Как Сергей Резников в 51 год уволился и полностью изменил свою жизнь

О своем детстве, студенчестве, поиске смысла жизни, приходе к Богу, встречах с людьми "Правмиру" рассказал клирик Успенского храма города Красногорска Московской области протоиерей Сергий Резников.

В 51 год он уволился с телевидения, чтобы ничего не отвлекало его от любимой графики. Но свободным художником он был всего четыре года. Друг-священник сказал, что ему нужны помощники, и предложил рукополагаться, духовник поддержал, благословил и дал рекомендацию. Рисование отошло на второй план. 

Встречи в Тотьме связывали меня с дореволюционной Россией

Я родился в 1937 году в Москве. Отец у меня из рабочей семьи, дед был рабочим-изобретателем — придумывал, как добывать из свеклы сахар гидролизом. Но сам отец смолоду ушел в революционную деятельность и после революции стал чуть ли не дипломатическим представителем в Таллине.

Вообще о том периоде его жизни я знаю мало. На моей памяти он работал в отделе писем в «Правде». До конца жизни оставался сторонником советской власти, и в мои студенческие годы мы с ним по этому поводу спорили — я уже тогда читал что-то из запрещенной литературы. Диссидентом не был, но чувствовал какую-то фальшь в том, что происходило в стране, поэтому, когда умер Сталин, не плакал и на его похороны не пошел.

А отец мой умер вскоре после XX съезда КПСС. Так сложилось, что я с детства больше общался с мамой и лучше знаю свои корни по ее линии. Она была на 10 лет моложе отца, 1906 года рождения. Родилась в Архангельской области, в Холмогорах. Ее родители поехали учительствовать в деревню Поляковщина на Северной Двине. Родом они из Тотьмы. Это старинный русский город в Вологодской области, на реке Сухоне, у меня там до сих пор много родственников, я туда езжу почти каждый год.

Пожалуй, в Тотьме и началась моя духовная жизнь. В старом деревянном доме за большим столом собирались родственники и знакомые, интеллигенция этого уездного городка, и эти встречи связывали меня с дореволюционной Россией. Особенно запомнил я одного человека — Бориса Устиновича Попова. Он преподавал в школе, кажется, труд, но также замечательно фотографировал (даже коллекционировал фотоаппараты), любил рисовать. А главной его страстью было библиофильство. Потрясающую библиотеку он собрал.

Благодаря этой библиотеке мы с женой еще в студенческие годы, на каникулах, начали читать духовную литературу, молитвослов тоже впервые увидели там. Когда после революции начались гонения на Церковь, многие храмы раздавали или продавали свои книги, а Борис Устинович их приобретал. К вере я пришел гораздо позже, но истину, пусть не совсем осознанно, искал уже тогда.

Мое детство прошло в саду при Институте марксизма-ленинизма

Но вернусь к маминой семье. Ее дед и прадед были сельскими священниками, отец ее, мой дед, Николай Александрович Суровцев, преподавал Закон Божий. А бабушка моя, Анна Васильевна, из семьи учителей, много общалась со ссыльными и увлеклась революционным движением. Поскольку она была способным педагогом и активным человеком, после революции Крупская забрала ее в Москву — она тогда по всей стране искала хороших педагогов.

Бабушка потом стала заведующей кафедрой дошкольного воспитания в пединституте (МГПИ имени Ленина). Дед, естественно, приехал с ней в Москву, но так и не полюбил столичную жизнь и большую часть времени проводил в Поляковщине. Он остался сельским человеком, только там чувствовал себя на своем месте. Умер дед за три года до моего рождения, в 1934 году, поэтому знаю о нем только по рассказам, но слышал много хорошего. Тихий был человек, скромный, мастер на все руки и никому не отказывал в просьбе что-то починить.

Мама после революции несколько лет прожила в Великом Устюге, а потом вместе с бабушкой переехала в Москву. Окончив школу, поступила в Литинститут. После института, еще до моего рождения, была секретарем комсомольской организации на заводе «Светлана» в Ленинграде. Потом поступила в Институт марксизма-ленинизма в Москве (сейчас это здание принадлежит Пушкинскому музею) и проработала там до пенсии.

В детстве она раз в году, Великим постом, причащалась. «Приходил отец Алфей, — вспоминала она, — у него была широкая ряса, мы любили в ней прятаться. Потом он быстро перечислял нам грехи, мы все так же быстро отвечали ему „грешна, батюшка, грешна“ и причащались». Неудивительно, что от такого формального причастия она легко перешла к комсомольской жизни.

Мама у меня хоть и училась в Литинституте, сама никогда ничего не писала, но во время учебы встречалась со многими поэтами — к ним в институт приезжали Маяковский, Есенин, Брюсов, Багрицкий. Она до конца жизни любила поэзию и передала эту любовь мне. Кроме книг, у нее была папка с переписанными от руки стихами современных поэтов, в том числе Ахматовой, Пастернака, Мандельштама, Слуцкого, Бродского, Липкина, Заболоцкого и т. д.

Во время войны мы жили в эвакуации в Уфе. Ну, а мое послевоенное детство в основном прошло в саду при Институте марксизма-ленинизма, где работала мама. Замечательный сад был, с густыми зарослями, и мы там с ребятами много играли. Так что Институт марксизма-ленинизма у меня до сих пор ассоциируется не с идеологией, а с детскими играми в саду.

Мечта увидеть Францию сбылась через полвека

Особых склонностей к рисованию у меня не было, а из школьных предметов больше всего любил геометрию. Именно любовь к геометрии, а не к рисованию, определила мой выбор — мне очень захотелось поступить в архитектурный институт. Два года сдавал экзамены, и безуспешно, но после третьей попытки стал ходить вольнослушателем в надежде, что кого-то отчислят и меня примут на его место. Так и получилось — со второго семестра меня зачислили.

Учился я с большим удовольствием. Именно с МАРХИ началось мое рисование. Ну и компания замечательная подобралась, очень теплые у нас сложились отношения, искренние. Время моей учебы совпало со сломом архитектурных стилей, и мы вместе с преподавателями копались в журналах (библиотека в институте была роскошная!), изучали современную архитектуру. Я, правда, потом проработал в архитектуре всего пять лет и то как теоретик.

В студенческие годы мы часто бегали в букинистический магазин на Никитской, покупали книги по живописи итальянского Возрождения, альбомы современных художников: Утрилло, Сезанна, Моранди, Пикассо, Брака. Ходили в консерваторию, но и джазом увлекались — слушали, разбирались в нем.

После XX съезда советские люди впервые стали ездить в туристические поездки за границу. Моя мама поехала в Швейцарию, откуда по моей просьбе привезла два альбома Ле Корбюзье. Мы с друзьями изучили его работы вдоль и поперек, и мечтали, что после окончания института при первой возможности съездим во Францию.

Тогда эта мечта нам самим казалась беспочвенной, но почти через полвека, в 2004 году, когда многих уже не было в живых, мы ее осуществили. Двенадцать человек нас ездило. В Роншане, возле знаменитой капеллы, построенной Ле Корбюзье, мы по московской привычке разложили закуску у телеграфного столба и там вспоминали молодость, свои поиски и мечты, ушедших друзей. Незабываемая была поездка. И хотя сам Ле Корбюзье говорил о своем равнодушии к вере, увидев воочию его капеллу, я не могу поверить, что его совсем не интересовали эти вопросы. Это не только архитектурный шедевр, но в нем чувствуется глубина, понимание духовных сторон жизни.

А впервые я побывал за границей в начале шестидесятых — на театральном симпозиуме в Праге. Дело в том, что я еще в институте заинтересовался современной архитектурой. Там была факультативная творческая группа «Новый элемент расселения», где каждый выбирал себе тему. Я выбрал Баухаус (конструктивистская школа 1930-х гг. в Германии). Распределили меня в Горстройпроект, но проработав там 2 года, я перешел в Институт зрелищных зданий, где занимался теорией театральной архитектуры.

В пражском симпозиуме участвовали знаменитости со всего мира, делали интересные доклады, но самое главное — для меня открылось окно в мир. Атмосфера в Праге разительно отличалась от советской — свободная, спокойная. Там я посмотрел «Восемь с половиной» Феллини — у нас такие фильмы еще не показывали. До сих пор помню, какое гнетущее впечатление произвели на меня знакомые с детства плакаты «Мир, труд, май!», когда после недельного пребывания в Праге я ехал из аэропорта домой.

Любили ходить по монастырям и писать там акварели

В студенческие годы я также всерьез увлекся живописью. На каникулах мы ездили в археологическую экспедицию в Новгород, и во время экспедиции очень любили ходить по заброшенным церквям и монастырям (многие тогда были в разрушенном состоянии) и писали там акварели. Несмотря на разруху, заброшенность, чувствовался дух прежнего времени. Тогда я еще не осознавал, что же меня так задевало, а позже, став верующим, понял: намоленность места.

Увлечение живописью привело меня в художественную студию при Союзе архитекторов, которую вел Борис Георгиевич Биргер — прекрасный художник и человек, фронтовой разведчик. Он познакомил нас со многими художниками: Валентином Поляковым, Михаилом Ивановым (его сын, протоиерей Петр Иванов — китаист, помощник Управляющего Московской епархией по церковно-общественным вопросам), Дмитрием Краснопевцевым, Владимиром Вейсбергом.

Одни из них приходили к Биргеру в мастерскую, к другим мы с ним сами ходили.

Борис Георгиевич также вел студию на телевидении и в 1967 предложил мне и моему другу и сокурснику Станиславу Морозову перейти туда работать художниками. Станислав сейчас — известный театральный художник, по-прежнему активно работает. А тогда мы приняли предложение, и я расстался с архитектурой. Расстался без особого сожаления, хотя очень люблю ее до сих пор.

20 лет проработал я на телевидении: в учебных программах, в молодежной редакции с Сагалаевым и Лысенко, оформлял «Взгляд». Но это было для хлеба насущного, а для души я все годы занимался графикой. От живописи отошел, хотя Борис Георгиевич высказывался о ней одобрительно, но однажды на занятиях в студии нам надо было построить тени. А я, как уже говорил, в школе очень любил геометрию, и решил не от руки нарисовать их, как мы обычно делаем, а аккуратно, геометрически — как бы провести архитектурную линию.

С той поры я увлекся этой графикой и, работая на телевидении, в свободное время окончательно переключился на нее. Даже оформил несколько спектаклей в таком стиле, но это все были разовые заказы. В основном рисовал просто для души.

Не знаю, нравилась ли моя графика Борису Георгиевичу — человек воспитанный, он всегда высказывался о ней очень корректно, но сдержанней, чем о моих живописных опытах. Я поддерживал с ним связь до самого его отъезда в Германию (уехал он туда в девяностые и там же в 2001 году умер).

Борис Георгиевич дружил со многими диссидентами, подписывал письма в их защиту, и в восьмидесятые поддерживал связь с Андреем Дмитриевичем Сахаровым, когда тот находился в ссылке в Горьком, но нас он в эти дела никогда не втягивал, и в основном мы говорили о живописи.

По северным рекам — к своей судьбе

Со своей женой Наташей я познакомился в 1959 году (матушка о. Сергия скончалась 28 июня 2013 года – Ред.). Перед этим мы с другом купили лодку «стружок» — пирогу из осины, и отправились на ней по Сухоне из Тотьмы в Великий Устюг — 300 километров прошли! Там продали лодку, сели на пароход — к нам присоединились еще двое моих друзей, и пошли по Северной Двине с выходами на берег. Столько деревянных церквей увидели!

Останавливались мы и в доме моих дедушки и бабушки в Поляковщине, в среднем течении Северной Двины. Впервые я там побывал — маленький деревянный домик на берегу реки стоит. Дошли мы по Северной Двине до Архангельска. Еще в Москве я спросил в Министерстве транспорта, как добраться до Соловков (их как раз в том году открыли), мне сказали: «Только на собаках». Но добрались на пароходе.

Внутри Соловецкого кремля было мореходное училище, нас сердобольный часовой пустил, но сказал, чтоб мы тихо-тихо прошли вдоль стен, чтоб никто нас не заметил. Но, конечно, заметили и выгнали, потом на казенном катере отправили в Кемь. Оттуда мы поехали в Новгород. Там я и встретил Наташу — она в то лето работала в Новгородской археологической экспедиции. Училась она тоже в МАРХИ, но на курс младше меня. Через три года мы поженились.

За всеми приходами следило КГБ, речи не могло быть о единой общине

Крестились мы в 1977 году. Как я уже говорил, еще в студенческие годы, приезжая на каникулы в Тотьму, мы читали духовные книги из библиотеки местного библиофила. То есть интерес был уже тогда, и русская классическая литература, на которой мы росли, тоже способствовала осмыслению жизни. А в семидесятые мы уже прочитали многих русских религиозных философов… Теперь эти и святоотеческие книги можно купить, иногда они стоят на полке не один месяц, пока руки до них дойдут, а тогда такая литература считалась запрещенной, самиздатовские и тамиздатовские книги часто давали прочитать на ночь, и мы все их буквально заглатывали.

Только прочитав «Богословие иконы» Леонида Успенского, «Иконостас» отца Павла Флоренского, по-настоящему полюбил икону — до этого я ее не очень чувствовал. Ну и постепенно мы созрели до желания креститься.

В одной из поездок по Русскому Северу моя жена с подругой увидели в разоренной карельской церкви последнюю, оставшуюся в иконостасе, икону святителя Николая, ростовую, XVI века, большую и тяжелую. Они вынули ее и отправили в Москву товарным вагоном, как доску от стола. Много лет простояла эта икона в нашей квартире, пока не нашла своего места в Никольском приделе Успенского храма, в котором я служу.

Сначала ходили в храм Воскресения Словущего в Филипповском переулке. Мы жили тогда на Арбате, и еще до крещения я познакомился с клириком этого храма отцом Сергием Поляковым, он мне очень понравился. Но венчались мы в селе Шеметово, что в сорока километрах от Сергиева Посада, тогда еще Загорска, в 1981 году.

А вскоре мы попали в храм Рождества Иоанна Предтечи на Пресне, там познакомились с отцом Георгием Бреевым, который и стал нашим духовником. Словами очень трудно передать впечатление о человеке. Мы с отцом Георгием ровесники, тогда оба были относительно молоды — чуть за сорок, но я сразу почувствовал в нем такую глубокую, искреннюю веру, и не только в Бога, но и в человека, что естественно — без веры в человека невозможна вера в Бога. В каждом он искал только хорошее, за тридцать с лишним лет знакомства и близкого общения я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы он кого-то осудил.

Четыре года я пел на клиросе и читал. Отец Георгий благословил нас дружить с семьей молодого алтарника Кости Островского — ныне протоиерея Константина, настоятеля храма, в котором и я служу уже 20 лет. Дело в том, что в то время за всеми приходами пристально следило КГБ, речи не могло быть о единой общине, но чтобы люди за оградой храма не чувствовали себя совсем одинокими, часто отец Георгий благословлял двоих-троих чад дружить между собой. Он всегда уважал свободу и никогда не вмешивался в личную жизнь.

Мы с Константином после службы шли пешком, медленно, с остановками, обсуждали «Добротолюбие», которое оба прочитали не раз. Потом его рукоположили и направили служить в Хабаровск. Через год нашего сына призвали в армию, и он тоже попал на Дальний Восток. Один раз за два года мы с Наташей все-таки смогли его навестить и заодно заехали в Хабаровск к отцу Константину. Двое суток добирались поездом от сына к нему — и все время за окном была тайга.

Возможно, отец Константин до сих пор служил бы в Хабаровске, но у его сыновей начались проблемы со здоровьем, и врачи сказали, что дальневосточный климат им противопоказан. Так их семья вернулась в Москву, и отца Константина назначили настоятелем Успенского храма в Красногорске, который ему предстояло восстанавливать. Я помогал ему на службах — читал, алтарничал, и в 1991 году он предложил мне рукополагаться — сказал, что нужны помощники. Для меня это предложение было полной неожиданностью. Я к тому времени уже не работал на телевидении — в 1988 уволился, чтобы, наконец, стать свободным художником, действительно появилось больше времени для рисования…

Пугало меня предложение отца Константина, но отец Георгий, когда узнал, сразу благословил, написал рекомендацию, и уже в конце года меня вызвали в епархию, а в феврале 1992 рукоположили. Рисование бросать не стал, но оно само собой отошло на второй план. Главное для меня теперь — священство.

В конце жизни мама сама изъявила желание причаститься

Мама умерла в 2000 году, ей было 94 года. За 10 лет до этого она упала и сломала шейку бедра, с тех пор почти не ходила. Мы забрали ее к себе, Наташе пришлось оставить работу в храме (с 1990 года, когда отца Георгия назначили настоятелем храма «Живоносный Источник» в Царицыно, который надо было восстанавливать, она работала там), и она стала ухаживать за мамой. По совету отца Георгия мы ее «зажали в тиски» — не грубо, но подвигали к исповеди и причастию.

К моему крещению, а потом и священству мама отнеслась спокойно, но самой ей вернуться к вере было непросто. Хотя она раньше меня познакомилась с отцом Георгием — помню, она пришла с отпевания своей сотрудницы и пересказала по памяти слова священника: когда умирают близкие, нам на минуточку открывается небо, и в эту минуту надо задуматься, кто нас создал, в чем смысл жизни. Уже позже мы узнали, что этим священником был отец Георгий. Теперь я так же говорю на отпевании.

Слова эти маме глубоко в душу запали, но и позже, во время болезни, ей трудно было отказаться от комсомольско-марксистских стереотипов о вере. Помогла духовная литература — мы ей вслух читали, но не навязчиво, понемногу. Чем дальше, тем интереснее ей это становилось, а в конце жизни она сама изъявила желание причаститься и пособороваться. Я сам и совершил над ней эти таинства.

Подлинную свободу мы обретаем во Христе

До сих пор многие старые друзья удивляются: как ты, говорят они, всегда стремившийся к свободе, сам себя этой свободы лишил? Пытаюсь им объяснить, что именно во Христе мы обретаем подлинную свободу. Но без нравоучений и жарких споров. Кто-то понимает, для кого-то все равно мой выбор остается загадкой, но со всеми оставшимися друзьями (многих уже, к сожалению, нет) продолжаю общаться. Надо, я считаю, дорожить дружбой и молиться за каждого человека, чтобы Господь открыл ему истину.

Вспоминаю атмосферу в храме Рождества Иоанна Предтечи на Пресне. Состав прихода напоминал социальный срез общества. Там можно было встретить и молодого Андрея Кураева, и отца Владислава Свешникова, и будущего архиепископа Иннокентия, и психолога Бориса Ничипорова, который потом тоже стал замечательным священником, и художников Андрея Красулина и Михаила Шварцмана, и поэта Анатолия Наймана, и историков-востоковедов Всеволода Семенцова и Андрея Зубова, и монахинь, и инженеров, и рабочих.

Объединяя людей, повернутых спиной к власти, Церковь постепенно обращала их лицом к Богу. Несмотря на неоднозначное положение Церкви в СССР, люди, ищущие истину и смысл жизни, объединялись вокруг таких священников, как отец Всеволод Шпиллер в Николо-Кузнецком храме или отец Георгий Бреев на Пресне. Когда я был в Псково-Печерском монастыре, отец Иоанн (Крестьянкин) спросил меня: «Вы чей?». Я ответил: «Отца Георгия с Пресни». Он улыбнулся и сказал: «А, знаю, знаю!».

Церковь объединяла очень разных людей, давая им общий фундамент, общую основу жизни. Сколько в это время было посиделок с друзьями (правда, часто за рюмкой и в сигаретном дыму) — горячо обсуждали прочитанные духовные книги, проповеди, жизненные перипетии. Открывалась глубина и интерес к жизни. Любое событие, приятное и неприятное, становилось жизненным уроком, поучением. Конечно, приходилось отказываться, хотя и не сразу, от некоторых установок и привычек, зато жизнь становилась похожей не на болото, а на горную реку, хоть и стиснутую твердыми берегами, но с чистой водой.

После поисков в разных духовных направлениях — йоге, дзен-буддизме, движении хиппи, различных философских школах — в христианстве меня больше всего привлекли вера в бессмертие души и любовь к каждому человеку без исключения как к созданию Божьему. Исторические и временные расстояния нивелировались, особенно близки стали преподобные Серафим Саровский, Сергий Радонежский, Силуан Афонский.

Мне посчастливилось во время поездки на Афон побывать на мельнице преподобного Силуана до ремонта и приведения ее в музейное состояние, видеть разбросанные везде лампадные поплавки, шильца, щипцы, возможно, оставшиеся со времен Силуана. Встречаясь с удивительными людьми в разных странах, я почувствовал дух открытости людям, всемирность Православия.

Например, в американской глубинке я встретил чернокожего православного священника, служащего в маленьком деревянном храме. В этой сельской местности жили его предки, бывшие рабами у белых плантаторов.

В ближайшем маленьком городке отец Мозес (он крещен в честь преподобного Моисея Мурина) открыл «музей рабства», в котором собрано много экспонатов, звучат блюзы. Отец Мозес в своих поисках прошел через хиппи, травку, битников, Керуака, Гинсберга, дзен-буддизм, но, войдя в православную церковь из любопытства, сразу остался в ней, потому что нашел ответы на самые главные вопросы. Особенно он любит Оптинских старцев, и мы нашли много общих тем для общения.

Другая мимолетная, но оставившая след встреча была в высокогорном грузинском селе. Очень древняя старушка с палочкой, стоявшая у ворот дома, увидев нас, сказала по-грузински (и прямо по-силуановски): «Да благословит Бог все народы земли».

Встречался и с удивительными монахами. С иеромонахом Серафимом с Валаама мы подружились после долгого плавания на лодке по архипелагу. Теперь он уже много лет живет отшельником на Кавказе, в горах, но мы продолжаем переписываться. Также общаемся с двумя монахами, построившими скит в глухом лесу в Красноярском крае. Мне очень много дает это общение.

Возвращаясь к детству, с огромной благодарностью вспоминаю свою няню, простую деревенскую женщину Арину Родионову (друзья смеялись, что и жена у меня Наталья Николаевна, и родился я в 37 году, и день рождения у меня через три дня после пушкинского — только вот стихи не пишу). Ариша знала множество сказок и прибауток (как она называла — «пригудок») и, хоть и не часто, но единственная из семьи ходила в церковь Илии Пророка в Обыденском переулке и, я думаю, молилась за всю семью. Чувствую, что ее молитвы и молитвы моих прадедов и прапрадедов сыграли в моей жизни решающую роль.

Подготовил Леонид Виноградов

Фото: Анна Гальперина

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Под руководством священника ученые делают запчасти для «Тойот»

Священник и директор института прикладной химии Игорь Шумак - о своем пути в науке и Церкви

Илья Глазунов: Главное — воспитать волевую верующую элиту

О феномене по имени Илья Сергеевич Глазунов, настоящем искусстве, коммунистических стройках и любви к России

Моей вере не нужны посредники

Можно ли в отношениях с Богом обойтись без Церкви

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!