Рояль в кустах, или Еще хотя бы немного повоевать

|
Катерина Гордеева о шансе, надежде и 62-й больнице

Дине чуть больше пятидесяти. Она высокая, красивая и полная жизни женщина. Дина преподает джазовый вокал в школе Казарновского. А в свободное от работы время учит пению больных раком детей,  пациентов Российской детской клинической больницы, подопечных  фонда «Подари жизнь». Так мы и познакомились.

Дина – учитель и волонтер фонда, я – журналист и волонтер. Потом встречались на концерте, радуясь тому, как замечательно выучились петь «наши» дети, потом – в парке Дружбы на Речном вокзале: мы оказались соседями.  Вместе мы разбрасывали желтые осенние листья над каруселью в закрытом парке аттракционов, кормили уток на замерзшем пруду, щупали набухшие почки на старой сирени. Дина делала «козу» моим детям, глазеющим на нее из сдвоенной коляски, а по вечерам, созваниваясь, мы подсчитывали с Диной, через сколько она уже сможет, наконец, начать заниматься с ними музыкой.

А потом Дина пропала.

Месяц, два, три. Полгода. Телефон не отвечал, а в парке мы почему-то не встречались. Я думала, ну мало ли, загрузка в школе, новый маршрут из метро домой. Но в октябре Дина позвонила сама.

«У меня рак», — сказала она. А потом заплакала. Оказалось, все эти полгода Дина пыталась бороться. Но столичные клиники отказывались от нее одна за другой с обыкновенной бессердечной формулировкой: рекомендовано симптоматическое лечение на дому. Так в России заведено выписывать тех, в чьей неизлечимости больше нет никаких сомнений, от кого устали врачи, для кого не придумано лекарств.

«Понимаешь, — сказала в телефон Дина, — у меня сын женится. Я не могу вот так просто умереть. Может быть, есть возможность еще хотя бы немного повоевать?».

Дина, повторю, учительница. Никаких вариантов «рвануть за границу» или «купить все самое лучшее, что есть в мире, с помощью врачей самой дорогой клиники в Москве» у нее нет. Все знакомые доктора, которым я звоню и пересказываю Динину историю, произносят в трубку только одну фамилию: «Строяковский. Если есть на свете что-то, что может продлить ей жизнь, он это знает», — говорят хирурги и онкологи, гематологи, терапевты и другие люди, хоть что-то смыслящие в медицине. В ответ на просьбу «договориться с доктором о встрече» возражают: «Понимаешь, Строяковский не принимает по блату. А если предложите деньги, вообще выгонит. Там такая больница».

Мы записались с Диной на официальный платный прием. Договорились встретиться у больницы.

62-я – это минут двадцать на машине по Рижскому шоссе. Загород . Большой тихий парк полный шелестящих желтыми листьями кленов, здание, построенное в те времена, когда про больницы думали, что они что-то вроде храма медицины. Теперь так не строят. Еще и поэтому 62-я – белая ворона: большие окна, в которые клены стучат своими лапами. Кому – тревожно, а кому – с надеждой. Здесь помогали всем, кого я любила. Кто-то – поправился и полноценно живет до сих пор, кого-то мне до сих пор не хватает. Но ни про кого из тех, кто здесь лечился, я не слышала, чтобы его унижали, не замечали, не лечили, не пытались спасти, сохранить качество жизни. Большая, на самом деле, редкость в нынешней российской онкологии.

Дину привез сын. Зовут, как и моего, Георгий. Только на 28 лет старше. «Это вы женитесь?» — спросила я, чтобы не врать Дине, что она ничуть не изменилась. «Вот да, я», — ответил Георгий и почему-то виновато улыбнулся.

Дину посадили в коляску. Она так ослабла, что уже не ходила сама. Большая женщина, так любившая яркую помаду, сделалась тоненькой и лысой от химиотерапий и отсутствия надежды. Обычно в таких случаях говорят о том, что не поменялись глаза. Но это не так. Глаза у Дины поменялись. Они были грустными.

Мы оформили Дине карту, оплатили консультацию и поднялись на второй этаж ждать приема заведующего отделением химиотерапии Даниила Строяковского.

Строяковский листал Динины бумаги и хмурился. «Если честно, ситуация плохая», — сказал он. Дина сжалась. «Но я не закончил», — сказал Строяковский. И спросил проверяли ли Дине хотя бы в одной из многочисленных клиник, где она лечилась и консультировалась, редкую генную мутацию (он ее назвал, но я сейчас даже не буду пытаться повторить). Дина покачала головой. «Знаете, — сказал тогда Строяковский, — в этом случае у нас с вами может оказаться рояль в кустах». В этот момент из объемной истории Дининой болезни вдруг посыпались ноты. Гершвин. «Рапсодия в стиле блюз». До сих пор не знаю, зачем она хранила эту партитуру в истории болезни, но все вдруг рассмеялись: «Конечно у меня будет рояль в кустах, — сказала Дина, — Я же музыкант».

Я не помню, смеялся ли с нами Строяковский. Кажется, нет. Он попросил меня выйти и рассказал один на один Дине, что будет, если мутацию найдут, а что– если не найдут.

Она оставила «стекла» в патанатомической лаборатории 62-й (одной из лучших в стране) и мы поехали домой. А потом ели арбуз.

Через полторы недели анализ показал у Дины наличие нужной мутации. Сообщая ей об этом, доктор Строяковский, как она мне рассказывала, зашмыгал носом, но сделал вид, что это просто насморк. А потом сидел в своем кабинете и сам по телефону договаривался, чтобы Дина стала одним из пяти первых пациентов в Москве, которые получил самое новое из существующих на свете лекарств при четвертой стадии рака легкого. И Дина его получила. Доктор Строяковский в тот день положил ей руку на плечо и очень серьезно сказал: «Постарайтесь успеть все, что запланировали».

В декабре того года Динин сын Георгий женился. Ближе к лету у Георгия родился сын – Динин внук. И она успела покачать его на руках и спеть какую-то из своих любимых джазовых колыбельных. Мы еще много раз болтали по телефону, переписывались и однажды снова ели арбуз.

«Невозможно даже рассказать, как важно, что у меня оказалось это время, — как-то написала мне в письме Дина, — я сумела все принять и понять. Научилась жить каждым мгновением, понимая насколько оно неповторимо. Мне нравится, как по подоконнику стучит дождь, я вдруг разглядела, какой удивительный путь проделывают снежинки, прежде чем прилипнуть к окну и навсегда исчезнуть, я переслушала, кажется, все свои любимые пластинки и осознала, какими замечательными людьми, своими родными, я окружена. Я счастлива». Следующей осенью Дины не стало.

Я написала доктору Строяковскому о том, каким, благодаря ему, был для Дины этот год. И как он закончился. И он ответил «Спасибо, что рассказали. Мне было важно это знать».

И мне ужасно захотелось его обнять.

Хочется и сейчас, все эти дни, когда Левиафан, медленно подкрадываясь, разрушает то немногое хорошее, честное и профессиональное, что есть в российской медицине: лучшую в стране онкологическую больницу для взрослых, где работает созданная одним из лучших в стране главврачом Махсоном настоящая команда врачей. Я не знаю, куда эти люди, в том числе и Даниил Строяковский, пойдут, когда все развалится. И не могу придумать ни один здравый аргумент, которым могли бы руководствоваться люди, делающие теперь все, чтобы 62-я развалилась.

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
«Господи, если Ты есть, я ведь оперирую Твоего служителя, помоги!»

Как отец Иоанн служит Литургию с оставшимися 20% легких

Посетитель онкодиспансера в Мурманске убил врача и покончил с собой

Устанавливаются обстоятельства происшествия, изъяты медицинские документы

«Если меня не станет, это тоже будет хорошо»

Девушка со злокачественной опухолью костного скелета фотографирует мир

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!