Протоиерей Константин Островский – программист, благочиннный, отец епископа

Настоятель Успенского храма города Красногорска Московской области протоиерей Константин Островский рассказал Правмиру о своей жизни, приходе к Богу, семье и священническом служении.

Протоиерей Константин Островский родился в 1951 году в Москве. В 1974 году окончил Московский институт электронного машиностроения. Работал программистом. В 1978 году принял крещение. Работал алтарником в храме Рождества Иоанна Предтечи на Пресне. Рукоположен в 1987 году. Два с половиной года служил на Дальнем Востоке. С 1990 года настоятель Успенского храма в Красногорске. Благочинный церквей Красногорского округа. Председатель епархиального отдела по реставрации и строительству. Женат, имеет четверых сыновей. Один из них епископ, двое — священники, служат в Красногорском благочинии.

— Отец Константин, вы росли в неверующей семье?

— Да, в обычной советской семье, к тому же неполной — отец ушел, когда мне 10 лет было, воспитывали меня мама и бабушка. О Боге все мои сведения ограничивались произведениями Маяковского, где страшные попы. Потом уже все мы крестились и воцерковились, причем мама крестилась раньше меня, но воцерковилась позже, а бабушка и крестилась позже. Тогда же мы, как и большинство советских людей, ничего не знали о Боге и никогда дома на эту тему не говорили.

Учителя нас уважали

Мама и бабушка были люди простые — бабушка медстатистиком работала, мама то инженером где-нибудь, то в ПТУ преподавала, — но занимались моим воспитанием и образованием. Поэтому в 9 классе я оказался в знаменитой уже в то время Второй математической школе.

Мама прочитала о ней в «Известиях» и уговорила меня попытаться туда поступить. Я со скрипом, но поступил, со скрипом же закончил ее (в 1967 году) и ни разу об этом не пожалел — действительно замечательная была школа, у меня о ней самые теплые воспоминания.

— От знакомых, учившихся во Второй школе в те же шестидесятые годы, я слышал, что она отличалась свободомыслием, была по духу несоветской. Вам тоже так казалось?

— Как вы понимаете, явно антисоветской она быть не могла — ее бы сразу закрыли. (Впрочем, в 1971 году ее все-таки разогнали: уволили директора и почти всех ведущих педагогов.) Более того, долгое время вторая школа держалась за счет того, что ее основатель и директор, Владимир Федорович Овчинников, был членом горкома КПСС, большинство учителей также были членами партии, но многие при этом антисоветски настроенными, и, хотя они открыто не ругали советскую власть, их настроение передавалось ученикам.

Я как мальчик из простой семьи этого как раз не понимал, но интуитивно чувствовал, что атмосфера в школе особенная, благородная. Помню, на уроке химии я сидел, о чем-то своем думал, а заодно рвал линолеум на столе, учительнице это, естественно, не понравилось, она отправила меня к директору. Я ждал разноса, а он просто сказал мне, чтобы я починил стол. Меня это потрясло.

Другая потрясающая история… Классная руководительница, Наталья Васильевна, вызвала маму в школу, потому что я вопиюще много прогуливал, при этом у меня хватило наглости попросить ее не говорить маме, что я прогуливаю. И она не сказала. Если смотреть на дело формально, она поступила неправильно — ведь именно из-за моих систематических прогулов она и вызывала маму! Но ее «неправильный» поступок стал для меня уроком благородства на всю жизнь!

Отношение учителей к ученикам, пожалуй, главное, что отличало вторую математическую школу. Учителя нас уважали, даже когда наши поступки не заслуживали уважения. Естественно, они не называли черное белым и не говорили, что мы поступаем правильно, но видели в каждом ребенке личность, верили, что ему можно все объяснить по-человечески, без криков и угроз. И такое отношение вместе с блестящим преподаванием приносило плоды. Учились все хорошо, многие поступали на мехмат МГУ, в МИФИ и физтех, ну, а такие середнячки, как я, с легкостью поступали в хорошие технические вузы.

— А в университет даже не пробовали?

— Пробовал, но сначала поступил в медицинский. Школу я закончил в 16 лет, потому что после первого класса родители перевели меня сразу в третий. Ну, а в 16 лет мало кто готов сделать осознанный выбор. Думал о физкультурном, поскольку занимался классической борьбой (так тогда греко-римскую называли) и один раз даже стал чемпионом Москвы среди юношей, но решил, что физкультурный — это несолидно, и поступил в медицинский. За первые полгода прошли анатомию, гистологию, эмбриологию, но я почему-то воспринимал все это как введение и ждал, когда же начнем науки изучать!

Сдал экзамены за первый семестр и заскучал по математике, да и по друзьям. Бросил медицинский — это решение многим казалось неразумным, но изначально не стоило мне туда поступать по таким мотивам: без призвания, просто вместо физкультурного. В принципе я считаю, что нормально, когда молодой человек ищет себя, оставляет один институт, чтобы поступить в другой. Стал усердно готовиться и хорошо подготовился, но на мехмате требования все-таки повышенные были — теоретически мог поступить, но не поступил. А в МИЭМ поступил и закончил его.

— Чем, кроме учебы, жили вы в студенческие годы?

— Дружбой. У нас была хорошая компания. Озоровали, конечно, но не хулиганили. Весело выпивали, играли в карты, при этом много разговаривали на серьезные темы. Курсу к четвертому пьянствовать нам надоело. Не то чтобы совсем прекратили, но пьянство перестало быть стержнем нашего общения, между весельем старались хорошо учиться.

Между оккультизмом и Крещением

В нашу компанию входили и друзья-подруги моей двоюродной сестры. Она журналист, тогда работала в «Московском комсомольце» (последние годы до выхода на пенсию была главным редактором Удмуртского радио). Мы все вместе дружили и после института продолжали общаться, и многие из нас были в духовных поисках. Некоторые, правда, быстро предпочли всему оккультизм.

Я сначала увлекся морализмом Толстого и Швейцера, но стало скучно, и тоже двинулся в восточную мистику, она мне понравилась, но, к счастью, ненадолго, и глубоко я в нее не вошел. Позднее я понял, как Бог меня хранил и не вел даже, а нес на руках через великие опасности.

Как-то были мы в Питере у знакомых, лежим рядом на полу с одним оккультистом, которого я очень уважал и даже почитал за суфийского шейха. А друзья тогда почему-то крестились, и я с ним посоветовался, не креститься ли и мне. Он стал меня отговаривать, я со всем согласился и… твердо решил креститься. И действительно крестился.

Через некоторое время общался с другим оккультистом, который мне тоже очень нравился, но в ученики меня не брал, говорил, что я буду священником. Купаясь в море, я потерял крестик, и он предложил мне: «Давай, я тебе крестик вырежу». Но я твердо отказался, сказал, что куплю в церкви. Купил, вскоре после этого крестилась жена, сына крестили (тогда он один у нас был), и вскоре я пошел в Церковь работать.

Хотел сторожем, но нигде не брали, а взяли алтарником в храм Рождества Иоанна Предтечи на Пресне. Алтарничал в паре с Валерием Мишиным, который до сих пор служит в том храме, но уже священником. Такое у меня было воцерковление.

После этого отношения с друзьями как-то сошли на нет. Один из друзей — Сергей Жигалкин — стал довольно известным ницшеанцем, даже что-то из Ницще сам перевел. Еще двое — Николай Михайлович и Галина Васильевна Новиковы — нашли меня через много лет, когда уже сами воцерковились, и даже помогали мне делать мои первые книжки.

Они профессионалы: Николай Михайлович — художник-полиграфист, в разное время был главным художником в «Огоньке» и «Литературке», Галина Васильевна много лет проработала журналистом. Так что первые книги я издавал при их непосредственном участии. Потом уже Николай Михайлович с помощью Галины Васильевны стал издавать свои книги — известная серия «Молитва Иисусова: Опыт двух тысячелетий».

Обошлось без катехизации

— То есть крестились вы не вполне осознанно и воцерковляться стали не сразу после крещения?

— От друзей-оккультистов я услышал, что Христос рассеял астрал в атмосфере и тем, кто ищет духовную жизнь, помогает. Поэтому захотел креститься. Не совсем без катехизации крестился, потому что в нашей компании бывал Валерий Мишин, в то время уже православный христианин и алтарник. Мы с ним познакомились, побеседовали, он ответил на некоторые мои вопросы, дал первичные наставления и привел креститься. После крещения я даже причастился. Но, конечно, тогда я еще мало что понимал, а воцерковился, уже будучи алтарником.

Я и сейчас скептически отношусь к твердой установке на большую катехизацию. Многие мои ровесники, как и я, сначала без всякой катехизации пришли в Церковь, а уже потом воцерковлялись. Если бы от меня потребовали сходить предварительно на десять лекций, а лекции были бы прочитаны скучно, что вполне вероятно, я просто мог уйти, решив, что в Церкви все скучно.

Поэтому хорошо, что в моем случае обошлось без катехизации. То есть катехизация была, но уже в процессе церковной жизни. Алтарничал, общался с людьми, причащался, отец Георгий Бреев стал моим духовником, и постепенно все встало на свои места.

— Несмотря на то, что у человека с высшим образованием тогда, в конце семидесятых, не было никаких шансов на священство, вы решились уйти работать в Церковь?

— Я к работе по специальности относился только как к необходимости. Первые три года по распределению работал — тут никуда не денешься. Потом были поиски живой работы, хотелось работать с людьми, и я пошел в ПТУ. Проработал там два месяца — со своим вольным стилем общения совсем не вписывался в преподавательскую среду и не имел никакого желания подстраиваться. Ушел безо всякого конфликта, просто почувствовал, что я там чужак, а тут один из одноклассников предложил работу, на которую к тому же можно было не ходить.

Меня это устраивало — я занимался своими делами, и вдруг через год сказали, что теперь надо ходить на работу. Для меня это был шок, и я решил, что пойду в церковь — слышал, что можно сторожем устроиться. Меня не взяли, и тогда я попробовал пойти в певчие, да еще не куда-нибудь, а в Елоховский собор. Я до сих пор петь не умею, но сейчас хотя бы знаю, что не умею, а тогда не знал и один раз попел там в левом хоре.

Очень мне все понравилось, на службе певчие конфетами угощали, бутербродами, но регент сказал: «Вы же совсем не умеете петь». В Елоховский собор не взяли, а тут как раз на Пресне алтарник поступил в семинарию, место освободилось, и Валера Мишин мне предложил. Взяли. Как сейчас помню, пришел я в воскресенье накануне Успения, вижу, отец Георгий потребляет Святые Дары.

Но это я сейчас понимаю, что он Дары потреблял, а тогда подумал: «Из какой красивой посуды батюшки завтракают!». Представляете, каков был уровень моей церковности? Но уже на следующий день я уверенно стоял со свечой возле Плащаницы и даже кому-то замечание сделал. На свое место попал, впервые к работе стал серьезно относиться.

Мы не обязаны дружить

— Удавалось ли прокормить семью?

— Я как-то об этом мало думал по тогдашнему легкомыслию. На последней инженерной должности получал после всех вычетов 135 рублей. На скромную жизнь хватало. А в храме мне пообещали 73 рубля. У нас было двести рублей в запас отложено, и я решил, что добавим, и на первое время нам хватит. Наивно, конечно.

Но на деле все оказалось совсем не так, как думалось. С самого начала стали то прихожане что-нибудь давать, то батюшки. Отец Георгий относился к нам по-отцовски во всех отношениях, каждый год снимал нам дачу, чтобы дети летом были на воздухе.

Конечно, если бы жена меня не поддерживала, мы бы так не смогли прожить. Одно время она пыталась скопить денег на черный день, но поняла, что это невозможно. Иногда совсем деньги кончались, однажды даже молитвослов продал. Правда, это случилось накануне именин, на которые народ Божий щедро помог нам, и я купил новый молитвослов. Настоящей нужды мы не испытывали. Одежду давали люди, продукты, деньгами помогали — мы не отказывались. В Церкви в этом смысле было человечней, чем в миру.

— Люди, воцерковлявшиеся примерно в одно время с вами в том же храме на Пресне, рассказывали, что тогда не было и не могло быть церковной общины.

— Я вообще противник современной теории общинности. Какая должна быть община? Тогда был отец Георгий, духовный отец мой и многих прихожан — моих ровесников, постарше, помоложе. С Борей Ничипоровым (будущим отцом Борисом, ныне покойным) мы дружили, с Андреем Борисовичем Зубовым, тогда еще молодым кандидатом наук, тоже были в добрых приятельских отношениях. Очень любил я везде ходить с отцом Георгием, он меня часто брал с собой на требы, а заодно я ближе знакомился с прихожанами. Сложился круг людей, общавшихся между собой.

А приходская община в том виде, о котором сегодня все говорят, возможна либо в деревне, где мало прихожан, где на Пасху максимум 50 человек приходит, либо за границей, где тоже немного православных. Еще в центре Москвы — там храмов много, а жителей мало. Но о какой общине в обычной городской ситуации может идти речь? У меня не самый большой приход, но даже если не брать тех, кто ходит раз в месяц и реже, постоянных прихожан сотни! Не можем мы между собой все дружить, да и не нужно это.

Выделить из них какую-то группу людей, личных друзей, которые меня почитают, для которых я батюшка в специфическом смысле? Это младостарчество называется, все мы по своей немощи отчасти им пропитаны, но с ним, как с любой страстью, надо бороться, а не развивать. Мне больше нравится слово «приход» — люди приходят в храм, где их объединяет Чаша Господня, из которой мы все причащаемся. Люди при этом могут быть совершенно разными и по убеждениям, и по образованию, и по социальному статусу.

Среди прихожан есть и большие начальники, и ученые, и рабочие, и уборщицы. Как мы можем объединиться в одну общину? Нас Чаша объединяет, и всегда так было. Но почему все обязаны дружить?

Забота духовника — научить людей относиться друг к другу по-христиански. Недавно мне один молодой священник рассказал, что на московском приходе, где он вырос, если кто-то из прихожан заболевает, звонит настоятелю, а тот оповещает всех и просит по возможности помочь болящему. Это неплохо, но лучше было бы, если бы без всякого звонка батюшке рядом нашелся собрат, готовый помочь. У нас на приходе, кстати, так обычно и происходит — люди друг друга знают и в случае необходимости помогают друг другу.

Вот когда братской взаимопомощи не хватает, обращаются ко мне, я решаю вопрос. Иногда деньги нужно собрать, иногда нанять помощника. Например, есть семья прихожан, у которых дочка инвалид. Родители до недавнего времени были на ногах, а теперь все трое инвалиды, никто не ходит. Конечно, этой семье нужна большая помощь, и не только финансовая. Когда я узнал, благословил прихожан самих организоваться и помогать. Посещают их по очереди, ухаживают, приносят все необходимое. Естественно, если будет не хватать помощи, что-то купим на приходские деньги, но лучше, когда люди сами помогают. Для них самих лучше.

Общаются прихожане между собой, дружат, вот пусть и дружат, но по собственному желанию, по интересам. Понятно, что вне храма у ученых одни интересы, у простых людей другие. Еще до священства мне очень хотелось, чтобы была община. Я сам большой любитель дружбы, до сих пор считаю многих одноклассников и миэмовцев своими друзьями, хотя очень редко видимся.

Почему разваливаются общины

Когда стал настоятелем в Красногорске, много молодежи собралось в храме, я пришел в некий восторг… Сейчас со стыдом вспоминаю о том своем восторге. По милости Божьей не развалился приход, а у одного очень уважаемого мной священника в свое время все рухнуло, все его бросили. Потом новые люди пришли, сейчас у него другая община.

У нас до этого не дошло, все как-то само собой подкисло, а потом выправилось. Кто-то на меня обиделся, но ничего страшного не случилось. Община сохранилась, просто изменилась. Я этого не скрывал — говорил и говорю, что основание общины в служении, а не во взаимоотношениях. Я поставлен служить, кто-то несет свое служение вместе со мной (я имею в виду отнюдь не только духовенство) — вот что такое приходская община.

Служение может быть не таким ярким… Например, что особенного делает водитель или водопроводчик? Но оба могут себя чувствовать членами общины. А взаимоотношения какие сложатся, такие и сложатся — не это главное. Главное дело прихода — обеспечить богослужение.

Это не значит, что я против какой-то приходской работы. Но приходская общественная деятельность должна быть не плодом наших измышлений, а плодом нашего литургического единства и пастырского окормления прихожан. Тогда, если у людей есть желание и идеи, пусть работают, мое дело — не мешать, помогать, поддерживать.

Пришли в храм детские музыкальные педагоги — создалась Детская церковная музыкальная школа. Появился молодой батюшка, хорошо ладящий с молодежью — закипела эта деятельность. А вот благотворительная деятельность в больнице развилась (были у нас две медсестры по уходу), а потом развалилась — одна в монастырь ушла, другая институт закончила. Что поделаешь?

— Почему развалилась община у вашего знакомого?

— Потому что в основу было положено не духовное, а душевное. Но чужие дела обсуждать не будем, тем более что и сведения мои по слухам — я же не был членом той общины.

У нас общность несколько лет назад рассыпалась, потому что изначально была замешана на дружбе, а не на службе. А дружеские отношения — в духовной жизни непрочный фундамент. У меня страсти, у прихожан тоже. Один из лидеров общины сорвался и стал колоться, как в юности. Потом еще один запил, оказался алкоголиком. В нашу идиллию вошла грозная струя, от которой в жизни никуда не деться. К счастью, это единичные случаи. Община изменилась без скандалов, сама жизнь подвела нас к изменениям.

Какая духовность в Кощее Бессмертном?

Кроме того, многие юноши и девушки переженились между собой. А у семейного человека забот по дому прибавляется, и это нормально. Ненормально, когда человек из семьи бежит в приход. Для семейного христианина семья и есть место его служения, даже если там непросто, муж или жена в храм не ходит, в Бога не верит. Тем более надо трудиться, налаживать отношения, а не сбегать от «неверных» к «своим».

— В вашей семье, как я понимаю, разногласий из-за веры не возникало?

— Не все гладко шло. Первый раз жена обратилась к отцу Георгию с жалобой на меня — с этого и началось их общение. И было за что на меня жаловаться. Я по натуре давитель. И маме от меня в свое время досталось, и сыновьям — это уже став взрослыми, они с юмором вспоминают о моем воспитании, в котором ошибок и перегибов хватало.

Мама, как я вам говорил, крестилась раньше меня. Я в Бога уже верил, но по-философски, и когда увидел у мамы в шкафу молитвенник, решил бороться с «мракобесием». Это первая серия. Потом сам крестился, быстро стал воцерковляться и «понял», что разговаривать можно только на духовные темы, а все другие темы из разговоров надо исключить.

Много лет с тех пор прошло, подробностей не помню. У мамы хватило такта не поссориться со мной, но после моего давления она перестала ходить в храм и не ходила довольно долго. Потом все-таки вернулась в Церковь, тоже стала духовной дочерью отца Георгия и остается ей, просто видятся они редко.

Ну, а раз говорить можно только о духовном, то и сказки, решил я, читать детям не нужно. Какая духовность в Кощее Бессмертном и бабе-яге? Когда отец Георгий узнал, объяснил мне, почему я не прав. Если, сказал он, ребенок как Сергий Радонежский, Серафим Саровский — благодатное, избранное дитя, — его Сам Господь ведет, и не надо вмешиваться и подгонять его под общую мерку. Но обычному ребенку нужна здоровая душевная пища, те же сказки Пушкина. Нужна как подготовка к жизни, иначе эта жизнь его растопчет еще в школе.

Священство не бросишь

Единственная польза от той моей ошибки — я написал жития святых для детей. Мой старший сын Илья, ныне епископ Константин, рано научился читать, и я для него от руки печатными буквами сократил и переписал избранные жития по святителю Димитрию Ростовскому — мне казалось, что перепечатывать на машинке недуховно! До сих пор эта рукописная книжка хранится у меня как раритет! С другими сыновьями уже было проще.

— Трое из четырех ваших сыновей стали священниками. До революции по-другому и быть не могло, но сейчас и в семьях потомственных священников далеко не все сыновья идут по стопам отцов. Вы с самого детства настраивали детей на священство?

— Не надо ставить такой цели — вырастить ребенка священником. Священство — личное призвание. Троих из четырех Бог призвал, они служат. Если призовет четвертого, и он пойдет служить. Конечно, мне как всякому отцу приятно, что дети идут моим путем. Не просто церковным путем — это само собой разумелось. Был бы я архитектором, наверное, радовался бы, если бы и дети стали архитекторами.

С самого начала, как только пришел в Церковь, я полюбил священство, мне очень хотелось самому служить, неважно, где — в кафедральном соборе или в глухой деревне, — лишь бы священнодействовать. Моя мечта не сразу, но сбылась, когда дети еще росли, неудивительно, что им понравилось отцовское служение, но конкретной установки на их будущее у меня никогда не было. Мы с матушкой поддерживали любое их доброе начинание.

Одно время думали отдать старшего в математическую школу при МИСИ — ему хорошо давалась математика, а жили мы недалеко. Паша, нынешний отец Павел, собирался в регенты, мы тоже поддерживали его желание поступить на регентский факультет. Хуже ничего нет, как без призвания становиться священником. Я без призвания в мединститут поступил, но быстро одумался и бросил, а священство же так не бросишь. Поэтому не должны родители подталкивать детей в священники, настраивать их на это.

— А в переходном возрасте не было у ваших сыновей охлаждения к Церкви?

— Насколько могу видеть, охлаждения к Церкви у них не было, а было некое обалдение. Феофан Затворник пишет, что в переходном возрасте подчревные пары ударяют в голову. И у всех молодых людей, кроме тех, которые еще до переходного возраста определились как христиане — сами определились, а не по родительской наводке, — эти пары все сметают.

На примере не только своей семьи (четыре человека — не такая большая выборка, чтобы делать выводы), но и воскресной школы я вижу, что так и есть. Подавляющее большинство ребят в этом самом переходном возрасте заносит, многие совершают какие-то недостойные поступки.

Более-менее гладко — не совсем без искушений и падений, но без больших — это проходит у единиц. Из нашей воскресной школы я могу назвать едва ли десятерых, но не буду, чтобы не смутить никого. Остальные делали штрафные круги. Как в биатлоне — если стреляешь мимо цели, делаешь штрафной круг. Я уже не боюсь, просто знаю, что это, за редкими исключениями, неизбежно.

Конкретно мои сыновья бунтовали скорее не против Церкви, а против моего отцовского давления. Отношения удалось сохранить, потому что в какой-то момент я понял, что они выросли и давить на них неэффективно, и прекратил давление.

— Ваш старший сын принял монашество. Когда он понял, что это его путь?

— Он всегда отличался серьезностью, и младшие братья его за это уважали, но неотмирным ребенком он не был. И пошутить мог, и со сверстниками играл. Христианином он себя осознал еще в раннем детстве, поэтому относительно легко смог пережить искушения переходного возраста. Но такого стремления в монастырь, как у некоторых прирожденных иноков, у него не было.

Да в итоге он и не жил в монастыре ни дня: учился в Московской духовной академии, потом стал проректором Коломенской семинарии и десять лет в ней прожил, сейчас стал ректором. Он долго размышлял, советовался и со мной, и с отцом Георгием Бреевым, а окончательный выбор сделал, по-моему, после беседы с архимандритом Кириллом (Павловым), в то время духовником Лавры.

Книги без начала и конца

— А как вам удалось рукоположиться еще в советское время?

— Я, как только пришел в Церковь, хотел стать священником, но первые года три отец Георгий не благословлял, считая, что я не готов. Потом уже не возражал, но начали мы узнавать и поняли, что не пропустит Москва мою кандидатуру — тогда совет по делам религий курировал эти вещи. Мне бы смириться и не рыпаться, но кротости и смирения не хватало, и стал я проситься в разные епархии.

Везде отказывали, но один из добрых знакомых отца Георгия, священник Валерий Васильев (ныне архиепископ Виленский и Литовский Иннокентий), служил тогда в Хабаровске, был благочинным Хабаровского округа. Хабаровск в те годы входил в Иркутскую епархию, и отец Валерий по просьбе отца Георгия переговорил с архиепископом Иркутским и Читинским Хризостомом. Вскоре владыка Хризостом вызвал меня, переговорили мы с ним, и он сказал, что рукоположит меня.

В то время владыка Хризостом был единственным архиереем, который сначала рукополагал, а потом отправлял документы уполномоченному. Конечно, мне могли все равно не дать регистрацию, но уполномоченный махнул рукой, и я остался в Хабаровске. Семья приехала ко мне, планировали мы там обжиться и осесть, но стали болеть дети, потом матушка, и через полтора года отец Георгий благословил их вернуться в Москву. А я еще год прослужил на Дальнем Востоке.

— Отличалась ли на закате советской власти церковная жизнь в Хабаровске от московской?

— Отличалась, насколько я мог заметить, большим одичанием народа. Церковной литературы вообще не было. До сих пор помню, как владыка Хризостом прилетел в Хабаровск, и когда мы обедали после литургии, он спросил только что рукоположенного диакона: «Вы какие-нибудь духовные книги читали?». — «Читал». — «Какие?». — «Не знаю». — «Почему?», — удивился владыка. «Они были без начала и конца», — объяснил диакон. На Дальнем Востоке в тридцатые годы духовные книги сжигали на кострах. Также большевики позакрывали все храмы, первый храм в Хабаровске открылся во время войны.

Все это не могло не отразиться на церковной жизни. Даже духовенство в основном было из приезжих. В нашем соборе, например, служили, включая пономаря, три москвича, три украинца и только один местный. Но если бы у матушки и детей не начались проблемы со здоровьем (а начались, потому что климат там специфический), возможно, я бы до сих пор служил в Хабаровске.

Инфантильные коллективы и общая жизнь

— Вернувшись, вы сразу были назначены настоятелем Успенского храма в Красногорске?

— Нет, несколько месяцев я был за штатом. Подал документы и ждал решения священноначалия. В Москву приехал в конце 1989 года, а назначение в Красногорск получил весной 1990. С тех пор здесь служу. Все, кроме стен, пришлось сносить и переделывать. В том числе и крышу. Но на третьем этаже сохранилось помещение, где мы и начали служить, а потом открыли воскресную школу. Так что грех роптать — не на голом месте начинать пришлось.

Два года один служил, потом в 1992 году с моей подачи рукоположили отца Сергия Резникова, с которым мы вместе воцерковлялись на Пресне и с тех пор дружим, в 1993 году — отца Владимира Шафоростова, ну и дальше священники появлялись.

— В том числе и два сына служат под вашим началом. Наверное, непросто иметь сыновей в подчинении?

— Поскольку они порядочные священники, трудностей нет. У нас сохраняются родственные отношения, на данный момент очень хорошие, а как клирики настоятелю и благочинному они должны проявлять и проявляют послушание. Я не вижу проблемы. Вот если бы они, находясь в подчинении, да еще в Церкви, плохо себя вели, были бы трудности. Пришлось бы либо своей волей изгонять их, либо терпеть, смущая этим народ — батюшка сына покрывает. Слава Богу, ни отец Павел, ни отец Иоанн меня так не искушают, мне за них не стыдно.

— Уже много лет при вашем приходе организуют детский лагерь.

— Сейчас мы называем это просто семейным отдыхом, потому что к лагерям государство предъявляет большие требования по их организации, причем не всегда разумные. Если все эти требования исполнить, получится комфортабельный лагерь по типу пионерского, а я в детстве несколько раз ездил в пионерлагеря и с тех пор отношусь к такой форме детского отдыха критически.

Проходили официальные мероприятия, иногда интересные, иногда скучные, а все остальное время вожатые жили своей жизнью, дети были предоставлены сами себе. А когда они предоставлены сами себе, получается примерно так же, как в «Повелителе мух» — помните эту книгу? То же самое бывает и во взрослых инфантильных коллективах — армейском, тюремном. Но армия собирает людей для войны — печальная необходимость. А специально собирать детей, чтобы они развращались, нелепо.

Альтернатива этому, разумеется, не тотальный контроль с подслушиванием и подглядыванием, а жизнь в палатках, на природе, где надо самим развести костер, приготовить еду, помыть посуду. Во-первых, дети приучаются к труду, к ответственности, во-вторых, живут в едином коллективе со взрослыми. То есть они достаточно свободны, играют друг с другом, никто их не контролирует, но жизнь у всех там общая.

Ездили мы в Воронежскую область, в Костромскую, пять лет подряд — в Североморск. В Североморске жили не в палатках, а на боевых кораблях, однако смысл сохранялся — единая жизнь взрослых с детьми.

Организация лагеря как семейного отдыха не требует лишних формальностей. Собираются несколько прихожан с детьми, другие прихожане, которые поехать не могут, но хотят отправить детей, пишут доверенность на кого-то из тех, кто едет, что доверяют им своих детей — все законно и без бюрократии. На священника доверенность не пишут, он просто едет как бы отдыхать! Я, правда, последние годы не езжу — мама болеет, не могу ее оставить. Но кто-то из священников обязательно едет.

Обычно на две недели выезжают. По праздникам и воскресеньям богослужение в храме, ежедневная утренняя и вечерняя общая молитва, перед едой тоже, а при этом дети на природе, много играют, но и трудятся — у каждого есть послушание, по ночам у костра дежурят по очереди.

Несколько лет назад я читал статью одного светского педагога (фамилию не помню) о домашнем воспитании в дореволюционной крестьянской семье. Дети там очень рано становились взрослыми, то есть способными к самостоятельной жизни. Уже в пятнадцать лет подросток мог в случае нужды быть хозяином в доме, а девочка и еще раньше — в 12 лет — хозяйкой. Причем тогдашнее хозяйство было очень сложным, требовало многих навыков и знаний.

Конечно, грехи и тогда бывали, но ведь посмотрите — нигде в русской литературе того времени мы не встретим даже упоминания о переходном возрасте у крестьян. Подростки сначала взрослели душевно, а потом созревали физически. А сейчас обычно — наоборот.

В тех семьях все — старики, взрослые, дети — жили одной жизнью, каждый делал, что мог. Да и нельзя было иначе — жизнь была трудная, некомфортная, как сейчас говорят. Можешь пасти гусей — бери прутик и паси, подрос — помогай по силам, стал большим — берись за настоящую тяжелую работу.

Очень важно, что дети видели: родители сильнее их, лучше разбираются во всем. Потому и возникало само собой уважение к родителям, вообще к старшим. И работали, и отдыхали, и ели, и молились — жили вместе. А сейчас вместе только потребляют, но потреблять дети умеют не хуже взрослых.

Рад, что жизнь только одна

— Кто из людей повлиял на вас, кого бы вы могли назвать своим учителем?

— Повлияли и влияют на меня, как и на всех, очень многие люди. Самые близкие: мама и покойная бабушка, супруга и сыновья. Люблю своих старых друзей. Духовные дети, прихожане, братия-священнослужители. Так перечислять — получатся многие десятки, я человек общительный.

В церковном отношении меня воспитал отец Георгий Бреев. Он мой духовный отец, а где-то заменил мне и родного отца.

Благодетели мои — митрополит Хризостом и архиепископ Виленский и Литовский Иннокентий. Зная меня только со слов отца Георгия, владыка Иннокентий (тогда отец Валерий) взял на себя ответственность рекомендовать меня, а владыка Хризостом рукоположил.

Образцом служения Церкви стал для меня митрополит Ювеналий, наш правящий архиерей. В девяностые, поздравляя его, кажется, с шестидесятилетием, нынешний Патриарх Кирилл, тогда еще митрополит, сказал, что главное качество владыки Ювеналия — надежность.

Я не сразу понял, насколько это похвальное слово. А сейчас понимаю: да, наш владыка — настоящий церковный генерал в самом лучшем смысле этого слова. Осмотрительный, трезвый, опытный и, главное, генерал, который искренне хочет победы своей армии. А наша армия — это Церковь Божия, победа — победа Христа в наших сердцах.

Многие люди в разное время сказали мне какие-то важные слова, в чем-то помогли, чему-то научили. Но все в мире происходит по воле Божьей, в том числе и встречи людей друг с другом. Главный наш помощник — Господь Бог, Он всех любит и ведет к спасению. Оглядываясь назад, я вижу очень много случаев в своей жизни, когда мог сильно ошибиться, оступиться, даже пасть. Но Господь сохранил. Пока. Я очень рад, что жизнь только одна, и она уже подходит к концу.

Беседовал Леонид Виноградов, фото Юлии Маковейчук














Лучшие материалы Правмира можно читать на нашем telegram-канале

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир — это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность нести слово о Христе, о православии, о смысле и жизни, о семье и обществе.

Похожие статьи
Клан Фалиных – семья с бесконечным расширением

Девочка со шрамами, мальчик-африканец и другие дети «неудобной» семьи

Директор детдома: Если хочешь усыновить, не жди весны и окончания ремонта

Как стать папой для 500 детей и научить сирот заботиться друг о друге

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: