Почему мало платят в вузах?

|

Контекст: Министр образования Российской Федерации Дмитрий Ливанов заявил, что преподаватели вузов с окладом 20-30 000 рублей – педагоги невысокого уровня.

Рядовой чиновник в министерстве образования и науки слишком часто опирается на опыт социальных практик брежневского времени. Образование понималось в застойные годы как транзакция, как обмен услугами, встроенный в сложную систему вложений (как правило, неофициальных – бесконечный «блат», «подарки», «звонки» и прочие рычаги неофициального влияния) и бонусов (прибыль или социальные преимущества). В этой системе получение высшего образования и устройство на работу – только моменты сложной цепочки сделок, сопровождающих всю жизнь человека, от устройства «по блату» в детский сад до «выбивания» привилегий в конце жизни. Тогда, разумеется, эти два момента связаны друг с другом не логикой рынка, а логикой торга, иначе говоря, устойчивым экономическим компромиссом, а не реализацией рациональных бизнес-моделей. «Так принято платить».

Европейские университеты большую часть своего существования («средневековый университет») были построены либо по образцу монастырей, где «клирики» преподаватели работают за еду на общей трапезе, либо по образцу ремесленных цехов, в которых доходы поступают так, что никогда невозможно понять, откуда происходят эти деньги. Что вообще деньги – награда за труд, или регулярные поступления, или милость покупателя, или милость патрона, или милость свыше? Советский вуз имел мало что от монастыря, но очень много от средневекового цеха, с его корпоративной закрытостью, при которой неясно, какие средства – результат труда, а какие – благоприятной конъюнктуры.

Из-за принципиальной непроясняемости средневеково-цеховой  экономики ученые в советское  время не задумывались, откуда берутся  и как распределяются деньги. При этом в некоторых НИИ уже были черты неолиберальной модели (начальство этих учреждений потом благополучно занялось приватизацией общенародной собственности), а большинство вузов существовали по модели отложенного торга: выяснение вопроса о том, почему одинаково платят за разные трудовые усилия, было перенесено на неопределенное будущее. На это наложилось еще естественное отвращение ученых к советской милитаризованно-мобилизационной социальности, когда занятие науками, особенно гуманитарными, воспринималось как отдушина, удовольствие. Не будет же требовать солдат высокой платы за то, что получил возможность освободиться от унизительной муштры и быть штабным писарем.

Почему  некоторые министерские чиновники воспринимают уникальных специалистов как представителей неквалифицированного труда?

С какого-то момента развития капитализма государство стало поощрять социальную мобильность – для модернизации, будь то в Японии после реформ Мэйдзи, в Турции после реформ Ататюрка или в любом европейском национальном государстве, нужно было разрушить сословную структуру, дав всем равные возможности для получения образования. Для этого создавалась система всеобщего начального, а потом и всеобщего среднего образования, и реформировались университеты.

Но открытие социальных лифтов для всех трудолюбивых и талантливых, замена старой сословной  элиты на новую трудовую и творческую элиту, оказалось весьма двусмысленным для университетов. Став основным механизмом социального лифта, университет должен был обзавестись собственной стратой неквалифицированных специалистов (тьюторов, составителей заданий, преподавателей языков). Эти «ассистенты» с одной стороны, заполняли пробелы в знаниях у тех, кто не учился в элитарных средних учебных заведениях, например, учили их языкам, а с другой стороны, были полным подобием неквалифицированной рабочей силы в обществе – университет, служивший обществу, сам подражал обществу.

Оплата неквалифицированным работникам определяется исключительно невидимой  рукой рынка: они работают за те деньги, за которые соглашаются работать. Тогда как квалифицированный труд во все времена оплачивается по высшему разряду, специалистов награждают, а не кормят (даже это награда не материальная, а социальный капитал признания). Конечно, скептики укажут на судьбы нищих и разорившихся гениев, но этот миф легко разоблачается: Моцарт похоронен в общей могиле, но он очень рано стал «гастролером», так же как Пушкин очень рано получил признание и добился высоких гонорарных ставок. Если далее гении оказались ввергнуты в бедствия и нищету – то именно потому, что общественное мнение долго не мирится с успехом одного лица. «Зависеть от властей, зависеть от народа – не все ли нам равно?» Народ готов увенчать поэта лаврами, но так же он спросит, зачем его венчать вторично? Зачем Пушкин, когда есть Кукольник? Зачем Лермонтов, когда есть Бенедиктов?

Именно для того, чтобы исключить колебания народного мнения от гения к посредственности, прозябания всей культуры (или всей экономики, или всей гражданской жизни) в ожидании очередного гения, и был введен критерий эффективности. Его не следует путать с критерием успешности: эффективностью можно назвать распределение затрат таким образом, чтобы поощрить очередного гения, не отвернувшись и от предыдущего. Понятие об «эффективности» возникло на том этапе развития экономики, когда специалистов стало слишком много, тогда как бюджет государств оказался ограничен, а ставка на более рациональную бюрократическую организацию уже не срабатывала.

Но больной вопрос: почему уникальные специалисты, по редким дисциплинам, создающие важнейшие научные работы, по уровню зарплат в вузах стоят в одном ряду с начетчиками? Почему всем преподавателям платят мало? Объяснить это можно только одним: спецификой советской модели социальных лифтов. Советская власть провозгласила отмену всех сословных привилегий одним махом, без тех усилий, которые и доказывают преимущество труда и творчества над сословной чванливостью. Но именно поэтому с точки зрения части бюрократии все преподаватели вузов – неквалифицированные специалисты. Если лифт возносит всех автоматически, если кухарка может управлять страной, то единственная задача вузов – тьюторство («ликбез»), которым может заниматься кто угодно. Разумеется, реальность была сложнее, и просветительский пафос некоторых большевистских деятелей сохранил ряд школ и в гуманитарных науках, а необходимость паритета с США потребовала щедрых вложений в науку и образование. Но в целом мы пожинаем плоды той ситуации, которая созидалась 70 лет советской власти, а вовсе не в эпоху рыночных реформ.

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.
Похожие статьи
Учитель физкультуры: “Смертность будет только увеличиваться”

Нет оптимизма у педагога, когда он в 3 классе учит завязывать шнурки

9 типичных проблем детей в старшей школе

Выбрать профессию, когда ничего не интересно, а мысли только о любви

Леонид Кацва: Я бы не гордился успехами московского образования

Невыносимая трудность бытия на фоне блестящих отчетов чиновников

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: