Как француз переехал под Иваново и нашел смысл жизни: история Жана-Мишеля Коснюо

|
Директор парижского рекламного агентства Жан-Мишель Коснюо приехал в Москву в 90-е и стал хозяином ночных клубов. А потом он принял православие и живёт между Москвой и деревней под Иваново. Жан-Мишель критически смотрит на современный западный мир и верит в перспективы России. Об этом он рассказал корреспонденту «Правмира».
Как француз переехал под Иваново и нашел смысл жизни: история Жана-Мишеля Коснюо

О приезде в Россию

Это был девяносто шестой год. Моя жена погибла при аварии самолёта, который летел из Парижа в Нью-Йорк. Это было ужасно. И я решил изменить свою жизнь.

Во Франции у меня были богатые родители, хорошая работа регионального директора одного из больших рекламных агентств в Париже. Я приехал в Москву, где меня никто не знал, и начал всё сначала.

Я хотел начать новую жизнь. Я открыл маленький бар, и решил, что лучше буду жить в Москве, чем в Париже.

Нет, было не страшно. Был, конечно, огромный бардак. Но вокруг била такая энергия, которая мне очень нравилась. Двадцать лет назад, по сравнению с нынешним, это была просто другая планета.

Россия эволюционирует очень быстро. А поскольку в своё время я изучал политологию в Сорбонне, мне было очень интересно смотреть на всё, всё понимать. Это было как кино: Россия развивалась на моих глазах.

 

О духовных поисках

Жизнь – это эксперимент. В любом случае, приезд сюда – это был ещё один маленький эксперимент внутри жизни. Что было важно – я сразу ощутил себя здесь, как дома.

Я не стопроцентный француз. Мой отец родом из французской Бретани, из семьи иезуитов, у нас в семье даже был один священник. Моя мать – еврейка из Варшавы, коммунистка, со всеми вытекающими последствиями.

Со мной в детстве почти не говорили о религии. Я никогда не был в синагоге, хотя мать – еврейка. Католический храм я помню – я бывал там, когда ездил на каникулы к бабушке с дедушкой. Но тогда я там, конечно, ничего не понял. Моя мать была коммунисткой, мой отец после десяти лет учёбы у иезуитов вообще не касался этих тем.

Хотя, наверное, в чём-то я похож на отца. Его семья хотела, чтобы он принял сан. Он десять лет учился, а потом всё-таки ушёл – ему не понравилось. Когда молодого человека заставляют учить латынь, греческий, английский, немецкий – это сложно. Сначала он встретил мою маму, а в конце жизни был буддистом в Лаосе.

Я был открыт к этим вопросам, сам что-то читал – сначала про буддизм и медитацию, потом – Библию, философов – Льва Шестова и православных и десять лет назад решил принять православие.

О России, законах и правилах

Меня в детстве воспитывали очень строго. Я много читал, телевизор был запрещён. Наверное, так нужно. Потому что когда я оказался здесь в Москве, жизнь была вообще без границ, и нужно было самому выстраивать свою дисциплину и решать, как здесь жить.

Мои внутренние правила – наверное, это было всё, чему когда-то учили – родители и дальше. Хотя я и понимал, что половина из этого неправильна. И я сразу решил, что здесь – другая страна, и я должен в ней адаптироваться. И я просто слушал.

У меня двадцать лет вообще не было конфликтов с русскими партнёрами, хотя несколько раз было страшно. Но я всегда знал, что надо просто слушать, понимать и знать, что мы никогда до конца не правы. Другая страна, другие законы, другие границы.

Конечно, 96-ой год – это были ещё времена Ельцина… И то, что я застал в России, – это было не беззаконие, а просто народ, который в первый раз увидел другой стиль жизни. И они хотели всё попробовать, и всё было так – экстра…

А потом всё поменялось. Пришёл Путин, и появились законы. У меня много друзей, которые десять лет вели себя, как безумные. А потом задумались о религии, о православии. Они задумались о корнях.

Эти безумные времена прошли и начались другие. Конечно, здесь не так много законов, как на Западе, но это лучше, чем когда слишком много законов во всём. Во всяком случае, русские люди – гибкие – в отношениях с Богом, с законом, с государством. У каждого человека эти отношения свои – я не считаю, что это плохо.

Я всегда считал, что философия, культура и религия – это более важная вещь, чем деньги. Для меня всегда было так.

А в России я просто решил, что эта страна не моя, здесь ничего для меня нет, и я просто помогаю друзьям вести бизнес – открывать бары, рестораны. Для меня это был эксперимент, потому что в Париже я такими вещами не занимался.

О жизни в России

В Париже я был начальником рекламного агентства. И мы работали для табачной компании. И когда был принят закон о запрете на открытую рекламу сигарет, мы открыли сеть баров одной торговой марки. Потом ещё один такой бар я открыл в Мадриде, а потом полетел открывать в Москву (он одно время был очень популярен) – и назад уже не вернулся.

Потом один за другим я открыл в Москве шестнадцать баров – не все для себя. Некоторые – как дизайнер, другие… я не архитектор, но могу, например, рисовать планы. Вообще, насколько я помню, первые пять-десять лет жизни в России – это была одна сплошная тусовка.

А потом я встретил женщину, с которой мы были вместе восемь лет. Она была из мусульманской семьи, но эти мусульмане были как русские – ни молитвы, ничего… И мы вместе с ней занимались медитациями.

Я тогда уже зарабатывал большие деньги, и мы стали искать, как передать их тем, у кого их нет, и решили устраивать обеды для пенсионеров. Основали благотворительный фонд, переговорили с несколькими батюшками. Те спросили, православные ли мы.

И мы обсуждали это с моей подругой. А потом во время медитаций стали читать «Добротолюбие» – Григория Паламу и всё остальное. Потом пробовали медитировать через Иисусову молитву. А потом решили креститься.

Она крестилась на месяц раньше. А потом я встретил очень классного батюшку. Мы с ним поговорили о том, кто я, откуда и как я вижу жизнь – и он меня крестил. Я не могу сказать, что я хожу в церковь каждый день, но я чувствую внутри эту соборность.

Мы начали заниматься благотворительностью и передавали каждый месяц пять-шесть тонн еды для пенсионеров. Пенсионеров было очень жалко – они были православные, старые, многие прошли через войну, потеряли родственников.

Потом прошло несколько лет – пенсионеры начали получать пенсии. А мы – задумались, что бы ещё сделать. Смотрели детские дома в Москве; там бывают сюрпризы, но, в общем, всё благополучно: они получают много денег, у них есть удобства, они могут многое дать детям – в общем, всё нормально.

А потом моя подруга решила, что она хочет жить возле монастыря. Не внутри – но рядом. Конечно, было жалко, но я не удерживал эти отношения, а просто построил дом, где мы живём сейчас как брат и сестра.

Мы помогаем людям вокруг. Это в маленькой деревне между Суздалем и Иваново. Построили большой дом, купили коз – там как ферма. Там совсем другая жизнь, чем в Москве.

Здесь я сижу ночь и курю. Там я могу спать в маленькой кровати в доме без воды, просто гулять в лесу – это очень приятно. Там для меня – это настоящая жизнь. Я больше бываю в храме, а она там поёт.

Я не скажу, что я по-настоящему уверовал и читаю Библию каждый день, но я чувствую что-то внутри, какую-то атмосферу – это самое главное.

Когда батюшка меня крестил, он сказал: не надо читать, не надо ничего, православие должно быть из сердца.

О религии

Я думаю, есть один Бог и разные пути к нему. Для меня сейчас православие – это самый тёплый и душевный путь.

Но я не думаю, что быть православным христианином – это значит читать Библию каждый день. Для меня это как сказал блаженный Августин: «Быть христианином – значит, делать то хорошее, что ты можешь сделать, и не делать то плохое, что ты хочешь». И для меня это всё.

А то, сколько ты молишься – три раза или пять раз – это не самое главное. Ритуальная сторона совсем разная, но это неважно.

Вначале я ещё увлекался буддизмом. И буддизм, медитации помогали мне понять мир, понять себя. Но медитация без веры – это пусто.

Потом, когда я начал читать Паламу, труды по исихазму, то из буддизма пришёл к православию. Но это я сам так подумал, батюшка мне ничего не советовал. Он просто сказал: «Теперь ты наш брат – и это самое главное».

cc68301c0c504027b2e8779a213057ec

Но службы каждый день – для меня это, конечно, слишком много, всё хорошо в меру. А вот раз в неделю, в воскресение… Там недалеко есть мужской монастырь, вот ходить туда на службу раз в неделю – это в самый раз.

Я думаю, может быть, когда я буду старым, то смогу жить там, помогать на ферме, преподавать английский в детском доме… Но пока я не готов.

Сейчас жизнь – это уже, конечно, не эксперимент. Я не хочу больше заниматься клубами, ресторанами. Я всегда много читал, сейчас вот пишу первую книгу. А вообще – не знаю, чем бы я хотел сейчас заниматься.

Что точно знаю – сейчас бы я хотел больше времени проводить в монастыре. Может быть, буду ездить туда каждые два-три месяца, жить там по месяцу-два.

Об отношениях между людьми в России и Европе

Мне почти шестьдесят, можно считать, что я – пенсионер. Посмотреть мир – это хорошо, но жить в Европе – это нет. Кстати, я думаю, большинство русских не умеют жить за границей.

Я жил в Нью-Йорке, в Мадриде, в Париже… Москва – это странный город, здесь есть свобода. Конечно, если я захочу заняться политикой, уйти в оппозицию к правительству – это одно, но я не буду этого делать.

Сейчас, например, в Париже все говорят про политику, и какой от этого толк? Государство – почти банкрот.

С одной стороны, это очень интересно, поездить по миру, посмотреть, как живут люди. У меня, например, есть маленький домик в Марракеш. Очень интересно смотреть, как живут тамошние мусульмане, они спокойные и открытые люди. Они совсем не похожи на тех мусульман, которые сейчас в Париже. Можно жить там – но это не моя культура.

А здесь я дома, мой дедушка был из Одессы, – может быть, это чувствуется. Хотя в Одессе я никогда не был. Был в Киеве, в Крыму. Может быть, когда-нибудь я захочу построить там дом. Там мне очень нравятся люди и там очень красиво; посмотрим, сейчас я ничего не решил, для меня все варианты открыты.

В любом случае, это не мы выбираем, это жизнь предоставляет нам возможности. И нужно быть очень открытым, и чувствовать их. Может быть, если бы я не встретил вторую жену, ничего бы вообще не было. Сейчас я знаю только, чего точно не хочу. Я не хочу жить, как там.

Когда меня спрашивают, в чём разница между французами и русскими, я отвечаю: «Очень просто. У русских есть душа». Они могут быть очень жёсткие, очень страшные, но если они откроют тебе своё сердце, это будет насовсем.

У меня есть несколько русских друзей, которым, если у меня проблемы, я могу позвонить, и они всегда скажут: «Что я могу для тебя сделать?» И всё, без вопросов. Французы скажут: «Ой, не сейчас, не знаю», – а здесь нет. Это самое главное.

О локальных решениях и перспективах России

Город, архитектуру – всё это можно поменять, но самое главное – это отношения между людьми. Вот поэтому я живу здесь – тут хорошо. И ещё хорошо, когда я живу в монастыре.

Там всё так просто: никто не будет тебя судить или обвинять, никто от тебя ничего не ждёт. Просто «пойдём на рыбалку» или «пойдём за грибами» или «надо забрать козу» – вот и всё, жизнь простая.

Как говорит моя подруга: «Ну, что, было бы у меня ещё одно платье или машина, украшение, зачем?» И вот она хочет жить там, больше нигде не хочет. И ещё чему я учусь там – быть довольным тем, что у меня чего-то нет. Это тоже очень важно.

Потому что в жизни мы всегда можем кричать, что у нас чего-то нет. И всегда есть кто-то выше, красивее, богаче нас – на это не нужно смотреть.

У меня есть несколько очень богатых друзей, я вижу, как они живут. Они очень много пьют, и никто из них не счастлив. И, когда я уезжал в монастырь, у них была достаточно жёсткая жизнь. А счастлив всё равно никто не был.

Думаю, большой шанс России в том, что она вошла в историю на тысячу лет позже Европы. Западная цивилизация уже переживает декаданс, а у русских есть ещё тысяча лет. Цивилизации умирают – посмотрите на Америку, на западную цивилизацию, а у России ещё есть перспектива.

Когда я жил в Нью-Йорке, это было даже хуже, чем в Париже. И сейчас почти все народы такие: они хотят деньги, они смотрят телевизор, почти не читают.

В России сейчас тоже меньше читают, это правда, но иногда я еду в метро и вижу людей, которые читают настоящие книги. В Париже такого нет. А здесь есть содержание. Поэтому в следующие пятьдесят лет в России будет лучше, чем везде. Ну, а потом…посмотрим.

Фото: Афиша.ру

Я жил в Париже и могу сказать: там можно провести неделю как турист, но жить там невозможно. Потому что всё пусто: вокруг красиво, все хорошо одеваются, но это – не настоящая жизнь.

Когда я разговариваю со старыми друзьями во Франции, они все недовольны, все жалуются, что у них плохо: большие налоги, слишком много криминала – но они ничего не делают.

Здесь, когда я разговариваю с русскими друзьями, никто не говорит бесконечно: «Ой, как у нас плохо, бла-бла-бла». Потому что они знают: если есть проблемы – это их проблемы. А во Франции все ждут, что что-то сделает государство, сами никогда ничего делать не будут. Тут свобода.

Да, у меня есть друзья, которые живут так: ушёл в запой – вышел – заработал большие деньги, и дальше всё сначала. Да, я знаю таких людей, но зарабатывать деньги они умеют. Во Франции сейчас вообще мало кто что делает. А здесь есть перспектива.

Конечно, Москва – это не Россия, и я не был везде. Но у меня есть друзья в Сибири, есть французские друзья, которые живут в Самаре, я открывал бар в Ростове-на-Дону. Есть регионы, где динамика сейчас даже больше, чем в Москве.

Я вижу деревню возле монастыря, где мы живём. Десять лет назад всё там было вообще заброшено и все крыши кривые. Сейчас, когда мы начали помогать, они все вышли, посмотрели вокруг – и сами всё покрасили и крыши поправили.

Я думаю, нигде нет глобального решения. Просто каждый человек должен помогать своему маленькому кругу – и тогда всё будет нормально. Есть локальные решения, и есть глобальные. Сейчас эта маленькая деревня, где у нас дом, – совсем другая, чем десять лет назад. Есть динамика.

Да, я её чувствую не везде, она бывает даже негативной. Да, помогать тоже можно по-разному. Когда я был молодым студентом, мне очень нравился Че Гевара. И я помню его фразу: «Недостаточно дать народу рыбу – надо научить людей её ловить».

И это очень похоже на то, что происходит сейчас в монастыре. Когда мы перестроили маленький храм – жители вокруг сами начали приводить всё в порядок. То же самое в Иваново: я вижу, как было десять лет назад, и как стало. Люди начали работать – кто на ферме, кто где-то ещё.

Да, появилось новое поколение людей: они работают, пару раз в год выезжают куда-то за границу, но при этом остаются русскими. Они знают, что есть русская культура, могут поговорить об Ахматовой, Цветаевой и любят Россию. У любой нации такая любовь – основная идея.

Потому что во Франции сейчас, кого ни спроси, никто не любит Францию. Поэтому ничего не работает. У меня среди друзей есть узбеки, таджики. Может быть, они мусульмане, но они любят Россию.

Я не люблю слово «патриот» – оно очень жёсткое, но думаю, что любить страну – это важно. Конечно, есть некоторое количество людей, которые любят только большие деньги, но большинство людей здесь всё-таки остаётся русскими.

Фото: Иван Джабир

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Почему человек верит в Бога?

Инициатива веры всегда исходит только от человека. Первый и самый важный шаг человек совершает сам

Долгий путь к Православию

Как академик Борис Викторович Раушенбах, реформат по крещению, стал чадом Православной Церкви