По грибы

Предлагаем вашему вниманию рассказ священника Александра Дьяченко из книги “В круге света”.

Нет, как бы метеорологи нас ни успокаивали, а климат меняется, причем очень быстро и по всей планете. Факт этот установлен и обсуждению не подлежит, и, как говаривал знакомый путеец в мою бытность работы на железной дороге, «здесь ни к одной бабушке не ходи». Привыкаешь к новой реальности: летом грибов нет, как отрезало, а гуляя по лесу чуть ли не в середине октября, я набрал две полные корзины боровиков.

Правда, денек выдался дождливый. Кроме меня да бабушки Раи, что взялась проводить меня до заветного грибного местечка, в лесу никого. Конечно, в дождь логичнее оставаться дома, но еще неделю назад, запланировав в этот день отправиться в лес, все боялся, как бы не сорвалось мое мероприятие. Потому на нудный мелкий дождик, зарядивший еще с вечера, я и внимания не обращал.

Еще мне нужно было побыть одному и в тишине обдумать одно очень важное в моей жизни предстоящее событие: я должен был во второй раз стать дедом, этот факт меня радовал и одновременно волновал. Ладно, если бы мы ждали внука, но нет, снова девочка. Только внучка у меня уже есть, и этот маленький человечек по имени Елизавета — для меня самое дорогое существо на свете.

Все в моей жизни имеет единичное измерение: у меня есть мама и отец, и никогда, слава Богу, не было ни мачехи, ни отчима. Жена — тоже одна, и, кроме нее, по большому счету я больше никого не любил. Наша дочь у нас единственная, и внучка до недавнего времени была единственная, и вдруг в нарушение устоявшейся традиции должна появиться вторая малышка.

Если бы это был мальчик, я и встречал бы его как единственного и моя любовь к нему была бы особой, ведь внуков у меня больше нет. А как будет сейчас? Как стану делить любовь? Что же, я должен перенаправить часть моих дедовских чувств с Лизаветы на маленькую Полинку? Или как это бывает?

Попробовал осторожненько обсудить эту тему с матушкой, а она смеется: «Угомонись, дед, любовь не делится, она способна только умножаться».

— Дошли, батюшка, вот оно, это место. Побегай здесь по краешкам, а я назад. Дорогу-то запомнил, не заблудишься? Вот и славно, погуляй пока, а я печку натоплю, супчик тебе приготовлю.

В деревне дом бабушки Раи крайний, стоит перед самым лесом. Это удобно, обычно я бросаю у нее велосипед и пешком иду в лес. В то дождливое осеннее утро она заставила меня переодеться в подменку:

— В хату вернешься, а одежа твоя вот она, сухонькая дожидается. Как найдешь!

Часа через три я возвращался назад, груженный под самую завязку белыми грибами, вымокший и бесконечно счастливый. Мои тревожные мысли отошли на второй план, может, матушка и права, действительно, время покажет.

Пока переодевался в сухое, бабушка Рая достала из печи горшок с пахучим борщом и сковородку сосисок, поднявшихся на свином сале. В русской печи даже сосиски превращаются в царское блюдо, хотя, может, мне это так после прогулки по свежему воздуху показалось.

— Давай, давай, присаживайся. Это вот тебе, чтобы не заболел, а этим закусывай. — Бабушка сидит и смотрит, как я ем. — С утра ты сегодня какой-то смурной ходил, случилось что?

— Нет, теть Рай, все в порядке. Просто тема меня сейчас одна занимает… — И я поделился с ней своими мыслями.

— Вишь ты как, — удивляется моя собеседница. — Да, тут подумаешь. Нас с моим Ваней-покойничком одним сыночком Господь благословил, а вот у нашей мамки нас было пятеро. Война началась, а мы мал мала меньше. Мне в сорок первом исполнилось три года, а Витька, наш самый младший, родился именно двадцать второго июня, в день начала войны. Рожает она дитя, кладут его к ней на грудь — и в этот момент рядом с роддомом завыла сирена.

Перед войной мы жили под Москвой в Дмитровском районе. Папа работал директором школы, а мама оставалась дома с детьми. Отцу дали бронь, но когда немец стал подходить к Москве, он ушел добровольцем. Мы успели получить от него всего одно письмо, долго оно у нас хранилось и в конце концов затерялось. Но мы его так часто читали, что успели заучить наизусть.

Папа писал: «Аннушка, прошу тебя, бери детей и уходи. Немцы мирных жителей специально не убивают, но за войсками, как раз в сторону нашего района, идет финский карательный отряд. Те не щадят никого, топят детей в колодцах. Аннушка, назад меня не ждите, это письмо наверняка последнее. В такой мясорубке выжить просто невозможно. Прощай и береги детей».

Мамка оставила нас со старшей сестрой, а сама с тремя мальчиками отправилась сюда, здесь в этом доме жила бабушка Нина, папина мама. Мне было три годика, а Татьяна старше меня на шесть лет. Немцев остановили за тридцать километров от нашей деревни, и мы продолжали еще три месяца жить вдвоем, пока мама не вернулась и не увезла нас с собой. Все три месяца мы ходили побираться по соседям, те знали, что папка наш, бывший директор школы, пропал без вести, жалели нас и все это время подкармливали.

Может, и зря мы уехали из Дмитровского района, все-таки у нас был свой большой дом, отца уважали, и нам, его детям, было бы там полегче, чем здесь. Уже лет через двадцать после войны мамка говорила: «Там, в Дмитровском районе, я была Анна Ефимовна, а здесь — только Нюшка Ячина. Там бы я вас выучила, а здесь вам самим пришлось в люди выбиваться».

Эвакуируясь, все нажитое пришлось побросать. Батюшка, какие же мы были бедные. У нас, детей, до конца войны под верхней одежкой даже трусиков не было. Это уже после войны бельишко кое-какое стало появляться. И помню, отвернешь на трусах резинку, а там вши сидят. Как они туда забирались?

Мамка одежду постирает, а стирали щелоком, и мылись мы тогда золою, мыло было на вес золота. Потом берет утюг — на углях. Верхнюю крышку утюга открывает и внутрь, словно в коробочку кладет горячие угли и гладит. Вот только огнем от вшей и можно было избавиться. Мамка гладит, а они лопаются и трещат. Зато не было крыс. После смерти Сталина вши исчезли, но появились крысы.

Бабушка с дедушкой отдали нам свой домик, а сами переселились в другую деревню, и жили от нас отдельно.

Папиных братьев на фронт призвали, а у каждого семья, да ребятишек пять-шесть — самое малое. И почитай, никто домой не вернулся. Только в нашей деревне погибло двадцать девять человек, и все кормильцы. Вон, мне знакомая бабушка-армянка рассказывала. У них там с умом мужиков в армию брали. Обязательно одного из братьев дома оставляли. Напишут, что глухой или хромой, вот он потом детей своих погибших братьев и растил.

— А государство что-нибудь за отца давало?

— Назначили пенсию в пятьсот рублей. Правда, делили ее пополам между бабушкой и нами. Буханка хлеба стоила ровно половину нашей пенсии. Вот и представь, как мы жили. Бабушка в колхоз не вступала, и советскую власть если как и называла, так только одним словом, — Раиса перекрестилась, — прости меня, Господи, «черти». Потому усадьбу ей и обрезали под самые окошки. Так что по первости кормились мы только лесом.

Николай, наш старший брат, даст каждому из нас по кружке, сам возьмет огромную бельевую корзину, и все мы идем в лес. Правда, и ягод тогда было куда больше. Вот и набираем, пока корзинку не наполним, сами ягод не едим. Только попробуй, Коля увидит, наподдаст. Корзину наберем, потом еще каждый в свою кружку с верхом. Брат работу примет, достанет полбуханки хлеба и делит ее на пять частей, заработали. Тогда уже радуешься хлебу и вволю заедаешь его ягодами.

В ночь Николай уезжал в Москву. Ягоды продаст, а домой возвращается с хлебом, мыла привезет. Так и жили.

Однажды мы пошли в лес вдвоем с сестрой, собирали ягоды, и все время, пока мы сидели на корточках среди черничных кустов, немного поодаль от нас рыскала огромная серая собака, но близко не подходила. Потом только, уже дома вечером, мамка нам сказала, что эта собака вовсе не собака, а волчица. Значит, где-то рядом находилось волчье логово, и хорошо, что мы не вышли на ее волчат. До сих пор помню, как у меня от страха задрожали руки.

Мама постоянно что-то делала по дому, шила какую-то одежонку или чаще перешивала для нас из всего, что могла достать. Еще нужно было раздобыть еды, хоть немного, чувство голода — основное чувство моего детства.

Чтобы мы хотя бы ненадолго забывали о еде, она устраивала нам спектакли. Это было наше самое любимое развлечение. Зимними вечерами мы усаживались на печке и зажигали лампу. Свет падал на стенку, и мамка начинала рассказывать сказку. И не только рассказывать, но еще и показывать нам забавные теневые картинки. Она умела так складывать руки, что на стенке тут же появлялись киски и собачки, орлы, совы, волки, лоси. Мы слушали сказку затаив дыхание, сопереживая ее героям, и радостно хлопали в ладошки, когда видели, как сказочный герой, а вернее, его тень побеждала злого Змея Горыныча, жадного купчину или Бабу-ягу.

Даже разутыми и голодными мы оставались детьми и очень любили играть. Помню, как мы делали «секреты»: выкапывали ямку, в нее нужно было положить что-то очень красивое, может, цветочек какой, и накрыть его стеклышком. Найти в те годы кусочек стекла считалось большой удачей. А уж если это было цветное стекло, так тем более, ведь через него можно было смотреть на солнце.

Еще мне очень хотелось иметь свою куклу. И первая кукла у меня появилась, когда мы вступили в колхоз. Коля, он тогда учился в шестом классе, стал работать трактористом. Ему на зиму выдали ватник и стеганые ватные штаны. Мы с подружкой тихонько добрались до этих штанов, они хранились на чердаке, и превратили их в шорты. А из ваты и тряпочек пошили себе куклы. Только играть приходилось тайком, но все равно нам за них досталось.

Помню, мамка меня сперва отлупила, а потом обняла и заплакала. Целует и плачет, целует и плачет. Она всех нас очень любила, но никого не выделяла, чтобы не обижать остальных, правда, нас, меньших, всякий раз старалась приласкать или прижать к себе.

С огромным трудом каждому купили свои валеночки, всем черные, а Коле — беленькие. Как он их берег! В хату придет, валеночки снимет, почистит и на печку сушиться поставит. А бывало, сушил и в самой печи, клал сверху на дрова и оставлял. Однажды мамка не проверила и затопила печку с Колиными валеночками, те и сгорели. Уж как крепился Коля, он же из нас самый старший, мы его за отца почитали. И потом не сдержался-таки и заплакал в голос, так ему валеночки было жалко, и его мамка тоже обнимала и целовала, словно маленького. И никто не смеялся, все понимали — остаться зимой без валенок, особенно Коле, для всех нас беда.

В детстве я была очень любознательная. Меня интересовало все, что происходит вокруг, как растет травка и куда бежит муравей, почему соловей поет только в мае, а потом умолкает? Когда мама уходила на работу, главным по дому оставался брат Николай. Однажды я в чем-то провинилась и, спасаясь от наказания, пряталась в картофельных грядах, наблюдая за маленькими букашками. Я лежала среди ботвы, совершенно забыв обо всем на свете. До сих пор помню, как мне тогда было хорошо.

Долгое время мы с младшими братьями оставались некрещеными. И однажды летом, это уже после войны, наши соседи привезли батюшку. Скорее всего, он служил в городе, там в сорок четвертом храм открыли. Мамка с соседкой тетей Валей, тоже солдатской вдовой, быстро наполнили корыто водой, и священник принялся нас крестить, а мой средний брат Витя почему-то отказался раздеваться и убежал. Он у нас вообще был такой стеснительный. Мамка устроила его на лето подпаском, пасти деревенский скот. По договору пастух должен был кормить мальчика обедом, а Витька стеснялся и отказывался, уверяя, что мамка его сама дома кормит. Когда пастух садился перекусить и звал к себе подпаска, тот отворачивался, чтобы не смотреть на еду, и ел только вечером, после того, как пригоняли стадо.

В церковь мы не ходили, но церковные праздники знали и очень любили. Помню Рождество Христово. Морозец, дым над избами столбиками стоит, и над всем селом запах печеного хлеба. Праздновать тогда разрешали Новый год, Рождество не позволяли, а как народ отучишь? Мамка раскатает тесто, потом получившийся блинок сунет в печку, и через несколько секунд он уже большая горячая лепешка, с молоком ох как вкусно!

На Рождество собираемся у деда с бабушкой. У них детей — десять человек, вот все внуки, кто еще мал и не перебрался в город, идут к ним в гости. А внуков-то человек, почитай, под шестьдесят. И мы собираемся идти, а мамка дает нам подарочек — коробок спичек. Идем, предвкушая, как поедим сейчас творожку и маслица с теплыми лепешками. Хорошо, на душе сладостно.

Перед войной, пока храм не закрыли, все ходили на службу, а потом в нем устроили колхозную лесопилку.

Так и собирались, в Перново к тете Кате — на Петра и Павла, в Старово к дяде Ване — на Смоленскую, а к нам на ноябрьскую Казанскую приходили только бабушка с дедом, очень уж мы были бедные, всех нам было не угостить. А старших мы ждали, знали, что они сейчас гостинчик принесут, и все гадали, может, даже вкусненького сальца достанется.

И вот видим, идут! Дедушка с бабушкой, идут, родненькие! Полушубочки на них такие черненькие, по коленочку, а на плечах по палке, а на палках узелки. Подарки несут, подарки! Слава тебе, Господи, идут!

Бабушка Рая убирает посуду, и я высыпаю прямо на стол содержимое обеих корзин. Бабушка перебирает грибы и все не нахвалится:

— Ах, грибочки какие, загляденье. Вот просто брал бы сырьем и ел, такие они хорошие.

Я смеюсь, а она:

— Ой, батюшка, припрет, не только грибочки, а кору жевать станешь. Сразу же после войны очень уж нам досталось. От голода деревнями вымирали. По весне еда заканчивалась, и мы ходили на колхозные поля копать картошку. Осенью после уборки копать не разрешали, а весной — пожалуйста. Наберешь мороженой картохи, домой принесешь, мамка ее всю растолчет и промывает через сито. Потом высушит, и вот тебе крахмал, правда, черного цвета. Ничего, ели, куда деваться.

В тот год зима выдалась теплой, а это для мороженой картохи очень плохо. В теплой земле под снегом она выпревает, в ней заводятся черви и съедают крахмал начисто. Но мы все равно такую картошку собирали, а мамка нашу добычу сушила на крыше. Это чтобы мы не видели расползающихся червей, а что после них оставалось, доставалось нам.

Приблизительно тогда же стали доходить слухи о случаях людоедства. Сейчас о таком страшно и говорить, а тогда даже и шутили. Как-то сидим вокруг мамки, а она смехом так предлагает: «А что, давайте и мы нашего Васятку съедим»? Все поняли, что это шутка, и рассмеялись, но Васенька, наш самый маленький, принял ее слова всерьез. Он встает перед нами и начинает убеждать: «Куда меня такого есть? Я ведь еще маленький, давайте я хоть немного подрасту, тогда и мяса с меня больше будет. Лучше Витьку съедим, он вон какой толстый». До сих пор помню, как после его слов у меня похолодело внутри и как горько заплакала мама.

Однажды маму на работе ударило по голове, и она попала в больницу. И я тогда подумала, вот и хорошо бы нам сиротами стать — отправили бы нас в детдом, там еду дают. Только в больнице лежать мамка не стала и в тот же день с перевязанной головой вернулась домой, как же ей детей-то одних оставить?

Как сейчас перед глазами стоит Пасха 1947 года. В доме нет ничего съестного, ну вообще ничего. Сорок шестой сам по себе голодный, неурожай, а еще и картошка не уродилась. В доме ни крошки, мы с меньшим братом уже пухнуть начали. Все у мамки хлеба просим, а она так руки развела и говорит, не кричит на нас, а говорит: «Нету у меня ничего, нате, ешьте меня саму».

Спряталась от нас в подклеть, а нам страшно, мамки нет. Где ты, мамка?! Ищем и плачем уже в голос. Тут средний брат ее в подклети увидел и кричит нам: «Вон, вон она! Не бойтесь, нашлась ваша мамка».

Сколько радости было, мамочка нашлась. Так хоть и голодные, но радостные спать легли. А утром на Пасху выходит мамка из дому, а на крыльце целый узел еды. Она нас будить. Так-то обычно старалась, чтобы мы подольше поспали, чтобы есть не просили, а тут счастливая такая: «Вставайте, детки!»

Узел развязали, а там куски хлеба, такие, что недоеденные со стола остаются, и даже пирога кусок. Главное, много так. Потом мы догадались, что это соседка наша, тетя Валя, с нами поделилась. Они побираться ходили, а мы нет. Мамка гордая была, не могла просить. Да и у кого побирать, говорила, у всех детей, самое малое, человек по пять, а мужиков никого. А тетя Валя, вишь, пожалела нас, поделилась.

Мы сейчас вона как Пасху встречаем, праздник праздников, и на столе чего только нет. За стол садишься, кусок кулича берешь, так он прямо во рту тает. Только как бы он ни таял, а ведь вкуснее как с теми объедками никогда я больше Пасху не встречала.

Потом повела руками по белым грибочкам:

— Какая красота, батюшка, пахнут-то как, а? Вот она, милость Божия. Знаешь что, поставлю сейчас твои грибочки в печку, а сама в лес побегу. Ну и что, что дождь, это все пустяки. Ты мне своими грибами нутро зажег, страсть до чего самой пособирать захотелось.

С того дня прошло чуть больше двух месяцев, и на свет появилась наша маленькая смешная курносая кукла Полинка. Большую часть времени она спала, а когда просыпалась, щурила глазки, смешно причмокивала ротиком и кряхтела.

Приезжаю знакомиться, а тут моя любимица «лиса Алиса» хватает деда за руку и тащит в детскую комнату, вываливает на середину кучу новых игрушек, давай, мол, играть. Весь вечер мы провели с Лизаветой, танцевали под чудо-пианино, дитя скакало на огромном резиновом шаре и, точно на батуте, с хохотом улетало под потолок. Вдобавок ко всему мы пошли гулять и досыта повалялись в снегу, а вернувшись домой, уплетали любимые макароны по-флотски.

Периодически между всеми этими делами я находил минутку и подходил к маленькой, брал ее на руки, целовал в лобик и говорил себе: «Эй, чувства, где вы? Давайте немедленно просыпайтесь, как в ту первую нашу встречу в роддоме со старшей Лизаветой».

В ответ чувства на мгновение просыпались, таращились в мою сторону сонным глазом и тут же немедленно засыпали вновь. Даже спустя месяц, когда я крестил малышку, она все так же оставалась для меня забавной живой игрушкой, которую я обязательно когда-то буду любить — когда-то, но не сейчас.

После крещения, две недели спустя, мы с матушкой опять ехали в Москву. Педиатр велел нашей маленькой подрезать уздечку под язычком, мол, она у нее от рождения коротковата. Операция плевая, делается амбулаторно в детской стоматологии, но записываться на прием пришлось аж за две недели. Мы и ехали, чтобы бабушка последила за Лизаветой, а мама с младшей попали на прием к врачу.

Матушка подбила меня ехать на машине, хотя, сказать честно, не люблю я ездить в Москву на автомобиле, а уж в саму столицу соваться — это ни-ни, боязно. Хотя один знакомый дачник-москвич, всю жизнь проработавший водителем, как-то мне сказал:

— Нет, ты знаешь, в Москве машину водить легче, чем у вас в поселке, здесь народ хоть какие-то правила соблюдает.

И тем не менее…

В час, когда все занимали исходные позиции: бабушка — в квартире с Лизаветой, я — в машине, собираясь возвращаться домой, вдруг вижу, дочь отчаянно машет руками:

— Папа, беда, у меня сел аккумулятор, не могу завестись. А через час мы уже должны быть в клинике.

— Если хочешь, бери мою машину.

— Нет, я уже отвыкла от механической коробки. Папочка, выручай, на тебя одна надежда.

Что было делать? Конечно, я мужественно кивнул головой в знак согласия, хотя в душе стал готовиться к худшему. И мы рванули. Мамочка, вооружившись «Яндекс-пробками», прокладывала маршрут, я нервно сжимал руль, а малышка мужественно спала.

В стоматологическую клинику мы приехали точно за две минуты до назначенного срока. В разных местах небольшой комнаты ожидания ныли трусливые дети, а мояПолинка продолжала безмятежно дремать. Наконец, нас вызывают в кабинет, и я вспоминаю, зачем мы приехали и что сейчас моему крошечному человечку станут делать больно, а она проснется и будет горько плакать. Чем я мог ей помочь? Только молиться.

К реальности меня вернул голос дочери:

— Папа, мы готовы, можно ехать.

Открываю глаза и вижу… спящуюПолинку, и это на фоне продолжающегося хныканья мальчика лет девяти и уговаривающих его мамы и доктора. Ай да Пелагия, ай да молодец, нет, какой бесстрашный и терпеливый ребенок. Ему лезут в рот и делают операцию, а он продолжает спать!

В обратный путь по столице я пустился уже как заправский москвич. А вечером, по дороге домой, все возвращался и возвращался к пережитому:

— Нет, ну как здорово все получилось, рискнул сунуться за рулем в страшную Москву и выручил ребят, иначе бы очередь сгорела и записывайся по новой. Но главное, я вдруг почувствовал, как дорог мне стал этот маленький человечек, ведь теперь у нас с ним есть общая история, в которой есть место и преодоленному страху, и сопереживанию на грани слез. Может, именно поэтому матери одинаково дороги все ее дети, которых в страданиях она вынашивает и рожает. Кстати, в русском языке раньше не было слова «любить», вместо него говорили: «жалеть». Мой недоуменный вопрос разрешился сам собой, мне больше нет нужды ломать голову как делить свои чувства между двумя внучками. На самом деле, любовь способна умножаться.

Время поста, церковный корабль берет курс на Пасху, мы живем ожиданием великого события. Для меня этот день — праздник вдвойне, дети планируют приехать причаститься на ночную службу и обещают привезти обеих внучек, Лизавету и, конечно же, Пелагию. Для Лизаветы ночные службы дело привычное, это уже ее вторая Пасха, а для Поленьки — только первая.

Я уже начал было ломать голову и думать, как там у них сложится, но матушка сказала: «Не волнуйся, все будет просто замечательно». И я ей верю, вы только приезжайте, бесценная моя Лизавета и ты, Пелагия, самый мой любимый человек.

Издательство «Никея» приглашает друзей на презентацию сборника рассказов отца Александра Дьяченко «В круге света» – новой книги из серии «Духовная проза».
Мы приглашаем всех поговорить о трудностях и радостях, задать вопросы автору, а ещё поделиться собственными житейскими историями.Кто знает, быть может, именно ваши истории станут основой для будущих рассказов и очерков отца Александра… 
Ждём вас 9 октября (в среду) в 18.00 в магазине «Библио-Глобус» на 1 уровне в зале презентаций (Мясницкая ул., д. 6/3, стр. 1).

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!