Под кровом Всевышнего. (Детство будущих пастырей. Часть I)

Мальчики начинают служить

С 1955 года наша семья начала жить в построенном нами новом доме. Отец Владимир ежедневно чуть свет уезжал на службу в Лосинку, а я оставалась дома с четырьмя детьми и молоденькой няней Машей. Однако редко около меня было четверо моих малышей, обычно их было семь или восемь. Три племянника врывались к нам, как только приоткрывалась дверь в их старый дом. А там, в первой же проходной комнате, лежала моя старая свекровь, которой мы раза три в день приносили покушать. Малыши-племянники были ровесниками моим детям, никто из них еще не ходил в школу. Они не были озорниками, всегда слушались с первого слова, всегда старались вести себя так, чтобы я их не прогоняла. Но четверо моих детей, сын шофера Толя да трое племянников не могли соблюдать в доме желаемой тишины и порядка. Бывало, такой шум и возню поднимут, что голова кругом пойдет. Мой отец Владимир не переносил шума. Скажет: “А ну-ка, идите к себе”, – и сразу вместо восьми детей в доме останется четверо. Толю родители тоже забирали от нас, так как снимали в селе комнату. А от своих родных детей шума не было. Сима, всегда спокойный, тихо играл машинкой, девочки возились с куклами, а Коленька или строил что-то из кубиков, или начинал благоговейно “служить”. Он часто бывал в храме и, будучи очень впечатлительным, будто носил в себе желание продолжить дома то, что видел в церкви. Помня совет отца Алексея Мечева, мы не запрещали детям играть в богослужение, но и не подталкивали к этому.
“Служба” начиналась у них с раннего младенчества. Мы видели следующее: ребенок едва ходить начал, еще не умеет говорить, не понимает речи взрослых, а уже “служит” Богу. Он держит в ручонке вертикально карандаш или палочку, заменяющую ему свечку, встает перед иконами и серьезно, сосредоточенно, не обращая внимания на членов семьи, начинает петь или, вернее, гудеть что-то похожее на “аллилуйя” или “помилуй!”. Потом малыш берет за шнурки свой башмачок и медленно, благоговейно раскачивает им, то есть “кадит”. И чем старше, тем больше он “служит”: обвязывается пеленкой, заменяющей ему фелонь, торжественно поднимает вверх длинную ленту, считая ее орарем. Рядом с Колей неизменно становился Сима и повторял все движения братца. И никогда ни одной улыбки при этом, ни баловства. Мы с отцом наблюдали только и радовались: дети изливают, как умеют, свои чувства перед Господом.
Бабушка Зоя как-то спросила своего любимца:
– Коленька, что тебе ко Дню ангела подарить? Внук принес ей узенький матрасик, который клали в коляску под Любочку. К углам матрасика была привязана тесемка.
– Бабушка, смотри, – сказал Коля, – веревка эта мне уже шею натерла, а это моя епитрахиль! Сшей ты мне, бабуленька, настоящую епитрахильку, как у батюшек.
Бабушка не замедлила сшить внуку маленькую голубую епитрахиль, но Симе захотелось иметь такую же. И у него вскоре появилась епитрахиль, но уже песочного цвета с оранжевыми крестиками. Потом бабушка нашила своим “маленьким батюшкам” и фелони, и стихари, в которых дети стали прислуживать в храме. Коле было четыре года, когда он впервые вышел со свечой. Сима был рослым ребенком, скоро догнал Колю и стал прислуживать вместе с ним. Руководил, конечно, Коля: “Ты делай все так же, как и я”, – говорил он. Они важно сходили со ступенек амвона, потом поднимались, кланялись друг другу и расходились в разные двери.
Однажды Коля, придя домой, с улыбкой рассказал мне, что “Сима сегодня крестился левой рукой…”. – “Какой ты, такой и я, – оправдывался малыш. – Мы стояли на литии друг к другу лицом. Коля начал креститься рукой, которая ближе к двери. Но у меня почему-то плохо получалось”, – недоумевал Симочка. В свои четыре года Симочка не мог еще многого понять в богослужении. Однако он терпеливо стоял со свечой даже длинные акафисты, которые любил у нас читать отец Димитрий Слуцкий. Но однажды к концу литии, когда духовенство продвинулось от дверей к середине храма, Симочка взошел по ступенькам на амвон. Отец Димитрий прошептал:

– Сойди назад, еще не все.

Но Сима так устал уже, что махнул ручонкой и сказал:

– Да ну Вас, Вы очень долго…
Он вошел в алтарь, сел на горнее место (позади Престола) и, потушив свечку, начал спокойно отдыхать. Но больше такое не повторялось: мальчики внимательно всматривались в лица священнослужителей, которые давали им указания. Дети очень любили разжигать уголь в кадиле, подавать, принимать и ставить свечи. Они делали все благоговейно, старательно, понимая, что предстоят пред Богом.
Дома в своих играх мальчики копировали богослужение. Коля любил читать акафисты. Букв он еще не знал, смысла слов не понимал, но громко и монотонно повторял священные слова, слышанные в храме. Ни смысла, ни связи не было между словами, но кончались они уже правильно: “Радуйся, Николае, великий чудотворче”, – и тому подобное. Двоюродные братья – Митя, Витя и Петя – тоже участвовали в этих молениях. Они терпеливо стояли, подпевая то, что знали. “Отец дьякон, эктенью!” – подсказывал Коля. Дьяконом был неизменно Сима. Подняв орарь, он тоненьким голоском взывал: “Паки, паки миром Господу помолимся”.
Часто “служба” неожиданно прекращалась, и Коля объявлял молебен. Это приводило детей в восторг. Они брали в руки кто иконочку, кто свечу, кто чашку с водой, а Коля – кропило. Для этого иногда ломалась ветка цветка. И дети шли из комнаты в комнату, даже в старый дом, где лежала бабушка. Коля запевал: “Пресвятая Богородица, спаси нас”. И все за ним повторяли. “Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!” – и все опять повторяли. Брызги летели, головки детей были мокрые, но ни смеха, ни шуток не допускалось. Если кому-то становилось весело, то слышалась команда старших: “Все! Больше не будем”, – и служба тотчас же прекращалась. Эти игры продолжались у детей до семи лет, то есть до отроческого возраста, пока умишки их были еще в младенческом состоянии. Мы, родители, детям не препятствовали “служить”, но они сами понемногу прекращали, видно, слышали уже голос совести, побуждавшей смотреть на вещи уже серьезно, вдумчиво.

Среди покойников

Живя вблизи кладбища, дети наши привыкли равнодушно относиться к явлению смерти. Почти ежедневно мимо нашего дома или несли на руках гроб с покойником, или везли его в машине. Я слышала веселый крик: “Ура! Покойник! Машина в красных пеленках! Сейчас будет играть оркестр, будут звонить в колокола, а может, даже и палить. Мамочка, одень нас скорее, мы пойдем на кладбище!” – и вся компания бежала к храму.
Придя домой, дети хоронили куклу, коробки из-под обуви служили гробом, они брали алюминиевые крышки от кастрюль и били ими так, что звон стоял в ушах, трубили в бумажные трубы, стараясь повторить мотив траурного марша. Иногда хоронили кого-нибудь из своей компании: укладывали, закрывали расшитыми подушками, служившими венками из цветов, кадили, размахивая лампадкой на цепочках, пели “вечную память” и что умели. Часто до меня доносились окрики: “Лежи смирно, не садись, ты – покойник!”. Но у “покойника” терпения не хватало, и игра прерывалась.
Однажды произошел такой случай. Жена церковного сторожа попросила у меня большое корыто. Прошло дня три, корыто мне понадобилось самой. Я послала в ограду (то есть к храму) своих двух старших мальчиков, которым было шесть и пять лет, надеясь, что у двоих хватит силенок донести тяжелое металлическое корыто. День был жаркий, все дети гуляли и, конечно, побежали вслед за Колей и Симой. Няня Маша натягивает уже веревки для белья под окнами, я снимаю наволочки с подушек, вдруг слышу пение детских голосов: “Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас”. И мотив тот, который бывает, когда несут покойника. Гляжу в окно и вижу целую процессию. Впереди идет трехлетний карапуз Петя, несет на голове дощечку, заменяющую ему крышку гроба. За Петей идет Коля, кадит консервной банкой на веревочке и во весь голос выводит слова молитвы. Четверо детей несут за углы корыто, в котором лежит Любочка. Все поют, но часто останавливаются, приказывают Любе лежать смирно, а она то и дело садится. Корыто выскальзывает из слабых ручонок, Люба качается, вот-вот вывалится…
– Маша, Маша, – кричу я в окно, – возьми скорее у детей Любку, они ее уронят, ушибут!
Маша летит, подхватывает двухлетнюю крошку на руки. Но ребята протестуют:
– Отдай “покойника”! – кричат они. – Кого же мы хоронить будем?! Дома меня малыши спрашивают:

– А почему у нас нет покойника? У других есть, а у нас нет…

– Вот и хорошо, что нет, ведь покойник – горе!

– Покойника зовут Горе? – спрашивают дети.

Но вот у нас умерла моя свекровь. Детям все было интересно и ново. Люди приходили и приносили цветы, в комнате служили панихиду, из кухни неслись вкусные запахи от готовящихся на поминки блюд…
– Вот и у нас покойник, – говорили дети.

– А тебе не жалко бабушку? – спросила я малыша. – Вот ее в землю закопают…

Последовал такой ответ:

– Это не бабушка, это в гробу – покойник. А бабушку нашу ангелочки на небо к Боженьке унесли, ей там хорошо, она там болеть не будет. Мы все уже это знаем, нам объяснили…
И не удержать детей от веселых игр! Живут они настоящим моментом, не помнят прошлого, не заботятся о будущем, здоровы, сыты, в тепле и радуют всех своими улыбками и лаской. Про их невинность сказал Христос: “Если не будете, как дети, то и не войдете в Царствие Небесное”.
Однажды случилось моему пятилетнему Серафиму очутиться одному в склепе, среди старинных металлических гробов, в темноте и под землей. Симочка ничуть не испугался, а произошло это так. Делали наружный ремонт летнего храма. Внутри его всегда было очень сыро, так как вокруг он густо зарос высоким кустарником. Прелые листья и земля поднимались уже высоко вокруг кирпичных стен. Тогда отбросили эту землю и решили, как полагается, сделать отмостку, то есть крепкую дорожку вдоль стен. Уравнивая дорожку, наткнулись на сводчатый кирпичный бугор, который шел поперек полосы дорожки. Бугор был невысокий, сантиметров двадцать пять, на него не обратили внимания. А это был верх сводчатого узкого прохода, ведущего из-под алтаря храма в склеп – усыпальницу строителей и попечителей храма купцов Кондрашовых. Рабочие засыпали дорожку мелкими камушками, осталось только зацементировать отмостку.
Был теплый летний вечер. Я пошла в храм, взяв с собой трех старших детей. Праздник был небольшой, людей почти не было. В конце службы я разрешила детям выйти на улицу, погулять в ограде. На мальчиках были кремовые шелковые рубашки, расшитые “русским” крестиком внизу и на рукавах широкой пестрой полосой. Бабушка Зоя со мной всю зиму трудилась над этими вышивками, уж очень нам хотелось нарядить наших мальчуганов. Выхожу после всенощной к воротам ограды, меня ждет моя тройка детей, но в каком же виде? Все умазаны желтой глиной, головки в земле, ручки черные.
– Где вас носило? В могилу свежую, что ли, на кладбище? Ведь я вам велела из ограды без меня не выходить!

Коленька начал бойко мне рассказывать:
– Мы бегали вокруг стены храма, играли в “паровозики”, бегали только по узенькой дорожке. Я – впереди, за мной Сима, а сзади Катя. И вдруг Симки не стало. Он, бегая, остановился на каком-то бугорке дорожки, подпрыгнул и провалился в землю. Слышу – кричит: “Ребята, я провалился!”. – “Да где же ты?”. А он: “Я под землей!”. Мы с Катей пошли на его голос, видим – ямка небольшая чернеет, а из нее Симкин голос раздается. Я ему кричу: “Как тебя вытащить? Давай руки!”. А он в ответ: “Здесь глубоко, я до дырки не достаю. Я сейчас на гроб заберусь, тогда, может быть, и до верха достану”. Мы с Катей легли на землю, руки ему свои протягиваем в дыру. Сима за них уцепился, стал подтягиваться, так мы его и вытащили. Ух, тяжелый!
– Ну, молодцы, спасли братца. Пойдемте скорее мыться да переодеваться, как поросята ведь вымазались, “обновили” рубашечки.

– Нам не до чистоты было, мамочка: уж очень там кругом темно, гробы вокруг стоят… – сказал Симочка.

– А ты не испугался? – спрашиваю.

– Да ведь я не один был, а то бы испугался.

