг себя и не может найти: с кем поделиться тем, чем одарила его жизнь — опытом и умениями. И больше того: он позволяет учиться у всех и у каждого, потому что у любого человека есть чему поучиться, что взять для себя. И не только у человека, но и у зверей, насекомых, растений даже может учиться тот, кто действительно хочет быть учеником. Для него училищем становится весь сотворенный мир.

И незнакомо «вечному ученику» чувство праздности и от нее рождающейся скуки. Не прекращается процесс познания, обогащения не только ума, но и сердца. И если «ученик» — верующий человек, христианин, то он и правда вечный… Потому что уже сейчас ему приоткрывается смысл слов: Сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Хрис­та (Ин. 17, 3).

Игумен Нектарий (Морозов)

Фото Михаила Масленникова

Газета «Православная вера» №22 (474), 2012 г.

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Образование, каким оно должно быть

Педагоги, которые лучше всего помогают детям, — это те, кто ценит и изо всех сил старается…

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!