Сергей Голицын: Как я учился на писателя

|
Их презирали, над ними смеялись, их ссылали в лагеря, запрещали жить в крупных городах, их назвали «бывшими» – но некоторым из них удалось выжить. Как складывалась судьба тех людей, кто некогда составлял высшее общество Российской империи? Об этом Сергей Голицын рассказал в «Записках уцелевшего» – воспоминаниях о жизни большой дворянской семьи и ее многочисленной родни. Публикуем отрывок из этой книги, которая вышла в издательстве «Никея».

Сергей Михайлович Голицын (1909-1989) – писатель, один из представителей знаменитого старинного княжеского рода. Как и все «бывшие», лишенный в то время права получить высшее образование, он самостоятельно выучился на топографа, принимал участие в строительстве канала Москва – Волга, прошел военным строителем всю войну. Но мечтал с детства о другом: сквозной нитью через весь роман проходит страстное желание стать писателем.

Мечте дано было осуществиться только во второй половине жизни. Автор множества популярных книг (самая известная из них – «Хочу быть топографом»), рассказов для детей, беллетризованных биографий, он трудился над «Записками уцелевшего» 10 лет и считал этот мемуарный роман главным своим делом.

…Сколько раз в моей жизни решающую роль играли поразительные случайности! Порой из-за ничтожной мелочи круто поворачивалась моя судьба.

В августе 1927 года отец и мать отправились в гости к двоюродной сестре отца – Елене Михайловне Лосевой. Разговорились, и тетя Лёля начала рассказывать, в каком интересном вузе учится ее старшая дочь Аля, какие там замечательные профессора, и уже на второй курс она перешла. На вопрос моей матери, что это за вуз, отвечала сама студентка, а моя троюродная сестра Аля:

– Это Высшие государственные литературные курсы, сокращенно ВГЛК, там за четыре года готовят писателей, поэтов, критиков и литературоведов.

Рассказывала Аля с таким увлечением, что мои родители решили – надо на них устроить не только меня, но и мою сестру Машу, которая весной благополучно сдала экстерном за 7 классов средней школы и не знала, что делать дальше.

Через несколько дней Маша, Ляля Ильинская и я сидели в просторном вестибюле бывшего здания 4-й мужской гимназии на Садовой-Кудринской – писали заявление и заполняли анкету. Анкета была не очень длинная и, разумеется, с самым важным в те времена вопросом: «Ваше социальное происхождение»… Тогда еще не придумали дополнять этот каверзный вопрос тремя еще более каверзными словами в скобках: «Бывшее сословие родителей». Поэтому мы не колеблясь отвечали:

«Отец служащий, мать домашняя хозяйка».

Я мечтал быть писателем. Ляля Ильинская мечтала быть поэтессой, а сестра Маша поступала с нами «за компанию». Вступительных экзаменов было четыре: русский письменный, русский устный, один из языков и политграмота. Никакой математики, никакой физики, к нашей радости, не требовалось.

…Сочинение мы писали усердно; хорошо ли, плохо ли – не знаю. Я вообще сомневаюсь, что кто-либо проверял наши листки. Мы их подали и больше не видели. По русскому устному нас экзаменовал не старый еще профессор Иван Никанорович Розанов, впоследствии прославившийся как библиофил, обладатель лучшего в нашей стране собрания сочинений поэтов. О чем он меня спрашивал – не помню. Меня поразило его умное лицо – проницательные, глубоко сидящие глаза и выдающиеся вперед челюсти с оскаленными зубами.

Иван Никанорович Розанов. Фото: vnikitskom.ru

Иван Никанорович Розанов. Фото: vnikitskom.ru

Французский язык мы знали, наверное, лучше всех других абитуриентов. Нас экзаменовала старушка явно из бывших – Воронцова-Вельяминова; убедившись, что мы бойко переводим и разбираемся в многочисленных passe, она быстро нас отпустила.

У экзаменатора по политграмоте Грановского свирепые очки сидели на голом и длинном, как морковка-каротель, бритом лице. Был он сам длинный, длиннорукий, одетый в отличие от многих бородатых профессоров в хороший костюм. Вид его внушал нам ужас. «Никого не пропущу!» – казалось, говорила вся его долговязая фигура. Спрашивал он меня долго, презрительно поблескивая стеклами очков. Кое-как, запинаясь, я всё же ответил.

После меня пошли вместе Маша и Ляля. Я был убежден, что обе они провалятся с треском. Ведь они же ни черта не знали. Нет, вышли сияющие, выдержали. Думаю, что их выручили не столько знания, сколько их миловидные личики.

* * *

Итак, мы поступили в вуз, получили по голубой карточке с надписью, что такой-то является студентом ВГЛК.

Я – студент! И мы у врат царства знаний! Я чувствовал себя счастливейшим юношей на свете. Буду учиться на писателя! Теперь уж обязательно стану писателем.

Нам объявили, что занятия у нас будут вечерние, по четыре, по пять лекций ежедневно, кроме воскресений. Значит, студенты, где-либо работающие, могут посещать лекции. Лекции, а не уроки, – это звучит здорово!

…Вот на дверях табличка – 1-й курс. Мы вошли, я впереди, потом Ляля, потом Маша. Днем тут был обыкновенный класс обыкновенной школы. Но для нас эта просторная комната называлась аудиторией.

В комнате в три ряда стояли столы со скамьями. На каждой скамье сидело по три студента. Я поискал глазами свободные места. Наверное, приди мы десятью минутами раньше, таких свободных скамей нашлось бы больше. А тут незанятыми оказались лишь в первых двух рядах. Я мог бы выбрать любую из шести скамей, но выбрал в ближайшем к окну ряду. В том незначительном факте, что я выбрал именно эту скамью, была чистая случайность. Приди мы десятью минутами раньше, судьба моих младших сестер Маши и Кати – в будущем сложилась бы совсем иначе, обе они вышли бы замуж за других людей и, следовательно, их потомство, столь сейчас многочисленное, оказалось бы совсем иным… Но я забежал вперед на целых шесть лет.

Итак, мы сели: ближе к окну – Ляля Ильинская, сестра Маша – посреди, я – с краю. Столь бойкие в другой обстановке, обе они притихли, не смели поднять глаз. Я оглядел аудиторию. Набралось около сотни молодых девушек. Неужели среди них находятся будущие Пушкины и будущие Толстые?..

…Вошел высокий пожилой мужчина с бородкой, представился завучем – его фамилия Буслаев, он внук известного филолога прошлого столетия профессора Ф. И. Буслаева и будет у нас читать древнерусскую литературу. Он продиктовал нам расписание лекций… Дух захватывало, когда я писал наименование дисциплин: эстетика, стихосложение, поэтика, теория прозы, языкознание, психология творчества, история искусства, литературы – древнегреческая, немецкая, древнерусская… Наверное, большая часть студентов поморщилась, когда мы узнали, что будут у нас целых три политграмоты – история партии, политическая экономия и экономическая политика. Этим дисциплинам отводилось десять часов в неделю.

Так мы начали ежедневно по вечерам ходить на лекции, садились на ту же скамью, а сзади нас садились те же три молодых человека.

* * *

Не все профессора читали хорошо. Буслаев сумел из «Слова о полку Игореве» вышелушить всю поэзию и превратил бессмертные строфы в такую схоластику, что у нас глаза слипались на его лекциях.

…Но были у нас и совсем иные профессора, из коих многие еще до революции считались выдающимися учеными. К концу лекций сердце у меня готово было выскочить от восторга – так блестяще, остроумно, вдохновенно многие их них передавали нам частицы тех знаний, какими были сами увлечены с юных лет… У иных я запомнил даже интонацию их голосов – настолько незабываемым было впечатление от их лекций.

Григорий Алексеевич Рачинский

Григорий Алексеевич Рачинский. Фото: rufaces.ru

Григорий Алексеевич Рачинский читал нам немецкую литературу. В прошлом был он ближайшим последователем Владимира Соловьева. После смерти философа издал его полное собрание сочинений, был близок с символистами, особенно с Валерием Брюсовым. А с виду он больше всего напоминал Гомера, которому боги, однако, оставили чуточку зрения, – Гомера старого, вдового и потому неухоженного, одетого в засаленную черную куртку и в помятые брюки.

Он начал рассказывать нам о древнегерманской мифологии, потом перешел на Нибелунгов и застрял на их подвигах на целых полгода. Он говорил громким, слегка сиплым, вдохновенным голосом, отчеканивая каждую фразу. Когда же кончал говорить, у многих из нас горели глаза, и сам я выходил в коридор с головокружением.

Сергей Михайлович Соловьев

Сергей Михайлович Соловьев. Фото: vcisch2.narod.ru

…Сергей Михайлович Соловьев – внук историка, племянник философа, поэт, друг Блока и Белого, после 1917 года католический патер – читал нам древнегреческую литературу. Он был похож на Иисуса Христа, как его изображают на иконах XIX века фряжского письма, – русая бородка и большие задумчивые и печальные глаза, в которых словно угадывались будущие страдания их обладателя. Он читал свои лекции последний семестр; летом 1928 года его арестовали, в тюрьме он сошел с ума и через какое-то время умер в сумасшедшем доме…

Борис Николаевич Грифцов читал нам французскую литературу. Блестящий, остроумный, он смаковал, приводя неприличные цитаты из Рабле, из стихов менестрелей. Благодаря ему я полюбил Вийона и Ронсара.

…Алексей Алексеевич Сидоров – высокий, элегантный, совсем молодой – читал нам историю искусств… Он поведал нам об искусстве Египта, Ассирии и Вавилонии, Греции и вдруг совершенно неожиданно нам объявил, что следующую лекцию посвятит искусству Атлантиды. Скептики сомневаются, существовала ли вообще та таинственная страна, а Сидоров, сопоставляя искусство Мексики с искусством Египта и Этрурии, находил в них общие черты, и перед восторженными глазами слушателей развернул вполне убедительную картину исчезнувшего, сказочно прекрасного мира.

Поблескивая стеклами пенсне, он помог мне понять и полюбить искусство средневековья, искусство раннего Возрождения. Тогда он только что приехал из-за границы и время от времени щеголял перед нами фразами вроде: «когда я фланировал по Шан-Зелизе» или «когда я стоял у подножия Кёльнского собора»…

Владимир Михайлович Волькенштейн. Фото: alenikov.ru

Владимир Михайлович Волькенштейн. Фото: alenikov.ru

Владимир Михайлович Волькенштейн читал нам драматургию. Маленький, черноглазый, живой, он бегал перед первыми рядами скамей, вдруг хватал мел и набрасывал на доске замысловатые фигуры. Тогда в Малом театре шла его пьеса «Гусары и голуби», имевшая успех…

По окончании курса пошел я к нему экзаменоваться. До меня он томил страждущих студентов подолгу, они выходили от него как ошпаренные, а я выскочил через три минуты, победно размахивая зачетной книжкой.

– Кто любил Дездемону? – спросил меня Волькенштейн, стращая своими черными глазищами.

– Отелло, – отвечал я.

– А еще кто?

– Кассио.

– А еще? Говорите, говорите быстрее.

Я немного замялся и кинулся, как с вышки в воду:

– Еще Яго любил Дездемону.

– Да, и я тоже так думаю, хотя у Шекспира нет на то никаких доказательств. Дайте свою зачетную книжку…

Из книги «Записки уцелевшего. Роман в жанре семейной хроники» Сергея Голицына 


Презентация книги состоится 2 февраля по адресу: Москва, ул. Воздвиженка, 4/7, стр. 1.

Сбор гостей в 19.00.

Книгу представят:

Мариэтта Чудакова – литературовед, историк, доктор филологических наук, критик, писательница, мемуарист, общественный деятель

Константин Мильчин – литературный критик, редактор отдела культуры в журнале «Русский репортер»

Георгий Голицын – сын Сергея Голицына

Мария Голицына – внучка Сергея Голицына

За дополнительной информацией обращайтесь:

По телефону 8 926 266 62 74 (Татьяна Каширина)

По электронной почте tkashirina@nikeabooks.ru

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
«Записки уцелевшего»: Русская трагедия глазами очевидца

Только об одном я не решался ему признаваться – о своей жгучей ненависти к Сталину

Храм в огороде

Церковь стоит теперь у Алёхиных в огороде. А благочинный и архиерей взяли тайм-аут. Думают

Бабушкин день

Я обвинял себя, что заглянул в бабушкину комнату, я просил про себя у дедушки и у…