– Вот так-то, сынок, – говорю, – Господь никогда не оставит: и из-под земли тебя вынет, только надейся в жизни на Него.

За грибами

Две осени подряд, когда Коле и Симе было шесть и пять лет, мы всей семьей ездили за грибами. Нас сопровождала жена шофера Ривва Борисовна с сыном Толей, а если не они – то няня Маша. Уезжали мы из дому часа в четыре вечера, так как по утрам батюшка наш служил. Погода стояла дождливая, весь день дети сидели дома и с нетерпением ждали возвращения отца из храма. Пораньше обедали, пораньше укладывали детей днем спать, чтобы к четырем часам все уже были готовы в путь. Брали с собой хлеба, огурчиков, яблок и т.п., а отец всегда привозил спелый арбуз. Наскоро пообедав, мужчины давали команду: “В машину!”. А дети уже давно ждали этой желанной минуты, уже были все в резиновых сапогах, пальтишках и с корзиночками в руках. Коля садился впереди на колени к отцу, я с Риввой Борисовной сзади и с нами Толя, Сима, Катя и Любочка. Первое время Любочка боялась движения машины и кричала: “Ай-я-яй! Бака!” (значит: “Бах!”). Дети успокаивали ее: “Нет, не бака, не бойся!”.
Ездить приходилось всегда далеко, километров за 25-30. Вблизи с утра ходили грибники и по лесу валялись только отрезанные корешочки. Было досадно. Да и трудно было остановиться так, чтобы и машина могла съехать с шоссе, и чтобы лес оказался грибным. Бывало, видишь заманчивую природу – березки, мелкий ельник, веселые опушки. Кажется, была бы я сама грибом, так и сидела бы вот на той моховой кочке под сосенкой! “Сюда, сюда, – кричим мы все, – сворачивайте поскорее в сторону!”. Но Тимофей наш поставит машину на обочину и один или с батюшкой пройдет на разведку. Быстро возвращаются, садятся за руль и едут дальше. “Почему?”, – волнуются все. “Нельзя углубиться в лес, через пять-шесть метров от дороги уже столбики с колючей проволокой”. Опять запретная зона! И так проедем двадцать пять километров, пять-шесть запретных зон обнаружим: везде концлагеря! И что делать зекам в лесу? Но это нашим умам было непостижимо. Видели только тут и там вышки с часовыми на них, мчались быстро дальше. А однажды вышли на поляну, трава высокая, но тут и там загадочные маленькие бугорки. Мужчины наши переглянулись и скомандовали:
– В машину!

– Да почему же?

– Это кладбище, – шепнул мне Володя.

– Как кладбище? Ни одного ни крестика, ни памятника нет, лес глухой кругом и дорога-бетонка (окружная Москвы).

Только теперь, сорок лет спустя, мы узнали, что в лесу были закопаны те несчастные заключенные, которые умирали тут на тяжелой работе, прокладывая ту дорогу, по которой с грохотом теперь мчатся вереницы машин.

Так, заехали мы однажды за тридцать километров от дома, туда, где теперь город Черноголовка. Был уже шестой час вечера, через два часа должно было начать смеркаться, а мы и выйти из машины не можем. Досадно! Тогда спустились на проселочную дорогу и решили по ней ехать дальше и дальше, пока в грязи не завязнем. Дождь моросил беспрестанно, но пустынная лесная дорога густо поросла травой, двигаться по ней тихо было приятно. И сидят там под елочками и березками маленькие крепкие белые грибочки, все с темной шапочкой. В окна машины увидели их дети, раздался крик: “Останавливай! Выпустите нас: грибы с черными головками! – и запрыгали дети по мокрому мху, визжали и собирали грибки, как с грядки, затем бежали ко мне обратно и с восторгом опоражнивали в ведра свои маленькие корзиночки. – Смотри, уже сколько! И одни белые! Даже березовых и осиновых мало”. А уж на сыроежки никто и не глядел. Все были рады, что наконец нашли грибное место, куда кроме нас, казалось, никто еще не заходил.

С этого дня мы стали ездить прямо в Черноголовку (так называлась тогда маленькая деревушка, которую мы последней проезжали, уже съехав с шоссе). И набирали мы там за полтора-два часа полные корзины, килограммов до двадцати-тридцати. Батюшка уходил с Колей подальше в лес, Тимофеич брал с собой сына Толю. Со мной всегда оставались девочки, а иногда и Сима, если он не шел со старшими. Меня всегда оставляли караулить машину, хотя я очень боялась и просила Машу или Ривву Борисовну не уходить далеко. Они сочувствовали мне и обходили ближайшие кустики, находя и там много грибов. Я тут же в лесу чистила грибы, чтобы дома можно было их мыть и сразу варить. Сидела я, чистила и поглядывала по сторонам. Если где-то видела человека, то сразу сигналила. Приходил Володя и спрашивал:

– Что случилось?

– Да ничего, мне просто страшно, там кто-то шел.

– Аккумулятор сядет, не сигнальте зря.

– А вы аукайтесь почаще, а то ушли и пропали. А муж в ответ:

– Это вы, женщины, все кричите друг другу, а мы, мужчины, и так знаем, где кто.

Но однажды случилось такое, что с той поры я то и дело слышала густой бас Тимофеича: “Эге-ге-гее!” и Володин тенор: “Ау-у!”.
Мужчины с Колей и Толей ушли, а мы с Риввой Борисовной и тремя малышами остались. Моросил дождик, дети больше сидели в машине и уплетали арбуз с хлебом. Грибы мы перечистили, пора бы уж собираться домой, а мужчин нет. Напрасно то я, то Ривва Борисовна отходили поодаль и кричали, никто не откликался. Сима сигналил – ответа не было. “Где наши отцы? Неужели заблудились?”.
Я ушла в кусты, встала на колени, начала молиться Господу: “Вла-дыко, верни нам наших отцов, наших деток!”. И Царицу Небесную, и святителя Николая, и преподобного Серафима, и преподобного Сергия – всех я призывала на помощь. Стало смеркаться, дождь пошел сильнее. Уж какие там грибы, когда в глазах все рябит. А из машины раздается беззаботный смех детей, да тревожные ауканья Риввы Борисовны временами оглашают темный лес.
– Симочка, Катя, попросите Бога, чтобы наши папы с детьми к нам вернулись, – говорила я детям.

Они крестились, повторяли за мной и снова весело играли.

– Мы помолились, папа придет… – и твердо веря, без сомнения сердец, дети продолжали улыбаться.

Мы оставили их и вышли на широкую просеку, ведущую вглубь леса. Уже совсем смеркалось, когда мы увидели темный силуэт высокой фигуры, движущейся издали в нашу сторону.

– Ох, что за чудовище идет! – испугалась Ривва Борисовна.

– Не бойтесь, это человек, но на шее у него сидит другой и машет руками.

Подошел наш Тимофеич. Своим пиджаком он накрыл грузного Толю, который держался за голову отца, а рукава отцовской куртки свешивались, развеваясь по ветру и цепляясь за ветки кустов. Тимофеич тяжело дышал, пот лил с него градом, он был красный, с испуганными глазами.

– Мы заблудились! Я километра три отмахал лишних, прежде чем вышел… Где хозяин? Поехали!

– А где хозяин? – спросила Ривва Борисовна. – Где Володя?

– Не шутите! Я устал, поехали!

– Володи и Коли нет, – сказала я.

– Как?! Значит, и они заблудились? Пойду их искать…

Тимофеич повернулся и исчез из виду. Мы только слышали, как все дальше и дальше от нас раздавались его мощные крики: “Э-ге-ге-ге!”. Он шел на то место, где расстался с Володей. А там он забрался на дерево, и крик его стал далеко разноситься над мокрой листвой.

А батюшка с Коленькой так увлеклись сбором грибов, что не заметили, как заблудились. Стали кричать, но никто им не отвечал.

– Чем громче и чаще я кричал, – рассказывал мне потом Володя, – тем больше пугался Коля: “Никто нам не откликается, – со слезами говорил он, – а мы уже и не знаем, куда идти!”.
Наконец они выбрались из чащи на широкую просеку. Но куда идти по ней? Ни компаса, ни солнышка, один лес… Пошли куда глаза глядят. Тихо кругом, смеркается… Володя сказал сыну: “Коля, помолись своему святому – святителю Николаю”. – “Папочка, я от страха все молитвы забыл…”. – “Да ты просто скажи: святитель Николай, помоги нам выбраться из леса и вернуться к своим”. Коленька перекрестился, повторил с чувством слова отца. А батюшка решил, что святитель Николай непременно подскажет младенцу правильный путь. Вдруг Коля решительно сказал: “А зачем, папа, мы все идем да идем, а не знаем куда? Давай вернемся туда, откуда мы вышли – на просеку”. Отец послушался. Вскоре они опять были на пересечении дорог, куда вышли после плутания по лесу. Остановились, отдохнули, помолились. Стали прислушиваться. И тут им показалось, что через лес доносится какой-то гул.

– Уж не голос ли чей? Пойдем туда! – рассказывал потом батюшка. – Углубились опять в чащу, но идем и прислушиваемся. И точно! Издали доносился голос человека. Мы обрадовались, шагаем уж в одном направлении, на голос. А чаща кругом непролазная. И вдруг перед нами огромная голова с ветвистыми рогами. Коля шарахнулся в сторону, а я ему – “Не бойся, это лось…”. И снова стоим, ждем голоса. Опять услышали! И тут уж я, что есть силы, откликнулся. Лезем в темноте дальше. Ага, и голос уже ближе! Я опять кричу: “Ау-у!”. А в ответ уже ближе Тимофеичево: “Эге-ге-ге!”. Спешим друг к другу, встречаемся и обнимаем друг друга, целуемся, как на Святую Пасху!
Тимофеич ведет хозяина к машине, в которой малыши уже заснули крепким сном. А мы, жены, кидаемся в объятия к мужьям, чмокаемся и благодарим Бога, что пропадавшие нашлись. При свете фар выбираемся из лесу и к полуночи возвращаемся домой.
Слава Тебе, Господи! Все хорошо, что кончается хорошо. С этих пор я уже не боялась сидеть около машины в лесу, каждые три-четыре минуты слышала голоса своих мужчин и была спокойна.

Школа – горе!

Трое учительниц, набиравших себе учеников в 1-й класс, отказались взять в свой класс нашего Колю. Они знали, что Соколов Коля – сын священника, боялись, что придется с ним проводить воспитательную работу. Но в тот год набор был так велик, что пришлось взять еще одного педагога. И вот новая учительница, сама впервые вступающая на эту должность, согласилась записать Колю в свой класс. Молоденькая, неопытная, она приехала в Гребнево издалека, с грудным ребенком на руках, с веселым мужем-гармонистом. Они сняли комнатушку рядом со школой, решив поочередно сидеть со своим ребенком. Учительницу звали Антонина Гавриловна. Ребята рассказали ей, что Коля Соколов – “маленький поп”, так как многие дети видели Колю в храме и на крестных ходах в стихаре и со свечой в руках. Но Антонина Гавриловна решила не заострять на этом ничье внимание.
Коля пошел в школу охотно и смело, так как вместе с ним в школу поступил его двоюродный брат Митя, с которым их посадили за одну парту. Коленька как привык дома по праву старшего руководить всеми детскими играми, так и в школе сразу взял инициативу в свои руки. Он рассказывал ребятам какие-то истории, все его внимательно слушали, учительница то и дело оставляла Колю вместо себя, а сама бегала домой проведать своего ребенка. Об этом мне рассказала уборщица: “Дивлюсь я на Вашего сына! Как он умеет с детьми обходиться! Сидят ребятишки у него тихо-тихо… Одна девочка заплакала, в туалет захотела, а не знала, куда идти. Так Коля ее за ручку повел, потом стоял и ждал, чтобы отвести девочку обратно в класс. А туалет-то далеко, через двор идти надо. Она вышла, да опять плачет: “У меня чулок спускается, не могу резинку пристегнуть…”. Так Коля ей и чулочки подтянул, и пряжку пристегнул, и слезки вытер…”. Мне это было не удивительно, так как Коля дома всегда помогал мне, одевая младших сестренок. Увидев вдали товарищей, он побежал к ним навстречу. А ребята гурьбой высыпали на улицу с криком: “Ура! Коля идет! Сейчас он игру затеет!”.
У меня промелькнула мысль: “Не занимает ли он постоянно детей то играми, то рассказами, чтобы завладеть их вниманием, чтобы они со скуки не стали бы его дразнить “попом”, не стали бы смеяться над его положением в церкви?”. Но, так как Коле было не привыкать верховодить детьми, то я успокоилась. Да и занятий в школе часто не было, так что ребята то и дело отдыхали. Только проводишь в школу, а дети уж идут назад.

– Почему вернулись? – спрашиваю.

– Да у учительницы дочка заболела, три дня гулять будем. День, два поучатся и опять сидят дома:

– Теперь учительница сама заболела!

Наконец болезни кончились, а дети опять возвращаются, не учившись:

– Сегодня – День танкиста!

А потом гуляют – День космонавтики, потом – День здоровья. Это значит, что пошли гулять в лес, а на опушке всех распустили по домам.
Ну, первые-то классы мы и сами без учителей дома с детьми проходили. Вот сидим осенью на терраске, видим, что Антонина Гавриловна идет к нашим соседям за молоком, несет ребенка на руках. Ветер поднялся, дождь хлынул, учительница забежала к нам переждать непогоду.

– Ну, как дела идут? – спрашиваю.

– Ах, плохо, я то и дело детей распускаю. Муж загулял, ведь он гармонист, на каждой свадьбе играет, домой не приходит. А с кем же мне ребенка оставлять? Вот на вашего Колю класс бросаю, а сама бегу дочку четырехмесячную проведать. Еще беда – крыша потекла. Хозяйка на ремонт деньги с нас требует, а их у нас нет! Пожалуйста, дайте взаймы хоть двести рублей…

Ну как не дать! Ведь плачет бедняжка, пеленкой слезы утирает.

Вскоре я стала замечать, что Коля часто краснеет, у него часто бывает одышка. Он ложится, жалуется на боль в животе, температура у него слегка повышается.

Я пригласила домой знакомого детского врача, ту самую Ольгу Николаевну, которая спасала Колю, когда в трехмесячном возрасте он лежал со мною во фрязинской больнице. Ольга Николаевна внимательно осмотрела Колю, нашла у него заболевание сердца – ревмокардит. “Он не понимает, – сказала она, – что у него не животик болит, а сердечко”. Потом приезжал врач-сердечник, велел Коле лежать и прописал кучу всяких лекарств огромными дозами. Сначала трудно было уговорить Колю лежать, но он стал слабеть с каждым днем. Лежал он один в кабинете отца Владимира, так как врачи предписали ему полный покой: “Никакого напряжения, ни крика, ни шума, ни волнений не должно быть около него”, – говорил врач.
Полный покой при наличии в доме еще шестерых детей мы Коле обеспечить не могли. Мы почти перестали пускать к себе племянников, своим детям велели играть в других комнатах, любимую скрипочку до поры повесили высоко на гвоздик.
Когда Коленька не дремал, я читала ему вслух, Симочка приходил к братцу и тихо играл рядом с ним, забавляя больного. Так пролежал наш первенец четыре месяца. Но лекарствами мы его не донимали. Бабушка и дедушка привезли из Москвы знаменитого врача-гомеопата. Тот подтвердил, что у Коли – ревмокардит, но отменил всю кучу лекарств, а выписал свои горошинки. Мы запаслись ими и начали лечение сначала.
– Отчего эта болезнь? – спросила я. – Может быть, мы после ангины рано выпустили ребенка на улицу?
Пожилой, необычайно симпатичный врач сказал так:
– Нет, это не от инфекции. Это была сильная нервная нагрузка на неокрепший еще детский организм. Вы говорите, что он пошел в школу? Вот так оно и бывает, когда из мирной, тихой, ласковой семьи ребенок вдруг попадает в новое шумное общество, где окрики, ругань, грубость и постоянное нервное напряжение. Он мог Вам и не жаловаться, переносил терпеливо в себе перемену жизненной обстановки, но вот результат! Ребенок слишком напрягался, теперь ему требуется продолжительный отдых и лечение. Не загружайте его ничем.
Мы поблагодарили врача, он уехал, а мы с Володей многое поняли: излишнее внимание к ребенку пагубно действует на его здоровье. А Коленька наш на самом деле был перегружен: легко ли было семилетнему малышу постоянно владеть вниманием класса, чтобы не вызвать у детей памяти о том, кто он, чтобы предохранить от насмешек и себя, и свою веру.
У постели больного ребенка наша жизнь потекла еще тише прежнего, были отменены (даже на Рождество) всякие праздники, дни рождения и т.п. Как я была этому рада! Как тяжелы для меня были эти гости с прихода отца Владимира, ведь я с детства не привыкла готовить застолья и угощенья. Но мой батюшка считал, что если он посещает своих сослуживцев в дни их семейных праздников, то и он должен, в свою очередь, приглашать к себе батюшек с матушками. А за ними ехали в наш дом и алтарники с дьяконом, и уборщицы, да и все, кому не лень. Счастье, что мы жили далеко от Лосинки, а то бы я пропала. Любопытные так и лезли к нам с подарками, а мне, кроме тишины и покоя, ничего не надо было. Ведь своя семья состояла уже из восьми человек (это со свекровью и нянькой), да три племянника постоянно прорывались в наш дом. Итого, одиннадцать человек надо было три раза в день накормить. А уголь, вода, дрова и стирка – все это было на мне. Зимой беспрестанное поддерживание огня в котле для отопления – это было для меня как работа истопника. От шлака и угля мои руки были заскорузлыми и не отмывались, а концы пальцев часто трескались до крови. Слава Богу, Он помогал мне все терпеть с радостью. С прихода приезжали две-три простые женщины, которые носили воду, стирали белье, кололи и пилили дрова, но это было временами, не часто. Я им была рада. А вот когда праздная, любопытная публика приезжала “поздравить с праздником”, то это меня раздражало. Хотелось ответить: “У меня нет ни праздников, ни отпусков, ни дней отдыха. Ежедневная топка печи, ежедневная кухня на десять-двенадцать человек, ежедневный уход за детьми, которых надо одеть, раздеть, девочек причесать и т.п.”.
Да, это был обычный “крест” семейной жизни, глядя на который со стороны, люди говорили мне: “Счастливая матушка!”. А я, матушка, еле ноги волочила, так как кроме семейных дел была то беременна, то больна: частые ангины очень меня ослабляли, а грипп тоже раза три-четыре за зиму переходил в семье от одного к другому. Так вот я и сказала тогда мужу, что пока Коленька болен, мы не будем устраивать дома никаких застолий. Надо усилить молитвы, надо принести Богу покаяние и вымолить у Него снова здоровье нашему первенцу. Отец согласился. Так тихо протекла зима 1956-57 года, а в следующую зиму… Там был другой “крест”.

“Если по плоти живете, то умрете”. Мы решаемся на пятое дитя

На следующий год в школу из нашего дома пошли уже четверо – Симе и двоюродному брату Вите исполнилось семь лет. Осенью мы отказались от поездок за грибами: утром – школа, вечером – уроки. Я предлагала Володе ходить одному в лес, но он ответил: “Это не интересно, вблизи грибы все обобраны, а далеко ехать не с кем. Один я ничего не принесу”. Однако Коленька нас удивлял. Отпросится у меня один на полчасика до уроков “в ближние березки”, а возвращается точно по бою часов на колокольне и ко всеобщему удивлению приносит в корзиночке столько, что и на обед хватало. “Да ты как с грядки рвешь”, – говорили мы ему. Болезнь сердца у него, по милости Божией, прошла, мальчик был по-прежнему оживлен и весел. Господь услышал наши молитвы, вернул здоровье нашему первенцу, простил наши согрешения. О, как благодарить нам Господа? Но мы с Володей знали как: “Если Господь благословляет нас детьми, то нечего нам отстранять от себя Его благословляющую руку”. Как ни трудно, но надо еще раз поднять посылаемый нам труд, то есть наш крест ко спасению душ и… решиться еще раз на (пятого уже) ребенка. И стала я просить у Господа: “Отче, пошли нам еще дитя – во славу Твою. Если Ты нам простил наше нежелание (в предыдущие четыре года) иметь еще дитя, то, в знак Твоего прощения, дай нам сыночка Федора (а имя Федор – Дар Божий). И дай нам, Боже, черноволосенького, как дед его Николай, да еще бы кудрявенького хотелось…”. Так я молилась и верила, что Бог даст.
А в конце июля на именины отца Владимира к нам опять приехало на машинах много гостей. Стояла жара, и мы все пошли гулять в рощу. Одна дама (А.И., хозяйка дома священника) донимала меня передачей всех толков и сплетен, распространяемых о нашей семье. Да что греха таить – я и сама порой любила поболтать и посмеяться. Я рассказала А.И. о том, что меня многие жалеют, подозревая, что мне муж изменяет, потому что видят, как Володя подвозит в нашей машине Наталию Ивановну. А эта милая дама, хотя и была когда-то прекрасна собой, но жила уже седьмой десяток лет… Мы с А.И. от души смеялись, потом я сказала:
– Про меня говорят: “Вот матушка Наталия и в храм-то теперь стыдится ходить”. А я и на самом деле почти не хожу… Мы ждем Федю.

– Это Ваш брат – Федя? – спросила А.И.

– Нет, сын!

– Как, сын? У Вас разве кроме Коли и Симы есть еще сын? Этого не может быть…

– Почему не может быть? Сейчас – нет, потом – будет!

– Откуда сын Федя будет? – спросила А.И. Тут уж я рассмеялась:

– Вы не знаете?! Федор – Дар Божий – будет у нас зимой.

– Ах, какая я дура! – воскликнула А.И. – Так поздравляю Вас!

– Нет, поздравлять будете на крестинах… – возразила я.
Мне надо было дать понять этой даме, любительнице праздников, что мне стало уже тяжело принимать гостей и собирать столы… Мы были с ней одни среди березок и сосенок, разговора нашего никто не слышал, однако весь приход батюшки скоро узнал, что я беременна. “Вот и хорошо, перестанут нас осаждать”, – решила я.
Видит Бог, мне было всегда совестно собирать эти застолья, своих именин я старалась не справлять. Накормить голодного – это дело Божие. Но накупать для потехи горы колбас, ветчин и т.п. – это грех! Сколько людей нуждается, а тут у священника в доме какая-то “обжираловка” устраивается: и торты, и пироги, и вино! А Володя мой без конца бывал на подобных праздниках и потому считал своим долгом тоже устраивать у себя нечто подобное, хотя пьяных у нас никогда не бывало. Моего отца эти застолья очень огорчали, но составить серьезный разговор ему не удавалось. Я была с ним согласна, как всегда. Смех, шутки – разве это образец компании в доме священника? Я просила родителей на эти часы уводить детей подальше от дома, что мама и делала. А папу просила сидеть с гостями за столом, но это ему было так тяжело! “Будем молиться, чтобы таких гулянок в доме у нас не было”, – утешала я папочку. И вот эти застолья опять надолго прекратились – Господь послал нам труды да болезни. Зимой, когда в школу пошел Серафим, посыпались на детей инфекционные заболевания.

Буду терпеть!

Серафиму школа не понравилась с первых же дней. Впереди него за партой сидел озорник, голова которого была так чисто обрита, что казалась лысой. Так этот “лысый” неожиданно поворачивался назад и, махнув рукой, скидывал на пол все находящееся на Симиной парте. Сима смиренно слезал со скамейки, подбирал свои тетради, карандаши и все другое, раскладывал снова все на парте. Но через три минуты “лысый” снова скидывал вниз все учебные принадлежности Симы. Так повторялось раза четыре. Прерывать речь учительницы и жаловаться Сима не хотел, решил сам проучить озорника. Сима вытянул из своих подтяжек резинку, натянул ее и щелкнул резинкой по голове “лысого”. Тот от неожиданности громко закричал, схватился за голову. “Сима, встань в угол”, – скомандовала учительница. Сима молча пошел в угол. На перемене он собрал в ранец свои вещи и ушел из школы. “Нет тут справедливости, – решил он. – Почему Людмила Васильевна даже не спросила меня, за что я щелкнул “лысого”? Не буду учиться!”.
Сима дошел до ручья, сел под деревья и начал уплетать свой завтрак. К нему подплыли утки. Сима кидал им корочки, они ловили, ныряли, крякали от радости. Солнце ярко светило, был тихий осенний день, желтые листья украшали кусты. “Как тут тихо и хорошо”, – с наслаждением думал Сима. Но вот вдали показались дети, возвращающиеся из школы. Сима присоединился к братьям, взял с них слово, что они дома ничего не расскажут. На следующее утро обида на школу у Симы прошла, и он решил: “Ладно, буду терпеть”.
Выходя из школы, дети увидели драку. Соседа, мальчика Сашку, ребята повалили и били его чем попало. Сима моментально скинул со спины ранец, отдал его двоюродному брату Вите, а сам кинулся на помощь Сашке. “Он лежал уже на земле, а они били его ногами”, – с возмущением рассказал Сима дома. Высокий и крепкий Сима стал раскидывать в стороны дерущихся, но попало и ему. Из дверей школы вышла учительница, которая видела все в окно и после рассказала об этой драке мне. Она быстро разогнала мальчуганов, а Сима пришел домой с дырой на коленке.
– Сынок, это новую-то форму порвал? – спросила я.
– Да, было дело… – вздохнул Сима. – Но ведь ты, мамочка, зашьешь?
С этого дня к компании наших четырех братцев присоединился и Саша. Но вскоре Сима перестал с ним ходить вместе, даже ждал, “когда Сашка пройдет”. Почему? Сима рассказал: “Сашка просит у меня, чтобы я ему принес из церкви огарок от свечей. Он хочет что-то из воска лепить. Но я ответил, что из храма ничего нельзя брать. Сашка обиделся, больше мы не дружим”.
Я с интересом наблюдала, как отличались характерами друг от друга мои два сына. Коля легко сходился с ребятами, руководил их играми, был как бы в центре жизни класса. Сима, наоборот, как и дома, держался особняком. Он охотно сидел на земле у забора и не принимал участия в шумных играх. Ну, если уж дети попросят его включиться в игру, то Сима послушно встанет среди играющих. Видя, что Сима игрой не очень заинтересован, я часто посылала его за дровами, углем, за водою к колодцу. Он был рослый, сильнее других, поэтому я чаще всего пользовалась его услугами. Но бывало так, что не могу дождаться воды, иду сама к пруду, спускаюсь к колодцу, вижу: стоит мой Серафим, любуется природой, забыл про все на свете. Говорю:

– Сынок! У меня дома ни воды, ни ведер, ни тебя… А он в ответ:

– Ой, мамочка! Здесь так хорошо! Я бы век не ушел отсюда: деревья, как в зеркале, отражаются в пруду, чайки летают, розовые облака плывут, тишина кругом… – и такое счастье озаряет детское личико моего сынишки, что мне становится ясно: блаженство общения с Богом уже коснулось души Симочки.
А школьный учитель Покровский Н.А. рассказывал мне следующее: “Задумают ребята расшевелить Серафима, договорятся на перемене донять его, чтобы Сима хоть погонялся за ними. Я вижу все в окно: кто пихнет его, кто поддразнит, кто-то швырнет в него чем-то. А Сима ходит медленно, спокойно, будто всецело погружен в тяжелую думу. Ни на кого он внимания не обращает, будто не слышит и не видит, что вокруг него делается. И какие проблемы решает он?”.

Дома я спросила Серафима:

– Ты о чем задумываешься на переменах? Он ответил:

– Ребята начнут приставать, а я начинаю девяностый псалом читать про себя. Он длинный. Пока я до конца прочту, все уже разойдутся. У ребят не хватает терпения мне досаждать, когда я их будто не замечаю.
Вот так со школьной скамьи начинал будущий епископ прибегать к помощи Всевышнего. И входили в сердце мальчика моего слова Господа: “За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его… воззовет ко Мне – и услышу его”.

Племянники

В ноябре 1958 года, как обычно, начались морозы, подули ветры. Темнело уже рано, все семеро детей проводили у меня свои длинные вечера, на улице было сыро, холодно, никто больше не гулял. Мне с каждым днем становилось все тяжелее подниматься на второй этаж, где надо было чем-то занимать ребятишек, иначе начинались возня, шум. А безделья мы избегали, зная, что это – начало всех пороков. Нянька Маша ушла, как только заметила мою беременность. Свекровь ослабла и слегла, не пекла больше просфор, не топила русскую печь. Все хозяйство в семье деверя в руки взяла энергичная сильная сноха Варвара, она и за скотиной ухаживала, и за хлебом для коров ежедневно во Фрязино путешествовала. Уйдет, бывало, на четыре-пять часов, и трое детей ее остаются со мной. Отец их пропадал целыми днями в ограде, то есть при храме. Он был и истопником, и звонарем, и дворником, и уборщиком полов вместе с женою, и даже сторожем, так как ключи от храма висели у них дома. От должности старосты Василия, наконец, отстранили после того, как два раза прощали ему нетрезвость, возвращая к должности. Материальное положение их семьи ухудшилось, пенсия инвалида войны была у Васи невелика. Но на водку и на папиросы он всегда находил. Они взяли себе весь огород, заявив нам, что “с вас хватит, и чтобы ноги вашей в огороде не было”. Мать и сестра Тоня были на стороне Васи. Мы с Володей не протестовали: с тех пор, как я то носила, то кормила детей, я перестала выходить в огород для работы. У Вари это получалось ловко и быстро: и поливка, и прополка грядок, и окучивание картошки – где мне было равняться с ней, выросшей в деревне и всю жизнь знавшей огород да коров. А о воспитании детей Вася и Варя не имели понятия, даже кормить их вовремя не старались, не раздевали и не укладывали их спать, мыли и переодевали детей очень редко. Вечером малыши засыпали кто на лавке, кто на печке, кто на полу. Василий разносил грязных и неумытых сыновей по их постелям, стаскивая со спящих детей брюки и ботиночки, в которых они ходили с утра и до ночи. Три раза в день в кухне на полу ставился самовар, когда закипал, он торжественно водружался на середину стола, семья усаживалась, и начиналось долгое чаепитие. Это считалось традицией. К чаепитию приглашались все случайно находившиеся (по делам церкви) в доме. Даже уже уснувших детей будили и тащили к столу: “Они без чая уснули!”. Пока мы жили вместе, нас с Володей это возмущало: “Разве нельзя было вовремя накормить уставших малышей кашей с молоком, чтобы они сытые спали и больше не мешались?”. А когда мы стали жить отдельно, то дети Никологорских постоянно обедали и ужинали у меня, подъедая все с аппетитом. У них же самих обед готовился только по воскресеньям, когда из Москвы (с вечера) приезжала тетя Тоня. Тогда были и суп, и каша, и селедка, и т.п. А в обычные дни у Никологорских к чаю были хлеб, молоко, дешевые конфетки да картошка с сырым репчатым луком. Больше дети там ничего не видели, так что считали счастьем находиться у нас. Племянники повторяли частушку, говоря, что в ней сказано об их семье:

Жизнь в колхозе хороша,

И обильна пища:

Утром – чай, в обед – чаек,

Вечером – чаище.

Подрастая, дети научились печь со мною пирожки, жарить котлетки, замешивать блины, крошить винегрет и т.п. Они были послушны, как и мои, делали все охотно. Я их мыла, стригла (борясь со вшами), одевала в свое, когда они говорили: “У мамы чистого для нас ничего нет, она никак не постирает”. Только, в отличие от своих детей, мы с Володей племянников никогда не наказывали. Провожали до двери в их половину, говоря им: “Мы устали, побудьте пока у себя”. Я спрашивала у священников: “Благословили бы меня совсем закрыть дверь в проходную комнату”. Но это было невозможно, пока жива была свекровь. А когда она умерла в 1960 году, наш духовник отец Василий Холявко мне сказал: “А от кого же эти дети узнают о Боге? Вы уж их терпите, сколько можно, это Ваш крест”.
Но несла я этот крест не с радостью, а часто с воздыханием. Совесть не позволяла мне без причины гнать от нас племянников, так как они льнули к нам, не находя у себя дома внимания. Однажды Митя в жаркий полдень пропал. Часа три его искали, мать с граблями в руках бегала вдоль берега, шарила по болотцам и колодцам (теперь, через сорок лет, увы, все колодцы пересохли!). Наконец, около пяти часов вечера на глазах отца Митя выполз из собачьей конуры. Он был заспанный, весь в соломе и сухих листьях, потому что отдыхал с собакой. Тетя Тоня, их крестная, заботилась о племянниках: она покупала им обувь, одежду, привозила игрушки и книжки. Но родители ради порядка в доме убирали все далеко: книги шли в сундук из боязни, что дети их запачкают и порвут, игрушки в плетеной сумке подвешивались высоко под потолком, так что были детям недоступны. Ребята скучали и целый день рвались к нам. Я слышала тихий стук.

– Кто стучит?

– Тетя Наташа, пусти погреться, я тихо сидеть буду, я – Митя.

– Иди. Опять стук:

– Вы Митю больше меня любите, пустили его, я – Витя.

– Ну, заходи, только чтоб тихо было. Теперь громко стучит свекровь:

– Что же ты, Наташа, делаешь? Двоих пустила, а третий скучает, плачет! А Петя:

– Я буду с девочками в куклы играть, я буду их папой.

Итак, часу не прошло, как все опять вместе! Что с ними делать? Читать не умеют, уроков не задано, учителя болеют. Встречаю я их учительницу Антонину Гавриловну, спрашиваю ее:

– Как Вы детям объясняете счет с переходом через десятки? Я смотрела их тетради – много ошибок, Ваших поправок, а оценок нет. Ответ был таков:

– Ах, они меня с ума свели, до чего же глупы! Дала я им самостоятельную работу, ушла домой на час. Прихожу – о, ужас! Вонь – не продохнешь! Ребята разулись, портянки свои размотали, кругом носки, сапоги, валенки разбросаны. Сидят на полу, босые ноги вытянули, пальцы на ногах своих считают. “Это что такое?” – говорю. А они в ответ: “А тут восемьдесят три минус пятьдесят семь, где же мы восемьдесят три пальца на руках возьмем, а чем писать будем? Приходится разуваться”.
– Да Вы бы им объяснили: две ноги – это десять пальцев, можно их не пересчитывать.

– О, нет! Этим идиотам проще каждый раз от нуля считать!

Ну, что взять с таких педагогов! Культурные родители вполне могут сами до третьего-четвертого класса учить своих детей дома. Но в те годы школа была обязательна: священникам грозили судом, если они будут держать детей дома.

Ветрянка, скарлатина

Ноябрьским вечером мы уютно сидели с детьми за низеньким столиком, смотрели картинки, вырезали, рисовали, я читала мальчикам что-то вслух. Симочка и Витя притихли, повесили головки. “Что с вами, ребятки?” – спросила я. Они пожаловались на головную боль. Поставила я им градусники, у обоих мальчиков температура оказалась выше тридцати восьми градусов. “Или у вас клопы завелись? – спросила я Витю. – Ты весь в прыщах”.
На другой день приехал врач и обнаружил у Вити ветрянку, а у Симы скарлатину. В больницу Симу не могли положить, так как был контакт с ветрянкой. “Ну, теперь открывайте ворота для болезней всех и надолго: поочередно весь ваш детский сад переболеет”, – сказал врач.
Мы дали знать об этом моим родителям. Мамочка моя, всегда скорая на помощь, тут же приехала и увезла к себе в Москву моих дочек. Она меня всегда очень жалела, говорила: “Прислуги у тебя нет, а надо и дров, и угля, и воды принести! Ты беременна, береги будущего ребенка, не уставай. Закрой дверь и не пускай пока к себе племянников, а то заразятся скарлатиной. Болезнь тяжелая! Я увезу внучек, а у тебя только два мальчика останутся. В школу их теперь не провожать, теперь у вас надолго карантин. А к Рождеству все приедете к нам в Москву, будем ждать появления на свет Феденьки”. Собрала я платьица дочуркам, простилась с ними надолго, но они были рады, что едут к бабушке и дедушке, не унывали.

А дом наш погрузился в непрерывную тишину. Симочка лежал больше недели, не поднимая головку, спал и терпеливо переносил боль в горле. Коля был всегда с ним, приносил братцу пить, ухаживал за больным, не шумел. Батюшка не велел мне в те дни вообще выходить на улицу, почему-то (как никогда раньше) боялся, что я поскользнусь и упаду и зашибу животик. Весь вечер Володя заносил в дом воду, уголь, дрова, а на машине, возвращаясь из храма, доставлял мне все необходимые продукты. Ни о каких гостях не могло быть и речи. И все же мне было очень тяжело: огромный живот мешал наклоняться, а воздуха мне не хватало, я задыхалась. Хотелось лежать на полу, но муж не давал, боялся простуды. “Неужели будет время, когда я стану снова нормальным здоровым человеком?” – мечтала я. И так, в мирной тишине уютного дома и без общества, не видя никого, кроме мужа и двух детей, я проводила в молитве последние два месяца беременности, когда складывался характер будущего нашего сына Федора, тихого, уравновешенного, миролюбивого, терпеливого, но настойчивого и аккуратного во всем. Хоть и пятая беременность была у меня, но в предыдущие я почему-то ясно не осознавала, что внутри у меня – будущий человек. Мне раньше не приходило в голову молиться о том, кто еще не родился. Но, вынашивая Федю, я любила его уже тогда, когда он был в моем огромном животе. Я поглаживала его, ласкала, возносила к Богу молитвы о Феде: “Да будет дитя сие избранным сосудом Твоей благодати…”.

Вскоре и Колю свалила ветрянка, так что хламить в доме было уже некому. Но Коля перенес ветрянку легко, не так, как Сима. Последний получил болезнь на болезнь, организм его, ослабленный скарлатиной, плохо сопротивлялся. Симочка покрылся сыпью с головы до ног, прыщи были крупные, с гнойными головками, чесались невыносимо. Врач говорил: “Как настоящая оспа!”. Я сосчитала количество оспинок от уха до середины лба, их было тридцать. И так у сынка было усыпано все тельце! Чесались язвочки сильно, и Симочка будил меня по ночам: “Мамочка! Сил нет терпеть, помажь меня зеленкой”. Я вставала и раскрашивала все его горящее тельце. Но за жизнь Симочки никто не опасался – мальчик был крепкий, спокойный, кушал с аппетитом. Девочки в Москве тоже на двадцатый день приезда покрылись ветрянкой. Володя заезжал к нам постоянно, а Симочка как-то сказал: “Передайте бабушке Зое, как я терплю, ведь ни одного прыщика не сколупнул!”.

Дело в том, что Зоя Вениаминовна всегда восхищалась Коленькой, его живостью, находчивостью. Зоя Вениаминовна говорила: “Это мне замена (сына). Ведь весь внук мой старший – вылитый Колюша, убитый на фронте, только глазки у Соколика не голубые”. Я не разделяла мнения бабушки, но разрушать ее иллюзию не старалась. На Серафима же бабушка всегда удивлялась: уж очень он был сдержанный, задумчивый и молчаливый. Поэтому Симочка старался понравиться бабушке, замечая, что она частенько смотрит на него с подозрением чего-то в нем неладного. Когда мальчики были совсем еще крошки, был такой случай. Готовлю я обед на первом этаже, но слышу наверху топот, смех и голосок Симы:

– Ну, Колька! Ну, Колька!

В ответ только хохот. Понимаю, что Коля Симу донимает, но отойти от плиты не могу. Слышу опять:

– Ну, Койка! Вот уж как дам, так уж дам тебе! Топот, смех и, наконец, голос Коленьки:

– Что ты, братец! Драться нельзя! Ведь я же играл с тобой! Слышу – чмоканье, поцелуи и смех:

– Ну, ядно (ладно), пйощу (прощу), – лепечет Сима, и братцы чмокаются.

За обедом я спросила:

– Коля, чем ты братца донимал?

Плутишка со смехом рассказывает:

– Симка не знает еще, на какую ногу какой башмак надеть. Вот он их поставит рядышком перед собой, разглядывает, а я как подфутболю его башмачки, так они и разлетятся! Сима найдет их, опять усядется на пол, а я опять его ботиночки поддам… Он за ними бегает, а я их поддаю. А как он сжал кулачки, так я его расцеловал – вот и все!
Благодарение Богу – детки мои между собою никогда не дрались, не ссорились. “Мир имейте между собою”, – эти слова Господа Иисуса Христа были всегда девизом нашей семьи. Видно, благословение отца Митрофана да молитвы родителей и друзей благодатью Святого Духа охраняли мир семьи.

Рождественский Божий Дар

Оставалось около недели до Нового 1959 года, когда у Симы снова заболело горло. Такой страшной ангины с высокой температурой врач наша никогда еще не видела, поэтому предположила дифтерит. Немедленно сделали вливания сыворотки, брали у всех анализы, но дифтерийных палочек не обнаружили. Тогда сноха Варвара отправила Митю и Витю в школу. Мы предостерегали Варю, уговаривали выдержать детей дома. До каникул оставались считанные дни, а дети были ослаблены ветрянкой. Но нас не послушали, дети четыре дня проучились и сильно закашляли. А поскольку племянники приходили к нам, то занесли коклюш, который подхватили за эти дни в школе. Но коклюш сразу распознать невозможно, ошибочно его принимают за простуду. Так у нас и было. А так как срок моих родов был недалек, то я в первых числах января переехала со своими детьми в Москву.

Покашливали мальчики, закашляли и девочки, но внимания на это мы не обратили. Хоть и очень тихо стало в нашей старой квартире, однако поставили елочку, встретили Рождество Христово. На третий день Рождества нам принесли билеты на елку в Лужники. Меня в те дни тоже разобрал кашель, я очень ослабла, все время клонило ко сну. Я осталась с Любочкой дома, а мама моя с тремя внучатами поехала в Лужники. Любочку мы обманули, чтобы она не плакала, сказали, что старшие уходят к врачу делать уколы, что это им надо для школы. Люба не плакала. Она сидела на высокой табуретке и вилкой кушала жареную картошку, когда вечером дверь распахнулась и в кухню ввалились трое наших заснеженных, румяных, закутанных ребятишек. Бабушка начала их раздевать, а Катюша подскочила к Любочке и стала с жаром ей рассказывать о елке. Но четырехлетняя Люба ничего не поняла, так как верила, что дети были у врачей.
“Вас там так кололи?” – сказала малютка и взмахнула вилкой. Острый конец вилки попал в Катюшин носик. Крик, слезы, кровь, снег! То ли шубку снимать, то ли кровь унимать, то ли Любочку утешать, которая испугалась крови и плакала больше, чем Катя. Ну, тут и дедушка помог. Раздели всех, умыли, усадили рассказывать о поездке: “Колюшка ликовал от восторга, готов был спрыгнуть вниз к Деду Морозу. Катюшка удивленно жалась ко мне, расспрашивала обо всем, что видела впервые в жизни. А Серафим никак не реагировал: сидит, развалившись на стуле, да уплетает гостинцы, его ничем не удивишь. Один раз только спросил: “А много денег этим артистам платят?”. Все ведь понял!” – рассказывала бабушка.

Я видела, что мамочка моя очень устала и мечтает отдохнуть. Но, как ни жалко мне ее было, все же мне пришлось сказать: “Спасибо тебе за все, родная моя, дай тебе Бог силы, потому что отдыхать тебе не придется – я уезжаю, пора…”.

То был третий день Рождества, мой отец Владимир был в Гребневе. Хотя он меня ни разу не провожал, всегда провожала мамочка, однако проститься с ним хотелось. Ну, что делать? Папочка мой сходил за такси, мы оставили на деда детей, велели им ложиться спать, а сами вдвоем поехали… Ближайший образцовый роддом меня не принял, мамочка моя вернулась домой, а меня повезли на “скорой” куда-то далеко-далеко… Около двенадцати ночи меня, наконец, водворили в отделение для больных, так как у меня была повышенная температура. А я и не знала, что у меня тоже коклюш, думала – простуда. Я знала, что у папы моего горит лампада перед чудотворным образом Богоматери, а потому надеялась, что как и девочек родила легко, так и теперь Господь не оставит.
Около четырех часов утра появился на свет Федюша. Он закричал и сразу погрузился в глубокое обморочное состояние, в котором пребывал больше суток. Думается мне, что душе его показан был рай с его блаженством, потому что за Фединой душой я замечала с младенческих лет: “звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли”. Волосы новорожденного были черные, кудрявые. А утром бабушка Зоя, усадив внуков завтракать под наблюдением дедушки, сама побежала на улицу к телефону. Она быстро вернулась и с сияющей улыбкой объявила:

– Ребята, в вашем полку прибыло, Феденька родился.

– Ура! – дружно закричали дети, а дедушка благоговейно перекрестился.

Силою Иисуса Христа

В роддоме мне сообщили, что у старших детей врач установил коклюш. Особенно сильно болела Катенька, потому что ее парили, делали ингаляции, натирали, ставили горчичники, в то время как коклюш лечится только свежим воздухом. Тогда я поняла, почему и у меня уже до родов и после родов по временам были сильные приступы кашля. В роддоме меня лечили, но никто не догадывался, что это коклюш. Феденька, наконец, начал активно брать грудь, а в первые четыре дня своей жизни был инертный, вялый, как будто погруженный в глубокий сон. Но я объясняла это тем, что его, наверное, в “детской” подкармливают. Но на седьмой и восьмой день он сосал хорошо, соски мои треснули и боль, когда он брал их, была невыносимая. Я молилась, прося у Господа терпения. И как-то показалось мне, что Спаситель склонился ко мне низконизко, а любящий взор Его смотрит на меня с состраданием. Это утешило меня.

Но вот мы поехали домой. Снегу выпало столько, что машины не могли подъехать к крыльцу. Дедушка Николай Евграфович взял на руки новорожденного и бережно понес его впереди нас. Бабушка Зоя Вениаминовна сказала мне: “Смотри, как дед несет младенца, с каким благоговением, будто святыню несет, еле-еле шагает”.
Я понимала, что папа идет с молитвой, вносит в дом Дар Божий. Мы просили детей не дышать на Федю, боялись заразы, но чувствовали, что болезнь неизбежна. Мне приснился сон. Сижу я с Феденькой на диване, а из коридора через открытую дверь на нас надвигается фигура смерти. Она похожа на огромного запеленатого ребенка. Я оцепенела от ужаса, не могу ни сдвинуться, ни шевельнуться. С трудом протягиваю вперед одну ногу и делаю ногой в воздухе крест, а сама говорю: “Силою Иисуса Христа! Силою Иисуса Христа!”. Я сама бессильна, как окаменела, но силою Бога Иисуса Христа как бы перегораживаю путь смерти. И она остановилась на пороге, будто не смея противиться Господу. Я в ужасе проснулась. “Все-таки не взяла она у меня Феденьку”, – подумала я.

Крестить младенца пришли Понятовские – отец с дочерью, у которой не было своих детей. Она была женой священника отца Анатолия, служившего вместе с отцом Владимиром. А крестный Николай Павлович Понятовский был знаменитым гомеопатом и глубоко религиозным человеком. Он был другом Николая Евграфовича. Семье казалось, что с крещением Феди они еще больше сблизятся с нами, хотя и бывали у нас почти ежедневно, так как жили рядом. Они искренне скорбели, когда увидели, что мы уезжаем в Гребнево. Но оставаться в Москве нам было уже совестно и невозможно: комнат было всего три, а нас с детьми было уже девять человек да еще наплыв гостей, так как были Святки, да еще врачи”. Бабушка очень уставала. Однако она оставила при себе Катеньку: “Где ты там в Гребневе воды натаскаешься с колодца на эти кучи белья?” – говорила она. Мучительный коклюш тянется шесть недель. И каждый вечер Катюша просыпалась от спазмов кашля со рвотой, после которой и простыню, и пододеяльник приходилось менять. Царство Небесное самоотверженной бабушке Зое Вениаминовне. Если б не она, то не выходить бы мне ребятишек.

В конце января закашлял и Федя Отец Владимир поместил меня с ним в своем кабинете, а сам спал в детской. Только спать-то нам с ним почти не приходилось. Началось круглосуточное дежурство у кроватки Федюши. Он был настолько мал, что мог захлебнуться рвотой, вызванной кашлем. Понятовские приехали на своей машине, привезли крестнику знаменитого детского врача. Тот велел раздеть догола новорожденного, катал его по постели, внимательно смотрел, слушал. Младенец был полненький, как бочоночек, но, охладившись, залился кашлем. “Типичный коклюш!” – сказал врач, велел держать форточки открытыми день и ночь и почаще выносить ребенка на улицу. Но стояли сильные морозы, была опасность получить воспаление легких. Вообще же врачи считали, что коклюш у ребенка до года, да еще зимой – это смертельно.
Предоставив все на волю Божию, все уехали, оставив меня одну с четырьмя больными детьми. Но отец Владимир приезжал (у нас была машина) ежедневно, весь вечер носил с колодца воду, топил печь, колол уголь, дрова и т.п. В общем, помогал мне, как мог: кормил из бутылочки Федю, выносил его на улицу, чтобы остановить мучительный приступ кашля. Батюшка тоже заразился от детей, хотя в детстве, как и я, болел уже коклюшем. Однажды приступ кашля у батюшки случился в алтаре. Настоятель отец Михаил отнесся к нам с отеческой любовью: “Уж коли на всех вас напасть такая, – сказал он, – то посиди недельки две, отец, дома, со своей семьей”. Спасибо ему!

Наступила самая тяжелая пора. Мы с отцом две недели вообще не раздевались, “в постель не ложились. Старших уложим, уберемся, один из нас не отходит от Феди.
Непрерывно капаем ему из пипетки в ротик молочко, теплый чай, прислушиваемся, как он глотает. Крошка наш уже не кричит, грудь не сосет (сил нет), ручками и ножками не шевелит. С сильным приступом кашля питание его вылетает на пеленки, но мы перепеленываем и опять кормим. “Ничего, что-нибудь уже впиталось”, – успокаивает меня муж. Стараемся предупредить рвоту, быстро заворачиваем кашляющего младенца, выскакиваем скорее на мороз. Валенки, тулуп и шапки стоят наготове: один из нас сам одевается, другой заматывает ребенка и открывает двери – боремся за каждую секунду. Ночь, метель, вьюга, ветер – выйти нельзя. Тогда стоим в дверях террасы. Ребенок, как только вздохнет свежего воздуха, в ту же секунду успокаивается и засыпает. Тихонько заносим его в теплый дом, разворачиваем, стережем. Батюшка мой, видя, что момент критический, решил причащать Федюшу ежедневно Святых Христовых Тайн. Благо, что отец сам священник, что храм рядом, что отец знал, как это делать. Так и остался жить на свете наш Федюша, поистине только чудом – силою Иисуса Христа.

“Только с чистою совестью…”

В то тяжелое время приснился мне в подкрепление духа братец мой Николай, убитый на войне. Как всегда он был оживлен и радостен, уверял меня, что он жив. Братец обещал не оставлять меня и помогать растить детей. На мой вопрос: “Как же ты можешь помогать, когда тебя с нами нет?”, – он ответил: “Сохраняя и соблюдая (детей) во имя Его”. Эти слова остались в моем сердце, как звуки утешения, надежды.
Сестра Марфо-Мариинской обители Ольга Серафимовна Дефендова привезла мне в Гребнево для помощи по хозяйству молодую верующую няню. Ольга Серафимовна наставляла няню Катю молиться, говоря, что, находясь в нашей семье, девушка может спасать свою душу. Катя эта была из деревни, из недавно пришедших к Богу. Ей в селе не давали паспорта, что практиковалось в 50-е годы, чтобы удержать молодежь, убегающую в города.
Я видела, что Катя никакого понятия не имеет о жизни в большой семье. Она мне говорила: “Давайте делать все по очереди, например, жарить картошечку, помешивать ее, а самой в это время читать про себя молитву. Это надо так делать, чтобы не рассеиваться, а быть сосредоточенной в молитве. Гладишь белье – молись и т.д. В общем, одно дело сделаем, потом другое, ведь спешить-то нам некуда”. Я с удивлением слушала Катю. Хотелось ей ответить, да сдержалась я, думала, что она сама потом все поймет. Эх, не одно, а четыре-пять дел сразу делает хозяйка! Надо помнить о том, что печь разгорается и через десять-пятнадцать минут надо начать засыпать уголь. Надо одновременно следить, чтобы дети одевались и умывались, иначе опоздают в школу. Тут же жаришь, готовишь завтрак. Вдруг все бросаешь и летишь на второй этаж, где закашлялся Федя. Так целый день и кидаешься из одного угла дома в другой: там пол подтираешь, там Любочку переодеваешь, белье без конца замачиваешь, полощешь, так как рвота при коклюше детей мучает все шесть недель.
Да, Катя скоро заметила, что у нас не до непрестанной молитвы: обед варится, а в это время стираешь, гладишь белье, но слушаешь, как школьник урок свой долбит. А тут еще племянников трое в дом врываются, батюшка просит подать еду больной бабушке (свекрови) и т.п.
Екатерина повесила голову. Что с ней? Оказалось, что пятилетний племянник наш украл у нее всю ее месячную зарплату, но она постеснялась нам это сказать. Уже прошло четыре дня, когда я спросила Петю: “Ты взял деньги у нас? Скажи, а то няня плачет”. Малый уже потерял деньги, но показал сам, где они лежали: внизу шкафа, на полочке, дверка туда была не заперта, легко открывалась. На вопрос мой, зачем ему деньги, он сказал, что хотел купить себе телевизор. А телевизор тогда только что появился, и у нас в доме тоже. Родственники наши, никогда не ходившие к нам в прошлые годы, теперь спешили к нам, как только до них доносились звуки телевизора. Батюшка мой догадался поставить телевизор над лестницей, освободив все три комнаты от этого чуждого православной семье предмета. Однако шуму в доме прибавилось. Впоследствии мы строго выключали телевизор на время постов, но бывали и исключения. В те годы ничего безнравственного мы по телевизору еще не замечали, а если показывали что-то по Чехову, Гоголю, Островскому или тому подобное, то и мы с батюшкой смотрели телевизор с удовольствием. Правда, я замечала, что после сидения у телевизора трудно бывает молиться, даже сон пропадает. Я каялась, но противостоять всем в семье не могла, да и сама порой надеялась увидеть что-то хорошее. Увы, хорошее пропало!
А в начале 1960 года, когда я в батюшкином кабинете сидела над больным Федюшей, то я молилась со слезами о его выздоровлении и детские программы по вечерам не могли прервать моего слезного вопля перед Богом.
В апреле, когда болезнь утихала, около двенадцати часов дня я услышала Федин кашель. Я прибежала на второй этаж, взяла на руки двухмесячного младенца и вдруг…
Я позвала мужа: “Володя! Федя умирает!”. Отец схватил меня за локоть и высунул мою руку с ребенком за окно. Там был еще мороз. Головка Феди в чепчике лежала на моей ладони. “Постоим, может быть отдышится”, – сказал отец. Он поддерживал мою руку с ребенком и меня саму. Мы молча стояли несколько минут, мы молились. Личико Феди было бело, как снег, и спокойно, недвижимо; безжизненные глазки широко открыты. Он не шевелился, внутренние мышцы его были расслаблены, и через пеленки мне на ноги вылилось все, что было у ребенка внутри. Я почувствовала, что душа Феденьки улетела, а это безжизненное тельце стало мне вдруг как чужое: “Господи! Господи!” – без слов стучали наши сердца. И Господь явил Свою силу: личико ребенка вдруг стало подергиваться, глазки закрылись, бледность стала пропадать. Отец тут же втянул через форточку мою руку с сыном. “Скорее грей его”, – сказал муж и помог мне лечь так, чтобы засунуть под мышку головку ребенка. Слава Богу, что Володя был рядом, а то я упала бы, ноги мои подкашивались. Но от радости не умирают. Мы поцеловались и душой возблагодарили Господа. Мы почувствовали, что Бог слышит нашу молитву.
Под праздник Благовещения все дети заболели еще гриппом. К кашлю присоединился насморк, температура, хрипы в легких. Врач прописал банки, горчичники. Приходила учительница (таких было мало), рассказывала, что за уроками она своего голоса не слышит – такой грохот стоит от беспрерывного кашля сорока человек. Великим постом эпидемия охватила всех детей. Наши все лежали в жару, слабые, капризные, расстроенные: ни игр, ни книг, ни церкви с богослужениями – одни только уколы, лекарства, врачи. Батюшка уехал на службу, а няня Катя собралась в храм. “Как же ты меня одну оставляешь? Надо и за печкой следить, и к Феде бегать, и ужин готовить. Ведь вечером надо накормить батюшку, шофера, детей… А из храма придут, как всегда, богомольцы к нам на ночлег. Придет и медсестра ставить детям банки! Кому воды дать, кому горшок, кому спирт, спички – да мне хоть разорвись, не успеваю дверь отпирать, а Федюшка кричит – бутылочку с молочком держать ему некому!”. Но нянька ушла, сказав: “В праздник такой грех работать…”. А вернулась она вечером – плач, крик стоит, я с ног сбилась – никак всех своих больных не ублажу. “Нет, тут не спасешь душу”, – решила Екатерина. Она вызвала к нам в Гребнево своего духовника, чтобы он, видя обстановку в доме, дал ей свое благословение от нас уйти.
Нарочно меняю имя священника, потому что живы те, кто знал его. После посещения Гребнева он жил еще тридцать восемь лет, умер в глубокой старости. Цадеюсь, что за эти годы он вырос духовно и Господь открыл ему то, чего в 1959 году он еще не понимал.
Отец Виталий пользовался большим уважением как моих родителей, так и Ольги Серафимовны. Все вместе и прибыли они к нам в Гребнево на легковой машине. Мой батюшка был дома, поэтому кругом все было в полном порядке: тепло, чисто, вазы с яблоками, нарядные дети рядышком сидят на диване – в общем, парад. Няня Екатерина, как обычно, в платочке, длинной юбке до пола, подходя под благословение, с умилением на лице кланялась своему духовнику, касаясь рукой пола.
Отец Виталий внимательно осмотрел все комнаты, нашел все в норме, но сказал: “Да, хозяйство большое. Тут надо прислугой сильную бабу иметь, Екатерина наша для этого дела не подходит. Ей для духовного роста надо читать душеспасительную литературу, часто посещать богослужения, вычитывать молитвенные правила… А в многодетной семье это все едва ли возможно”. Все благоговейно сели за трапезу, но за обедом царила какая-то натянутая атмосфера. Николай Евграфович, как всегда, вел разговоры на высокие темы, а мой Владимир радушно угощал, но был очень сдержан. “Будто инспектор к нам прибыл, чтобы все проверить”, – шепнул он мне тихо. Дети поняли настроение отца и притихли: девочки притаились в кукольном уголке, Сима молча и недоверчиво следил за гостями, только Коленька оживленно съедал взглядом каждого, стараясь понять, что происходит. Я попросила разрешения поговорить с отцом Виталием.
Мы сели за стол. Я надеялась в лице отца Виталия найти опытного духовника, который помог бы нам наладить жизнь семьи так, чтобы это не было мне не по силам. Я просила отца Виталия благословения на такую супружескую жизнь, чтобы больше мне не рожать детей, ибо я уже выбилась из сил.
– О нет, – ответил священник, – детей рожать – Ваша обязанность!
– Тогда не увозите от меня няньку, потому что одна я не в состоянии справиться с делами, – умоляла я, – сейчас нам трудно, но уже март. Скоро окончится сезон отопления, детей не надо будет собирать в школу, они будут целыми днями гулять, дома станет тихо. Феденька поправится, подрастет, а бабушка с дедушкой на лето приедут к нам. О, они мне очень помогают: бабушка поварит, а дед так умело занимается со старшими детьми! Тогда няня Катя пусть и уходит от нас, а пока я не могу ее отпустить: дети устали от болезней, Федя так слаб и мал, а впереди уборка дома перед Пасхой, тяжелые дни Страстной недели, когда к нам в дом приходят ночлежники из окрестных деревень, старички…
Отец Виталий ответил:

– Вот видите, как трудно будет у вас Кате, ее надо увозить отсюда, в такой суете душу не спасешь!

– Батюшка, – не унималась я, – ведь суета у нас для Бога, как и жизнь вся для Бога, для Господа и детей родили и растим их для Царствия Небесного. Служить старикам, детям, больным – это как самому Христу служить! Катя тут у нас должна на деле понять слова Христа: “Что вы сделали одному из малых сих, то Мне сотворили”. И как Катя сможет молиться, если отвернется в эти тяжелые дни от нуждающихся в ее помощи? Разве совесть не загрызет ее? Она прикрывается Вашим, батюшка, благословением. Но Вы-то должны понять, что без подвига любви будут ничтожны все вычитывания и выстаивания служб.

Или Вы не сочувствуете нам, не знаете, как трудно выхаживать больных детей?

Я не выдержала, залилась слезами. А священник начал распространяться на философские темы, что счастье наше в Боге, в блаженстве души с Ним…, что от Бога нас отделяет грех, что я должна думать о душе своей, стараться заметить свои грехи, каяться.

– Я дошел до такой высоты духа, – говорил отец Виталий, – что каждый, даже маленький грех за собой замечаю, стараюсь уничтожить в себе его корни. Вот сижу летом в гамаке, жена подносит мне кофе, а я любуюсь облаками, природой – блаженствую с Богом – и стараюсь найти за собой еще какой-то грех…
Я слушала священника с рыданием. Не то горе щемило мое сердце, что забирается от меня единственная помощница. Нет! Я знала, что Бог меня не оставит. Но больно было за священника, Катю и других, которые не понимали слов Священного Писания: “Если я раздам все имущество мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы”. И еще: “Любовь долготерпит, милосердствует…”.

– Вы думаете о душе своей? – спросил меня отец Виталий.
– Нет, – ответила я, – мне некогда думать. У меня нет души. Есть одно тело, которое вертится с утра до ночи, как игрушка-волчок, крутится, пока не упадет. А молитва? Немногословна: “Господи! Помоги, ведь Тебе служу!”. Батюшка, – сквозь слезы говорила я, – как можно оставить детей хоть ненадолго, когда они для Бога, для Церкви Его выхаживаются нами? Мы за них в ответе…

– Ну, – скептически ответил отец Виталий, – еще неизвестно, вырастут ли они и какими будут. В наше время трудно вырастить христиан, соблазну много.

Он презрительно оглядел моих крошек. Сима от него отвернулся, Коля впился в него глазами.

– Если только этот… – сказал отец Виталий, а на остальных махнул рукой. – Малы еще, чтобы мечтать о будущем.

– Но ведь это невинные детские души, требующие ежеминутно любви, ласки, заботы, – сказала я. Но отец Виталий меня не понимал. Мама меня спросила:

– О чем ты плакала?

Но я смолчала. Мне и по сей день больно за прошлую черствость сердца этого православного священника. Прости его, Господи, и упокой его душу.

Няня Екатерина уехала, но Господь не оставил нас. Не пожалел нас священник, не пожалела православная девушка, молодая, полная сил и желания спасти свою душу. Но откликнулась на нашу нужду жена водителя Ривва Борисовна, хотя и была некрещеная еврейка. Она не побоялась заразы коклюша, оставалась у нас подолгу с маленьким сыном Толей. Ривва с нежностью и любовью пеленала, кормила Федюшу, купала детей, стирала и прекрасно готовила очень вкусные блюда как в пост, так и в праздники. Это искусство она переняла у мужа, который был по специальности поваром. А уж какие огромные да красивые куличи они преподносили нам на Праздник Пасхи! Да помилует Господь их души на том свете за то, что они жалели нас и наших маленьких детей.
Мы искали себе прислугу, взяли девку из соседней деревни. Но дней через пять пришлось с ней расстаться: ходит по дому, поет советские частушки, нечистоплотная, грязными руками норовит взять Феденьку, села на Колин (подростковый) велосипед, уехала на два километра за хлебом и до ночи пропадала. Потом мне рассказали, что она ходила по избам деревни, предлагая купить у нее новенький велосипед, подаренный Коле к Пасхе.
Тут приехала из Москвы семидесятилетняя “маросейская” матушка-вдова Павла Федоровна. Она была в ужасе от этой румяной здоровенной девки, умоляла нас с Володей скорее от этой прислуги избавиться. Недели две Павла Федоровна жила с нами, окрыляя нас благодатью маросейской общины. Ее ласка, тихие речи, сердечная радость изливались в каждого из нас. Были уже светлые Пасхальные дни, природа ожила, все кругом улыбалось. Феденька подолгу спал на свежем воздухе и с каждым днем становился крепче.
Однажды у Володи выдался выходной день, и батюшка мой решил прогуляться по весеннему лесу. Я с радостью отправляла детей в лес, так как беготня у дома им надоедала, а дальше церковной ограды мы их одних не отпускали. Сама с ними ходить, как в прежние годы, я не могла, меня связывала колясочка с Федей: крошку надо было то пеленать, то кормить, то беречь от ветра и комаров. Для дальних прогулок Федя был еще мал – ему шел только пятый месяц. Я стала собирать батюшке для детей завтрак, шапочки, курточки, но Володя решительно отказался от этого груза: “Эту суму я должен буду таскать с собой? Нет, сейчас ты их накормила, до обеда дома – потерпят. И за одеждой их следить не буду: это мне только и считать их панамки да куртки! Ведь со мной и трое племянников идут, всего семеро ребят. Их бы не растерять, а одежонки – в чем ушли, в том и вернутся”. С отцом спорить нельзя! Весело побежали дети впереди отца.

Я ждала их часам к двум, обед был на столе. Катя и Любочка днем всегда спали, но в этот день их дома не было. Почему не вернулись вовремя? Я начала беспокоиться, милая Павла Федоровна меня утешала: “Да ничего и не случится, если разок днем не поспят! В кои-то веки с отцом в поход пошли, пусть уж досыта нагуляются”. В эти святые дни Пасхи мы отдыхали от забот и тревог великопостных дней. Мы сидели с Павлой Федоровной на лавочке, Федя спал в своей колясочке. Утро было тихое, солнечное, но днем набежала туча, хлынул ливень. “Но где же мои дети? Гром гремит, а они в лесу!” – вздыхала я. Павла Федоровна старалась рассеять мое волнение. Указывая мне на Божье милосердие, изливающееся на нашу семью, она говорила: “Смотри, Наташенька, как к тебе Господь милостив: и муж хороший, и дом новый, и машина своя, и детки здоровые. Не попустит Господь беде случиться, Он любит вас!”.
Отец Владимир с детьми вернулись только к шести часам вечера. Но пришли они, против моего ожидания, веселые, восторженные, полные впечатлений от дня, проведенного в лесу.

Я кинулась к Любочке:

– Дочурочка моя, как же ты устала, весь день ходила!

– Ничуть не устала, – отвечала четырехлетняя крошка, – я не ходила, я то у папы на плечах, то у Симы на спине сидела.

– Изголодались, детки мои? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечают, – нам папа в палатке огромный куль пряников купил, еще бутылки с лимонадом, мы сыты.

– Ну, батюшка, – говорю, – больше тебя с детьми не отпущу, я измучилась, вас ожидая.

– Да я и сам не пойду, – вздыхает отец, – думаешь легко Любу на спине таскать?
Уплетая ужин, дети наперебой рассказывали о том, как они пережидали дождь под кустами, как просыхали, как купались в речке Воре, качались на деревьях: “Ух, здорово!” – вспоминали они.

Наталия Ивановна

Человеком, пришедшим на помощь нашей многодетной семье, стала маленькая, щупленькая Наталия Ивановна – инвалид 1-й группы. После перелома бедра одна нога у Наталии Ивановны была короче другой, поэтому она ходила с палочкой, с трудом переваливаясь всем туловищем из стороны в сторону. Отец Владимир часто привозил нам со своего Лосиновского прихода то шерстяные носочки, то варежки и т.п. Батюшка говорил: “Молитесь за больную Анастасию [Интересный случай. Анастасия – христианское имя, полученное при крещении, не понравилось мужу, который с первого дня знакомства стал величать супругу Наталией.], это она вас обвязывает. А когда ее увидите – благодарите!”. Но я с детьми на приходе у мужа бывала раза два в год, где же нам было кого-то благодарить. Когда мы уходили, нас всегда окружала плотная толпа женщин, нас разглядывали, как невидаль, расспрашивали, сколько кому лет, как зовут, совали нам в руки гостинцы, подарки, целовали… Мы спешили спрятаться в свою машину, которая нас увозила, часто без отца. У батюшки всегда были еще дела, и он очень не любил наших посещений. Да и детям не нравилось бывать в Лосинке, хотя мальчикам там разрешалось надевать стихари и прислуживать, что было уже запрещено при Хрущеве. Ребята говорили: “У папы как встал, так и стой всю службу, не сходя с места”. Да, отец был строгий. Но я боялась, что строгость оттолкнет от храма детские сердца. Я слышала мнения некоторых детей: “Храм – это место, где дети мучаются, выстаивая часы”. Упаси Боже, да не сложится такое понятие у детей верующих родителей. А то священник Орлов говорил моему батюшке: “Моим уже двенадцать и четырнадцать лет, их никаким калачом в храм не заманишь”. Чтобы такого не случилось, я в гребневском храме никогда не заставляла детей стоять по принуждению. Едва замечаю, что ребенок начинает крутиться, вздыхать, умоляюще спрашивать, скоро ли конец, я тут же отпускаю дитя на улицу: “Устал? Иди, побегай, посиди на лавочке, а соскучишься – приходи обратно”. Старших приходилось посылать на улицу, чтобы следили за малышами. Но в церковной ограде я требовала поведения, соответствующего месту: не кричать, не носиться на велосипеде, не начинать шумных игр, не виснуть на заборах, на лавках, не валяться в снегу или на траве и т.п. Да такого “свободного” поведения не позволяли детям их костюмы: они были наглажены, чисты, девочки носили длинные юбки. Я говорила детям: “Отдыхайте, но ходите, как перед лицом Господа Бога, чтобы не стыдно было вам снова вернуться в церковь”. И дети минут через двадцать возвращались ко мне, шепотом спрашивая:
– А что ты о нас папе скажешь?

– Скажу, что были в храме, стояли, сколько могли, – отвечала я.
Я часто и сама выходила из храма, чтобы проверить, что делают дети, чтобы позвать их, когда начнут помазывать елеем или петь величание празднику, читать Евангелие. На чтение канона я всегда выпускала детей, но на “Величит душа моя Господа” – звала назад. Они знали молитву “Честнейшую херувим”, им доставляло удовольствие подпевать хору.

Такого церковного воспитания я не могла требовать ни с одной няньки, а потому всегда просила у Господа сподобить меня саму растить детей. А помощница моя Наталия Ивановна была сама из тех, кто обратился к Богу недавно, после перенесенных тяжелых утрат. В молодости Наталия Ивановна жила в Алма-Ате, у нее был свой дом, сад, муж и дети. Она четыре раза рожала детей, но двое вскоре умерли, растила Наталия Ивановна только двух сынков. “До войны я не вспоминала о Боге”, – говорила Наталия Ивановна. Но муж не вернулся с фронта, младший сын умер. Оставшись с одним мальчиком, Наталия Ивановна решила переехать в Москву, где у нее были родные. Имея только начальное образование, она устроилась работать на фабрику, в “Химчистку”, и опять была далека от религии, пока не позвонили ей из больницы: “Сын Ваш в тяжелом состоянии, упал на уроке физкультуры, ушиб голову”. Он скончался через два часа на руках матери. После этой беды последовала другая: сама Наталия Ивановна упала с лестницы на фабрике, сломала ногу.
И вот, только лишившись семьи и здоровья, Наталия Ивановна задумалась над жизнью: к чему она ее вела? Что ждет ее дальше? Муж – в числе отдавших жизнь свою за Родину. Господь примет его, как исполнившего заповедь Божию о любви к ближнему. Четверо детей умерли в детстве, стало быть, и они унаследуют, как еще безгрешные, Небесное Царство. Тогда и ей самой надлежит встать на путь, ведущий в вечную жизнь. И Наталия Ивановна пришла в храм, чтобы остаток дней своих служить Богу. Она посещала все службы, вязала для детей отца Владимира. А когда услышала, что у батюшки в семье больной младенец, то решила: руки у меня есть, я могу его пеленать, кормить из бутылочки. Итак, Феденьке Бог послал няньку. Ну, и сильный же, настойчивый характер был у Наталии Ивановны! Мамочка моя говорила: “Ей бы министром быть, если б образование имела!”. Во все дела она вникала, давала советы, батюшку уважала, а Федюшку и детей – всех нас любила без памяти! Часов в шесть утра она приходила ко мне в детскую, забирала к себе Федю со словами: “Поспи, моя дорогая, пока дети спят, ведь ты всю ночь не спавши”. – “Нет, я спала”, – говорю я. А Наталия Ивановна свое: “Знаю я, знаю… Не рассказывай мне. У меня были дети, я знаю, какой сон с грудничком, знаю…”. И унесет от меня крошку моего, а я и на самом деле еще часик посплю.
А в десятом часу утра Наталия Ивановна отправлялась с Федей в ограду, то есть к храму. Там под липками они оставались часов до шести вечера, пока их комары не одолевали. Старшие дети тоже гуляли в ограде, приносили для Феди очередные бутылочки с питанием, пеленки, забирали грязное бельишко. Обедать Наталия Ивановна отказалась приходить, поэтому ребята носили ей и суп, и второе, и питье. Она разъезжала с колясочкой по всем дорожкам церковного парка, выбирая безветренные уголочки у стен храмов, натягивая “паруса” из пеленок над младенцем. Так и провел Феденька свое первое лето на воздухе, окреп и подрос. В августе он уже крепко сидел и в декабре начал ходить. Зимой, конечно, долгое гуляние прекращалось, Наталия Ивановна командовала уже по дому. Я в тот год отправляла в школу Катюшу, которая мечтала с пяти лет о школе, выучилась сама читать и писать. Она внимательно следила за уроками братишек, забрала себе поношенный ранец, набила его книгами, таскала за собой. Катя целыми днями играла в школу, воображала, что учит уроки, собирает книги, смотрит на часы, говорит: “Пора идти, надо еще успеть с горы на “панфее” (портфеле) покататься”. Все рассмеялись: “Вот почему ребята стали рано из дому выходить – снежная гора на пути появилась!”. Но и этот год немного пришлось нашим детям посещать школу. Опять пошли инфекционные заболевания, перебравшие всех по очереди: с начала года – свинка, потом корь. Ничего, Бог миловал, все поправились, хотя старшие болели тяжело. Феде сделали прививку гамма-глобулина, и он перенес корь на ногах. Даже сыпь была только под глазками. Но Наталия Ивановна очень волновалась: “Ах, у него все на нутро ляжет”. Напрасно мы ее успокаивали, переубедить ее в чем-либо было невозможно. Доходило до смешного. Наберет она копеек полный кошелек, начнет разбрасывать монетки горстями по всем комнатам. Денежки звенят по стеклам, раскатываются, ребята хохочут. “Нет, вы не смейтесь, так надо, чтобы денег в доме было много, они должны везде валяться”, – уверяет Наталия Ивановна. К сожалению, она верила в приметы.
Девочки мои, играя в своем уголке в куклы, надумали там готовить обед. Принесли на второй этаж хлеба, яблок, морковки и т.п., устроили кукольную столовую. Вскоре в детской появились огромные черные тараканы. Мы с отцом стали думать, как нам бороться с тараканами, но Наталия Ивановна твердо заявила: “Не надо их травить: это к деньгам, к богатству”.

Вообще, в семье все слушались батюшку. Володе не нравилось своеволие Наталии Ивановны. Вечером он мне говорил: “Все спят, день окончен, скажи Наталии Ивановне, чтобы кончала греметь на кухне кастрюлями”. Но говорить ей было бесполезно. Она указывала мне на грязь, уверяла, что копоть можно отчистить и продолжала скрести мои черные сковородки. Отец качал головой: “Вот неугомонная! Доведет себя до инфаркта. Пойди, выверни пробки”. Я слушалась. “Ах, беда какая! Свет погас”, – вздыхала Наталия Ивановна и в темноте добиралась до своей постели.
Как ни благодарны мы были Наталии Ивановне за ее бескорыстную помощь и самоотверженный труд, все же терпели мы ее только по нужде. Присутствие чужого по духу человека в своей семье всегда вносит дисгармонию в обычный уклад жизни. Дети быстро начинают перенимать у нового человека то, что раньше они не встречали: манеру держаться, говорить, действовать. Например, моим ребяткам никогда раньше и в голову не приходило, что можно не слушаться, не подчиняться, спорить с родителями. Дурной пример заразителен. Были и со старшими детьми случаи неповиновения и своеволия, но это быстро пресекалось строгостью родителей. Но над “бабой Натой” (так звал Федя Наталию Ивановну) мы с Володей не могли проявить свою власть. Она упорно оставалась при своем мнении, а мы – при своем. Например, когда Федя подрос, Наталия Ивановна стала требовать, чтобы его белье стиралось отдельно от другого детского. Нет, я не могла выделять Федю. Бывало, что малыш ломает и рушит все, построенное на полу старшими. Дети защищают свои домики, отгоняют Федю, а он кричит, сопротивляется. Наталия Ивановна слышит его плач, входит и говорит: “Кто мово? (то есть – “кто моего обидел?”) А ну-ка все до одного, чтобы не было никого!” – командует Наталия Ивановна. Это значит, что все дети должны уйти из комнаты, предоставив Федюшке раскидывать и кубики, и игрушки. “Нет, – говорю я няньке, – так не годится. Федя должен знать слово нельзя”. Но быть строгой со своим любимцем Наталия Ивановна была не в состоянии, баловала его.
Мы заметили, что как скоро Федя увидит миску с водой, принесенную на стол, чтобы вымыть ему личико и ручки после еды, он оживает, перестает отворачиваться от ложки, с восторгом плещется. Пользуясь моментом, Наталия Ивановна умудряется в эти минуты всунуть в рот малышу еще несколько ложек супу. Тогда тазик с холодной водой стал ставиться на стол одновременно с кашей, супом, с любой едой. Федюшка дрыгался, умывался, стол был залит, вода текла и на пол. Довольная радостью Феди Наталия Ивановна быстро отправляла ему в рот ложку за ложкой. В один из таких моментов вошел отец и спросил:
– Что это такое?

Наталия Ивановна с улыбкой ответила:

– Мы, папочка, так кушаем, иначе не умеем.

– Прекратить это баловство! – рявкнул отец.

– Да он иначе ротик не откроет, он уж так привык кушать, – защищала Наталия Ивановна Федю.

– Захочет есть – рот откроет! – твердо сказал отец. – И чтоб такого болота я больше не видел.

В следующее кормление годовалый Федя долго хлопал по клеенке ручками, показывал нам, что мы забыли поставить воду. Но я сказала, что отца надо слушаться. Наталия Ивановна чуть не плакала от горя. Конечно, кушать Федя стал и без воды, но Наталия Ивановна стала все чаще уезжать в свою Перловку. “Благословляю Вас поехать и отдохнуть от нас”, – ласково говорил ей отец Владимир. Наталия Ивановна покорялась, но долго жить без Феди уже не могла. Через неделю или две она опять приезжала (на машине), причем привозила Феде новые дорогие игрушки, обувь и т.п.

Детство Федюши

Младший братец Федя был всегда радостью для всех членов семьи, предметом любви и заботы. Однажды Ривва Борисовна стала (конечно, в шутку) просить у четырехлетней Любочки подарить ей братца. Она долго, серьезно и убедительно говорила:
– Любочка, зачем вам Феденька? Он плачет, по ночам вам спать не дает, много времени отнимает у мамы… Отдай его мне!

– Нам самим Федя нужен, – твердо ответила крошка.

– Нет, скажи – зачем вам Федя? У папы с мамой и без него четверо ребят, – не унималась Ривва Борисовна.

– Мы его себе выродили, значит – нужен! – отрезала Любочка. – Не отдадим.

Да, дети на самом деле считали себя участниками в приобретении младшего братца. Сколько раз они слышали от отца слова: “Нагнись, подбери все сам, маме трудно”. Уезжая, отец всегда говорил: “Помогайте маме, кто только чем может. Маму надо беречь, у нее ребеночек внутри”, – и дети наперебой старались, не ожидая моих приказаний. “Отдохни, мамуля, мы сделаем это сами”, – то и дело слышала я. А когда Федю принесли домой, то дети считали счастьем чем-нибудь ему послужить: подержать бутылочку, пока он сосет, подержать головку ребенка во время купания, снять с веревки пеленочки и т.п. Когда в семь месяцев Федя сидел в своей кроватке, то старшим было поручено следить, чтобы он не упал, приподнимать малыша, обкладывать подушками, развлекать Федю своими играми. Однажды мальчики закричали мне сверху (кухня была внизу):

– Мама, Федя к тебе, видно, хочет, плачет. Соскучился он, не смотрит на наши игры, мы тебе его сейчас принесем!

– Нет, – говорю, – не несите, по лестнице вам опасно с Федей ходить: упадете, уроните… Минут через двадцать я освобожусь от кухни и сама к вам поднимусь, позабавьте его пока чем-нибудь.

Слышу смех, грохот… А когда поднялась в детскую, то ахнула: одеяла на полу, а ребята – мокрые от пота,

– Мама, мы придумали забаву! Мы стали кувыркаться через голову. А Федюшка как увидит нас кверху ногами, так и заливается смехом. Смотри, мама!

– Вот и молодцы, – говорю, – теперь можно идти обедать. Только постели уберите, а то папа не любит беспорядка.

– А скоро он приедет? Ведь в четыре часа хотел.

– А вдруг раньше освободится? Уберитесь уж.

К приходу отца дети всегда собирали игрушки, мели пол – в общем, наводили порядок. Отец, благословив встретивших его детей, всегда проглядывал комнаты. Ребята впивались в него глазами, ждали похвалы. “Молодцы, порядок, – говорил отец. – А гуляли сегодня? Почему мокрые валенки не на батарее?”.

Заслужить похвалу отца было счастьем. Он ласкал, целовал детей, особенно нежен был с Колей. По ночам Коля зачастую перебирался со своего дивана под бочок к отцу. Зачем? Коля говорил: “Мне ночью в темноте становится страшно. Я переберусь к папе, нащупаю его пушистую бороду, тогда сплю спокойно”.

Слово батюшки было для детей законом, им и в голову не приходило ослушаться отца. Однако Федюшка стал рано проявлять своеволие, с которым приходилось бороться. Возможно, это было последствием присутствия Наталии Ивановны, в поведении которой чуткое дитя подмечало порою протесты.

– Ребята, – скажу я, – позовите Федю домой.

– Звали, он не идет.

– Еще раз позовите, скажите – мама тебя зовет.

– Он все равно не идет, заигрался в песке.

– Скажите Феде: мама плачет.

Смотрю – бежит Феденька ко мне, спрашивает:

– Ты, мамочка, плакала? Почему?

– Сынок не слушается, не идет ко мне.

– Нет, я пришел, не плачь, – и он целует мать.
Федя рано научился стоять за свою самостоятельность. В полтора года он отлично бегал, но на прогулки мы все же брали с собой ему колясочку. Старшим было запрещено садиться в коляску или носиться с пустой коляской, воображая себя шоферами, давая гудки, сигналы… Но восьмилетнему Толе очень захотелось побегать с коляской по дорожкам, вокруг храмов. Федя расхаживал по траве. Толя схватил его, усадил в коляску со словами: “Лежи, я тебя буду катать”. Но Федя сел и намеревался вылезти. Тогда Толя прижал Федю своим телом в надежде, что при быстрой езде Федя не посмеет уже вылезти. Но не успел Толя начать свой бег, как раздался его крик. Толя заплакал и убежал. За обедом мать Толи Ривва Борисовна показала мне: “Смотрите, какой синяк у Толи на скуле. А вокруг синяка восемь красных полосок как от укуса четырех нижних и четырех верхних зубов. Толя! Щечки свои в рот Феде не пихай”.
Когда Феде пошел второй год, Наталия Ивановна уже не жила у нас постоянно и лишь изредка наезжала. Зимой следить за Федей мне помогали дети. А вот как стало тепло, разбегались старшие по поляне, никто не хотел сидеть около Феденьки. Тогда мы с Володей нашли выход из положения. Мы нарисовали циферблат, распределили часы дня по всем ребятам, ведь с племянниками их было семеро. Кому час, кому полтора – весь день был расписан на этих самодельных часах. А учились в школе старшие кто в первую, кто во вторую смену. Теперь я могла всегда требовать, чтобы в свой дежурный час школьники не отходили от Феди: катали его в колясочке, водили за ручку, играли в песок, но глаз с малыша не сводили. За это им полагалось денежное вознаграждение на мороженое. Вечером ребята подходили к батюшке, и он с ними рассчитывался: кому десять, кому пятнадцать, кому двадцать копеек. Дети сияли от счастья – ведь это был их первый заработок в жизни. А следить за Федей приходилось не один год. Мальчик был очень наблюдательный, за всем кругом следил, все запоминал – что и как делается, за все брался сам, никого не спрашивая. Я часто обращалась к Федюшке за помощью: “Феденька, найди мой фартук” или “Федюша, ты не знаешь ли, где мне взять ножницы?”, “А где у папы молоток лежит?”. И малыш, еще не научившись говорить, все мне находил и быстро приносил. Ему было года три, когда я из кухни услышала его не раз повторяющуюся просьбу к Симе:

– Уйди, не подсматривай! Иди, делай свои уроки, не подглядывай, что я делаю!

Голосок Феди звучал все настойчивее, и мне казалось, что малыш вот-вот заплачет. А Серафим стоял у двери в столовую и то и дело заглядывал туда.

– Сима, что ты донимаешь Федю, оставь его, – сказала я.

– А ты знаешь, чем он играет? Он принес в столовую кубики, бумаги и щепочки. Федюшка под столом уже печурку сложил, ему только чиркнуть спичкой осталось…

Я кинулась в столовую, приподняла длинную скатерть и увидела Федю со спичками в руках. Слава Богу, что Господь прислал в тот час Симу, а то бы длинные кудри моего малыша не уцелели.

А в пять лет Федюшка задумал сам залить угасавшую печь. Он видел, что я всегда сначала заливаю водой шлак и золу, когда вычищаю печь. Федя набрал воды в ковш и, сунув ручонку в печь, начал заливать золу. Но каменный уголь еще на дне не погас, зашипел… Горячим паром Феде сильно обожгло кисть руки и пальчики. Он долго плакал. Ребята приносили в тарелке с улицы снег и охлаждали обожженную ручку Феди. Целую неделю потом он носил ручонку на перевязи, зажила она только тогда, когда прорвавшийся пузырь стали мазать стрептомициновой эмульсией, которую выписал нам врач. Так неудачно кончилось желание Феди помочь своей мамочке. А делать для нас что-то приятное ему часто хотелось.

Раз вечером мы с отцом сидели наверху, в его кабинете, обдумывали, что приготовить на ужин. Захотелось блинов. Прошло с полчаса, мы все еще продолжали мирно беседовать. Вдруг входит Федюшка, несет нам на тарелочке стопочку чудесных блинчиков. Мы вытаращили глаза, ведь дома никого из старших не было:

– Где ты взял блины?

– Сам испек. Я видел, как мама месит и жарит, вот сам и испек. А малышу было всего пять лет. Однажды мы ели сладкие мясные котлеты, и все с недоумением переглядывались.

– Это я фарш подсахарил, чтобы вкуснее было, – сказал Федюша.
Я чувствовала его безграничную любовь, когда он бывал со мною в храме. Я стояла на клиросе, вокруг меня пел левый хор. Держать ребенка на руках было тяжело, я опиралась рукой на широкий обитый бархатом валик деревянной загородочки. Сидя на этих перилах, Федя засыпал, прижавшись ко мне. А на стене над Федей красовался во весь рост написанный его Ангел – святой великомученик Феодор Стратилат. Федюша в возрасте двух-трех лет мог спать на службе под пение хора, просыпался, целуя меня, улыбающийся, довольный.

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир — это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность нести слово о Христе, о православии, о смысле и жизни, о семье и обществе.

Похожие статьи
Тайный вред: как усыновленные в России ищут свое прошлое

Закон защищает тайну усыновления, но возводит в приемной семье стену недоверия

Священник Александр Лемешко: В горах нельзя сесть на маршрутку и поехать домой

И ты, как муравьишка, карабкаешься по горе, созданной Господом

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: