Река Нева, 22 июня 1941

|
Глава из романа Елены Зелинской «На реках Вавилонских» — о судьбах блокадников, выживших и погибших.

«Я не могу даже на четвертый день бомбардировок отде­латься от сосущего, физического чувство страха. Сердце как резиновое, его тянет книзу, ноги дрожат, и руки леденеют. Очень страшно, и вдобавок какое это унизительное ощуще­ние — этот физический страх», — признавалась в своих дневниках Ольга Федоровна Берггольц.

Сгорели Бадаевские склады. Незамедлительно ввели карточную систему.

«Покинуть Ленинград» — ничего другого потерявшее голову городское начальство придумать не могло — и людей выгоняли из города буквально на смерть: немцами уже были отрезаны все пути из города.

Евгения Флоровича Долинского вызвали в паспортный отдел и вручили постановление о высылке.

— Хорошо, согласен, — сказал Евгений Флорович, — я — бывший гардемарин, но моя жена чем провинилась?

Затюрканный чиновник оторвал взгляд от бумажек на столе и посмотрел Евгению Флоровичу прямо в глаза:

— Когда-нибудь вы мне спасибо скажете за то, что я вы­слал вас сегодня и вместе с женой.

Долинские собрали рюкзачки и пешком ушли из города.

«В сентябре 1941 года, за несколько дней до того, как вокруг Ленинграда сомкнулось кольцо блокады, — пишет бывший ШКИДовец Леонид Пантелеев, — меня срочно вы­звали — через дворничиху — повесткой в паспортный отдел городской милиции на площадь Урицкого.

Иду со своей повесткой и вижу, что такие повесточки у многих. За столиком сидит человек в милицейской форме.

— Ваш паспорт.

— Пожалуйста.

Берет паспорт, уходит, через две минуты возвращается.

— Возьмите.

И протягивает обратно паспорт.

Раскрываю и вижу, что штамп моей прописки перечерк­нут крест-накрест по диагонали черной тушью».

Пантелеев остался в гибнущем городе без прописки — а значит, без жилья и продуктовых карточек. «Домой я тогда не пошел, — пишет он дальше, — а пошел на улицу Дека­бристов».

Там жили его мать и сестра Ляля; ее взяли истопником в Дом писателей. Тем и кормились. Пути Господни неиспове­димы. До войны Пантелеев вдруг увлекся собиранием эти­кеток на спичечных коробках. Коллекция оказалась прак­тически золотовалютным запасом.

Во время артобстрелов и налетов вода в канале Грибое­дова кипела. Печку-«буржуйку» топили остатками мебели и книгами. «Три мушкетера», «Братья-разбойники» — Галя прочитывала каждый том, прежде чем бросить его в печку. «Упырь» А. К. Толстого. «Вы спрашиваете, каким образом узнавать упырей? Заметьте только, как они, встречаясь друг с другом, щелкают языком. Это по-настоящему не щелка­нье, а звук, похожий на тот, который производят губами, когда сосут апельсин. Это их условный знак, и так они друг друга узнают и приветствуют».

«Дорогая моя Тамарочка! Пишу письмо, а руки леде­неют, очень холодно в комнате, поэтому мы идем греться к тете Саше, там иногда протапливают кухню. Галя поте­ряла хлебные карточки, и мы до первого числа без хлеба, но ты не беспокойся: едим сухари, которые я насушила раньше.

Тамарочка! Не жалей, что мы не рискнули ехать эшело­ном к тебе. Вот моя соседка Ефремова поехала с маленькой девочкой Люсей к своим двум старшим детям Оле и Тане в Ярославскую область, и по дороге ее убили. Ребенок остал­ся. Если ехать, то надо было еще раньше, до войны или сей­час же по объявлении войны, но в это время не было эшело­нов в вашу сторону. Эвакуировали детей только с детским садом и школой в определенное место, остальным трудно было достать билет и невозможно. Теперь об этом говорить не приходится.

Береги себя. Мы с Галей принимаем все меры предосто­рожности, — если бомбежка, спускаемся вниз, в бомбоубе­жище, так все делают. Иногда спим там — конечно, не разде­ваясь. Аня и Женя Долинские обосновались в Кирове, а Саша, Оля и тетя Саша плохо питаются и им плохо. Тетя очень плоха, не слышит и плохо видит, с ней тяжело во вре­мя тревоги. Она просит меня не оставлять ее, а я сама боюсь медлить, и ее жаль.

Была у Левиных родных, они живы и здоровы. Левин сынок замечательный мальчик, здоровенький, немного го­ворит, Левину сестру Асю называет мамой. Левина мама просит, если это возможно, пусть Лева оттуда пришлет-де­тям маленькую посылочку муки и если это возможно, то и ты пришли для Гали валеночки или боты на 34 номер бо­тинок.

Левина мама просила написать, пишет ли ему мама Киры и где она находится.

Вера кланяется тебе, живет в Озерках.

Галя просит прислать ей твою фотокарточку. Она не учится, школы закрыты. Борис без работы, болеет.

Не беспокойся, еще раз прошу тебя, радио не слушай лучше, а то только расстроишься, послушав его. Если долго писем нет, значит — холодно, писать не могу.

Целую тебя крепко. Твоя мама».

Снаряд, угодивший в соседний дом, выбил стекла в ок­нах. Соседи с нижнего этажа, Исуповы, взяли бабушку с внучкой к себе. Мария Никитична работала судомойкой в госпитале, который располагался недалеко от Невского, в бывшем Пажеском корпусе. Сутками она мыла котлы, в ко­торых варили овсянку для раненых. Когда каша пригорала, то она соскабливала обгорелки, завернув в тряпку, прятала за пазуху и приносила домой. Их-то и ели Евгения Трофи­мовна с Галей. Что-то выменивали, потом уже ничего не было.

«Дорогая моя Тамарочка! Сейчас я нахожусь в кварти­ре Марии Никитичны Исуповой, они нас приютили на время холода, т. к. у меня дрова растащили и окна выбиты. Дома жить совсем нельзя, спасибо добрым людям Исуповым, мы пользуемся их теплом, и они Галю подкармлива­ют немного, иначе было бы очень худо, у меня уже ноги и руки плохо работают, не знаю, доживу ли до лета. Очень теперь жалею, что не послушалась тебя и не поехала к тебе.

Тамарочка, напиши письмо заказное на имя Григория Федоровича Исупова и его жены Марии Никитичны на квартиру 107, поблагодари за Галю, скажи, что ты никогда их не забудешь за поддержку Гали.

Тетя Саша умерла. 5 января ее хоронили. Борис, вероят­но, где-то пропал что-то не приходит, вероятно, тоже ска­пустился, он все время хворал.

Целую крепко, твоя мама».

На обороте листа — приписка: «Дорогая мама! Я жива и здорова. Целую тебя. Галя. Пришли посылку».

3

Перед смертью Александра Людвиговна Долинская ли­шилась рассудка. Неподвижно сидя в комнате, монотонно бормотала: «Таня, иди сюда, я тебя съем». Девочка забилась под рояль и сидела там неделями.

Вероятно, в те же дни (точная дата неизвестна) погиб Николай Аркадьевич Нелюбов.

Сошел с ума Александр Долинский. Несколько дней он простоял в коридоре в платяном шкафу, держась за пе­рекладину, как на распятии, и жизнь медленно уходила из него. У Ольги Долинской распухли и покрылись трещи­нами ноги. Она оттащила тела мужа и свекрови на кухню, взяла картонку, написала на ней: «Меня зовут Таня Долинская» и повесила дочке на шею. Вывела на лестницу: «Иди, ищи тетю Лину» и. закрыла дверь. Шестилетняя Таня встала как вкопанная на лестничной площадке.

Лина, младшая сестра Ольги Долинской, работала на прядильной фабрике. В тот день она отпросилась прове­дать сестру. Ее отговаривали — идти далеко, опасно. Добре­дя до «дома-сказки», она стала подниматься по склизкой, укатанной ледяными нечистотами лестнице и наткнулась на Таню, которая так и стояла с табличкой на груди. Лина погрузила сестру и племянницу на саночки и потащила на фабрику. На следующий день она снова пошла через весь город к их старшей сестре, Нине Рубец. На полу, у откры­той настежь двери, Нина выла, скрючившись, над мертвы­ми мужем и сыном.

Лине удалось поместить сестер в стационар, Таню — в детский сад на фабрике. Девочка уже не вставала. На руках и ногах у нее выросла шерсть. По капелькам вливала Лина племяннице в рот воду с разведенным сахарином. Таня, ко­торую спасла, а потом вырастила тетя Лина, всю жизнь вспоминала и не могла простить себе, что не простилась с матерью.

— К тебе какая-то старушка, — позвала воспитатель­ница.

— Таня, подойди, я пришла попрощаться, — Ольге, Та­ниной матери, было 28 лет. В дверях стояло страшное, жал­кое-существо. Девочка заплакала и убежала. Мать умерла на следующий день.

Борис встал на пороге. Ржавое пальто, шея до глаз замо­тана серым трикотажным шарфом. Треух завязан под­бородком.

— Мама, — сказал он, не заходя в комнату, — отдай мне папины золотые часы.

— Боря, ты все равно не донесешь, потеряешь по дороге, а мне Галю кормить.

— Мама, — произнес он тускло, — посмотри на меня. Я умираю.

Евгения Трофимовна приподняла край матраса, выта­щила, звякнув пружиной, бумажный сверток и протянула Борису:

— Возьми.

Он сжал посиневшими пальцами круглый бумажный ко­мок, сунул руку в карман и крепко прижал к телу.

— Галя, — попросил он, не поворачивая к ней головы, — сходи, пожалуйста, наверх, в мою комнату, посмотри, вдруг в письменном столе завалялась папироска.

— Дядя Боря, там одни покойники, я боюсь через них переступать!

— Галя, ты ведь всегда меня любила… и я тебя любил.

Лицо сморщилось, затряслось. Борис заплакал. Повер­нулся к ним сгорбленной спиной и пошел вниз, по ступень­кам, ведущим к черному дверному провалу. Девочка скули­ла, скрючившись на стуле, а мать стояла, прижавшись лбом к перечеркнутому крест-накрест стеклу.

Борис брел по желтому снегу, шаркая опухшими ногами. У Театральной остановился. Прислонился к стенке дома с ледяными подтеками, медленно сполз, сначала на колени, потом повалился на бок и лежал тихо, как заснувший ребе­нок; перед его незакрытыми глазами еще несколько секунд стояла белая громада Мариинки, как заиндевелый корабль, который уносил его туда, где смерти нет.

4

Евгения Трофимовна знала, что у нее последняя степень дистрофии. Она взяла Галю за руку и повела в детский рас­пределитель на Покровке. Там ребенка принять отказались: брали только тех, у кого умерли все. Евгения Трофимовна до­стала оставшиеся от Тамариного перевода деньги и потащи­лась на барахолки, что на трамвайных путях между Консерва­торией и Мариинкой. Купила какую-то детскую одежонку: пальтишко, ботики, серую заячью шапку, снятые, видно, с уже умершего ребенка. Пришла домой, собрала тючок и напи­сала на нем химическим карандашом: Детдом № 84. Заверну­ла конверты с надписанным павлодарским адресом.

— Скажешь, что у тебя больше никого нет.

Бабушка сняла с шеи образок с Божией Матерью и наде­ла на Галю.

— Никогда не снимай. Ложась спать, перекрестись и прочитай про себя «Отче наш».

Галя спускалась по парадной лестнице к разбитому двер­ному проему. Бабушка стояла на площадке, держась за пе­рила: серое лицо, запавшие щеки, шапка из вылезшего обе­зьяньего меха. Девочка шла, оборачивалась и махала, махала рукой…

На реках вавилонскихПервый роман публициста Елены Зелинской сложно уложить в жанровые рамки: здесь слишком мало деталей для семейной саги, сила художественных образов не позволяет отнести «На реках Вавилонских» к документальной прозе, реальные люди и события являют перед нами полуторавековую историю страны.

Размеренная, мирная жизнь героев на окраине Российской империи, живо описанная в начале романа, не должна вводить в заблуждение читателя — реки унесут их в страшные водовороты XX века: кровавые сражения, репрессии, расправы, мор, голод — ничто не обойдет семьи Магдебургов и Савичей.

Автор намеренно не упрощал сюжет. Дотошно, с указанием хронологических и географических деталей, он выделяет исторические вехи, сцены кровопролитных битв, забастовок, городской жизни. Диалоги, переданные языком авторов белогвардейских мемуаров, резко перемежаются в романе с голой исторической справкой стиля энциклопедии.

Изложение дополнительных линий представлено в романе как бы невзначай, но видно, что для каждого абзаца было изучено много мемуаров, документов, свидетельств — перед нами открывается судьба видных ученых, писателей, педагогов… Уложить эти пазлы в общую картину неподготовленному читателю будет трудно, но интересно. Трудно и самому автору, и он не выдерживает — в романе появляется новый герой — публицист, потомок славных родов, который дает безапелляционные оценки событиям прошлого.

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Было ли внезапным нападение фашистской Германии на Советский Союз?

Правда ли, что нападение фашистской Германии на Советский Союз было внезапным, вероломным?

На реках Вавилонских. Война

Бензин не тушат водой или снегом. Он потухает только от черного дыма горящей одежды, человеческой кожи…

Река Кубань

"Пособница немцев", спасшая 100 ленинградских детей...

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!