Школьный апостол и апостол трезвости

Опубликовано в альманахе “Альфа и Омега”, № 37, 2003
Социальная педагогика С. А. Рачинского. К 170-летию со дня рождения
Школьный апостол и апостол трезвости

Сегодня мало кому из педагогов известно имя Сергея Александровича Рачинского. А между тем, по отзывам современников, “Рачинский — это имя мирового значения. Когда педагогическая мысль займется изучением его принципов, она, может быть, о нем первом скажет, что он был не педагог — переводчик западных идеалов на русскую почву, а творец самобытных русских идеалов просвещения”1. “Для нашей педагогики значение его <…> неизмеримо велико <…> Несомненно, придет время, когда имя его будет для нашего учительства такою же путеводною звездою, таким же лозунгом, каким служит для западно-европейских учителей имя Песталоцци и для всего мира педагогов имя славянина <Яна> Ам.Коменского”2. Хочется извлечь из забвения имя великого русского педагога Сергея Александровича Рачинского и сделать его замечательный опыт достоянием всего российского учительства и, прежде всего, конечно, православных педагогов.

Сергей Александрович Рачинский родился 2(15) мая 1833 года в селе Татеве Бельского уезда Смоленской губернии (ныне район Тверской области). До 11 лет Рачинский жил в Татеве, затем вся семья переехала в Юрьев (тогда — Дерпт, а теперь Тарту), тихий университетский городок, живший умственными интересами, а через четыре года — в Москву. В течение года Рачинский приготовляется к университетскому экзамену, в 1849 году поступает на медицинский факультет Московского университета, но так как его влекли к себе естественные науки, через год он переводится вольным слушателем на естественный факультет. В 1853 году, 20 лет от роду он уже был кандидатом естественных наук, а вскоре выдержал магистерский экзамен.

По окончании университета Сергей Александрович некоторое время служил в Архиве Министерства иностранных дел, а осенью 1856 года уехал за границу для подготовки к профессорской деятельности. Избрав своей специальностью ботанику, Сер­гей Александрович работал у Шахта в Берлине и у Шлейдена в Вене. Известный ученый-ботаник М. Я. Шлейден (1804–1881) столь высоко ценил своего ученика, что поместил его частное письмо об отношении искусства к природе, написанное по поводу одного натюрморта голландского мастера, в качестве предисловия к своему классическому труду “Die Pflanze” (“Рас­тения”).

С. А. Рачинский был на редкость общительным человеком, обладавшим талантом привлекать к себе людей. Где бы он ни жил — в Веймаре, Йене, Берлине, — он везде делался желанным членом лучшего интеллигентного общества этих городов. Его любили веселые немецкие студенты, охотно распевавшие песни, им сочиняемые. В Веймаре он был принят при дворе, хранившем лучшие традиции эпохи Шиллера и Гете, близко сошелся с великим композитором и пианистом Ференцем Листом, писавшим музыку на его духовные стихи. Другой его друг — известный историк философии Куно Фишер, профессор Йенского университета — уговаривал его посвятить себя философии, к которой видел в нем особые способности. Живя в Германии, С. А. Рачинский перевел на немецкий язык одно из наиболее любимых им произведений русской литературы — “Семейную хронику” С. Т. Аксакова. Перевод этот напечатан в 1858 году в Лейпциге.

В 1858 году С. А. Рачинский вернулся в Москву, защитил магистерскую диссертацию “О движении высших растений” и получил кафедру физиологии растений в Московском университете. Так началось десятилетие пребывания С. А. Рачинского в Москве в качестве профессора Московского университета.

В 1866 году, тридцати трех лет от роду С. А. Рачинский защитил докторскую диссертацию “О некоторых химических превращениях растительных тканей” и сделался ординарным профессором Московского университета. Его деятельность в университете не ограничивалась научными занятиями и преподаванием. Постоянные заботы о благосостоянии как всего студенчества, так и отдельных студентов, о благосостоянии материальном и нравственном, — вот что делало С. А. Рачинского популярным профессором.

У Сергея Александровича было чрезвычайное умение распределять свое время, способность быстро переходить от одного занятия к другому, овладевать новым делом, будучи в каждом из них весьма продуктивным. Вставал он в шесть часов, утро посвящал кабинетным и лабораторным занятиям, затем шли лекции, обед, отдых. А вечер отдавал обществу.

“К этому именно времени относится его сближение с большим московским светом, — и интерес к этим связям он сохранил до последних дней. Особенно близок он был с Н. В. Суш­ковым, в доме которого блистала умом и просвещением его племянница Е. Ф. Тютчева. Знающие историю московского общества того времени помнят, что у Сушковых собирался лишь самый избранный круг, и что попасть в него значило получить своего рода диплом на выдающиеся достоинства, умственные, нравственные, вообще культурные.

Но и сам он, говоря старым языком, держал салон. В его квартирах, сперва на Малой Дмитровке у Страстного монастыря, а потом в одном из переулков близ Остоженки, собиралось многочисленное общество ученых, литераторов, художников, и граф Л. Н. Толстой был частым и интимным его посетителем”3.

Все это закончилось в 1868 году. После конфликта в университете С. А. Рачинский вышел в отставку и остался без определенных занятий. Несколько зим он прожил еще в Москве, ведя светскую жизнь, полную художественных и литературных интересов, но в 1872 году окончательно переселился в Татево.

“Наполняя длинные деревенские досуги чтением и со страстью предаваясь цветоводству, он, однако, не находил в этом удовлетворения и подчас сильно хандрил. Может быть, это был самый тяжелый период его жизни.

Но выход нашелся — неожиданный, но счастливый и неизмеримо важный как для самого Рачинского, так и для целого русского народа.

В Татеве была сельская школа самого обыкновенного типа. Сергей Александрович зашел раз туда случайно, попал на урок арифметики, показавшийся ему необыкновенно скучным, попробовал сам дать урок, стараясь сделать его более интересным и жизненным, — и этим определилась вся его дальнейшая судьба.

В 1875 году им было построено прекрасное школьное здание <…> и сам он переселился в него, сделавшись сельским учителем”4. Этой деятельности он посвятил всю свою оставшуюся жизнь и ею обессмертил свое имя, вписав его в историю русской педагогики.

Наша работа посвящена социальной педагогике С. А. Рачин­­ского, поэтому сперва следует сказать о социальной педагогике вообще — что это такое. Впервые это словосочетание употребил Фридрих Адольф Дистервег (1790–1866) в своей известной работе “Руководство к образованию немецких учителей”, опубликованной в 1835 году. В 1890 году вышла книга Пауля Наторпа (1854–1924) “Социальная педагогика. Теория воспитания воли на основе общности”. Философ знаменитой Марбургской школы, автор трудов “Философия как основа педагогики”, “Разви­тие народа и развитие личности”, П. Наторп вводит понятие общности, жизни индивида для целого. Педагогическая идея Наторпа проста и ценна: человек должен быть воспитан не для индивидуальной жизни, а для жизни с другими. Воспитание и образование в социальной педагогике П. Наторпа превращались в выработку взаимоотношений личности и общества на основе единства понимания жизненных ценностей и норм, рассматривались в широком социально-философском контексте.

Идеи, изложенные в этой книге, положили начало одному из направлений педагогики, существующему и поныне. Сам Наторп указывал, что впервые идеи социальной педагогики сформулировал еще Платон, что идеал социальной педагогики — интеграция воспитательных сил общества с целью повышения культурного уровня народа.

Книга П. Наторпа была переведена на многие языки, в 1911 году была издана в России. У него появились сторонники среди российских педагогов. П. Наторп говорил, что хозяйственная и административная деятельность должны быть так организованы, чтобы помимо своих основных функций служить целям образования людей:

“…как хозяйственная, так и административная деятельность в качестве простых средств должны подчиняться высшей цели образования людей. В идеале хозяйственная работа, как и социальная организация, должны были бы стать непосредственными факторами образования; то есть они должны были бы быть целиком так построены, чтобы не только наряду с исполнением своих особых задач повиноваться некоторой последней цели образования людей, но и сотрудничать в деле ее осуществления. До этой высоты идея образования на разумной основе (под именем философии) поднялась уже у Платона, и от вытекающего у него отсюда социально-педагогического воззрения на государство нельзя в отношении основной идеи ничего убавить”5.

Мы видим сейчас, что эти идеалы реальны и воплощены в жизнь. Не только специальная воспитательная работа государства в недавнем прошлом, но и хозяйственная и административная деятельность и социальная организация образовывают и воспитывают людей, но каких? Современные социальные педагоги говорят о лежащей в основе социальной работы и социальной педагогики философии СПАСЕНИЯ, подразумевая под спасением избавление человека от неблагоприятных условий его земной жизни, ставя целью социальной педагогики обучение умениям и навыкам социальной жизни6.

К сожалению, ни П. Наторп, ссылавшийся на традицию Платона, ни его последователи не увидели, что социальная педагогика добра существует уже почти 2000 лет в училище благочестия — Церкви Христовой.

Господь наш Иисус Христос учил народ: Тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела, и прославят Отца вашего, Иже на небесех (Мф 5:16).

Cвятитель Филарет Московский (Дроздов, 1782–1867) так толкует эти слова Спасителя в своей проповеди пред обетом сердобольных вдов — предшественниц сестер милосердия в наших больницах (1843 г.). “Теперь найдено, что если мы и не Апостолы, а принадлежим только к народу верующих; тем не менее и для нас есть доля в Нагорной проповеди Христовой; и нам нечто сказано в сих словах: да просветится свет ваш пред человеки; дело света духовного нам не чужое.

Слышащие сие не пожелают ли услышать и то, как можем мы участвовать в распространении света, и не только услышать, но слышимое и творить по возможности? <…> К разрешению же предложенного теперь вопроса мы тотчас придти можем, не через трудное изыскание, но через простое продолжение слов поучения Христова.

Тако да просветится свет ваш пред человеки. — Каким образом? — Господь продолжает: яко да видят ваши добрые дела.

Вот очень простая правда света! Добрые дела — вот свет, который всякий издавать может! Добрый пример — вот способ, которым каждый может распространять свет между другими! И вот явственная черта Божественного учения Христова, что она, восходя превыше высокого созерцания, в то же время нисходит до самого простого разумения и всякому доступного исполнения!

Чтобы распространять между человеками свет, или иначе сказать, истину и добро, для сего, кажется, мы не знаем более открытых способов, как три следующие: слово, власть, пример. Слово действует убеждением, власть — праведно употребляемым могуществом, пример располагает к подражанию <…>

Но что еще скажем более близкое к тем, которых состояние подобно не граду, стоящему верху горы, но, может быть, только хижине под горою? Неужели может и их свет просвещаться пред человеки? — Почему не так? И малый светильник в хижине увидит блуждающий странник, и пойдет на его свет, и найдет в хижине спасение от холодной ночи или зверя, и успокоится в безопасности, и обрадуется странноприимству. И скромное доброе дело человека невидимого в мире, если одушевлено добрым и святым намерением, есть дело света, которое и действует в сем качестве, привлекая к добру: и даже под управлением Провидения простирает иногда свое действие на неизмеримую даль <…>

И никто из нас, братия, да не уклоняется от заповеди всеобщего Светодавца. Каждый да творит добро по возможности, и да светит делами света, если не наряду с великими светилами, то хотя между малыми звездами. Хорошо быть хотя бы малою искрою в том Божием небе, где и малая искра светлее и прочнее здешнего солнца. Тако да просветится свет ваш. Аминь”7.

И русская школа с самого своего возникновения так и понимала свою задачу. Святой равноапостольный великий князь Владимир вскоре после крещения Руси, как гласит летопись, “послав, нача поимати у нарочита чади дети и даяти нача научение книжное”. Училища возникли в Церкви. Святой князь Владимир был образцовым христианским государем. В своем Уставе он определил княжескую десятину (по современному сказать — 10% государственного бюджета — сообразим, сколько это?) в жертву Церкви на дела благотворительности, сам лично благотворил, приказывал даже развозить еду для больных и увечных, кто сам не мог прийти за подаянием, учреждал училища для людей всех сословий, обучая их Слову Божию и благочестию и сам подавал пример благочестивого поведения. Воистину образец для всех последующих правителей России.

И вот русская школа, возникнув в Церкви, в течение семи веков оставалась церковной школой. Это надо специально выделить и осмыслить: русская школа — церковная школа. По словам профессора Погодина, всякая новая епархия делалась, так сказать, новым учебным округом, новый монастырь — гимназией, новая церковь — народным училищем.

Великий преобразователь России Петр I впервые заводит профессиональные школы, “цифирные”, “навигацкие”, но общее образование по-прежнему остается делом Церкви: Духовный регламент 1721 года обязывает епископов заводить школы. В 1727 году в России существовало 46 епархиальных школ с 3 тысячами учащихся на пространстве от Пскова и Новгорода до Тобольска и Иркутска.

В 1817 году император Александр I издал Манифест, в котором требовал, “чтобы христианское благочестие было основанием истинного просвещения”. С 1819 года во всех училищах и гимназиях введено преподавание Закона Божия, и это положение сохранялось вплоть до 1917 года.

Однако, как отмечает современный историк педагогики, уже до Петра I “ощущалось постепенное усиление воздействия на Россию как западно-европейских образцов устройства школьного дела, так и педагогических воззрений”8.

“Просвещение в России, столетиями развивавшееся в рамках религиозного мировоззрения и преимущественно оппозиции к педагогическим традициям Западной Европы, по крайней мере до эпохи Петра I, лишь к началу ХIХ века выходит в целом на путь секуляризации”9.

В царствование Николая Павловича формируется отчетливое движение за восстановление самобытного пути развития России во всех областях жизни. Усиливается общественный интерес к проблемам воспитания. Министр народного просвещения С. С. Ува­­ров (1786–1855) формулирует концепцию Православия, самодержавия, народности как основы просвещения в России.

Русская интеллигенция разделилась на два лагеря: западников и славянофилов. Первые славянофилы А. С. Хомяков (1804–1864), И. В. Киреевский (1806–1856), С. П. Шевырев (1806–1864) и другие способствовали пробуждению интереса к русской православной традиции воспитания.

С ними-то и был дружен С. А. Рачинский в пору своей жизни в Москве, когда он был профессором Московского университета. Это сближение совершилось тем легче, что А. С. Хомяков, свято дороживший пушкинскими воспоминаниями, с особой любовью и радостью принял в свой круг племянника поэта Евгения Баратынского, чьей сестрой была мать Сергея Александровича.

“Убеждения Рачинского были очень близки к славянофильским, хотя его нельзя было назвать славянофилом в полном смысле слова <…> Горячо указывая на недостатки западной цивилизации, он искренно и откровенно, однако, не мог жить без того, что составляет ее лучший плод. Европейская наука, литература, искусство, сама общественная жизнь были ему дороги и до последних дней составляли предмет его любовного интереса; он следил за ними, поскольку у него хватало сил и времени <…>

Но зато в двух отношениях самые строгие славянофилы должны были бы признать его своим единомышленником. Это — в признании мировой задачи России как носительницы Православия, — и в признании высоких нравственных качеств русского народа <…>

Личная религиозность в связи с этим взглядом на народ, с верой в него, и помогли Рачинскому очертить тот план народной школы, который он защищал”10.

“Та высота, та безусловность нравственного идеала, которая делает русский народ народом христианским по преимуществу; которая в натурах спокойных и сильных выражается безграничной простотой и скромностью в совершении великого подвига, доступного силам человеческим; которая в натурах страстных и узких ведет к ненасытному исканию, часто к чудовищным заблуждениям; которая в натурах широких и слабых влечет за собой преувеличенное сознание своего бессилия и в связи с ним отступление перед самыми исполнимыми нравственными задачами и необъяснимые глубокие падения; которая во всяком русском человеке обусловливает возможность внезапных победоносных поворотов от грязи и зла к добру и правде, — вся эта нравственная суть русского человека уже заложена в русском ребенке. Велика и страшна задача русской школы ввиду этих могучих и опасных задатков, ввиду этих сил, этих слабостей, которые она призвана поддержать и направить. Школе, отрешенной от Церкви, эта задача не по силам. Лишь в качестве органа этой Церкви в самом широком смысле этого слова может она приступить к ее разрешению. Ей нужно содействие всех наличных сил этой Церкви, и духовных, и светских…”11.

“И потому наша школа должна быть не только школой арифметики и элементарной грамматики, но, первее всего, — школой христианского учения и добрых нравов, школой христианской жизни под руководством пастырей Церкви”12.

Нельзя более точно выразить идею христианской школы. Но Рачинский идет далее. “Наша школа — школа христианская не только потому, что в таком направлении построен весь ее педагогический план, но также и потому, что учащиеся ищут в ней Христа, что учащие только Христа ради могут поднять те труды, при коих возможен какой-нибудь успех”13.

“Если, таким образом, занятия в школе являются для всех ее членов некоторого рода религиозным подвигом, то, очевидно, к ним не могут прилагаться ни мерило, ни требования обычной педагогики.

И прежде всего — продолжительность учебного времени. Рачинский неоднократно указывал в своих статьях, что ученики являются с готовностью и способностью учиться целый день. И что надо этому уступать вопреки всем требованиям педагогической науки. Так у него дело и было поставлено. Чтобы понять, как выносили учителя и ученики эти непрерывные с утра до вечера занятия”, надо иметь в виду постоянную “…жизнь в духе и для духа, известный возвышенный строй всех интересов, всех отношений, известное вдохновение. Уроки теряли в Татеве значение отдельных уроков, а являлись составными частями общего целого, шагами на одном, ясном и для всех понятном пути к совершенствованию духовному”14.

Легкость таких усиленных занятий зависит от общей высоты духовного строя школы. Если педагоги сумеют поддержать настроение духовной жажды — дело выиграно. Если нет — то занятия, обращенные только на ум, оказываются непосильными удержать в своей власти детей. Из изложенных основных положений естественно вытекают у Рачинского особые взгляды на программу школы и приемы преподавания. Что касается последних, достаточно указать, что он не придавал значения различным усовершенствованиям, специально выработанным приемам. Он требовал, чтобы учителя сами знали хорошо то, чему должны учить, и затем полагал, что чем проще они будут учить, тем лучше, — лишь бы учили усердно. Программа его школы представляла собой, если можно так выразиться, систему классического образования для народной (то есть начальной) школы. Он считал ее учебной задачей формальное развитие ума с помощью все тех же двух средств, помимо коих еще доселе ничего не найдено — древних языков и математики.

Хотя жизнь Рачинского как школьного учителя была связана с начальной, народной сельской школой, он был убежденным сторонником классического образования.

Когда в начале ХХ века в России развернулась дискуссия о реформе средней школы и некоторые педагоги либерального толка ратовали за упразднение классического образования, Рачинский успел опубликовать (это были его последние публикации) заметки в защиту классической школы15.

И вот для народной сельской школы он предложил такую систему классического образования, где роль древнего языка (греческого и латыни — в гимназии) исполнял язык церковно-славянский, а математические знания давались в изучении арифметики, причем особое значение Сергей Александрович придавал устному счету. Он даже написал специальный учебник “1001 задача для умственного счета”, вышедший при его жизни тремя изданиями.

Но главное в программе Татевской школы — ее воспитательная сторона. “Все, что может содействовать развитию искренней религиозности и притом церковной, все, что может внести церковный элемент в самый обиход школы, — все это должно быть предметом самого заботливого внимания со стороны педагогов.

Во главе должно стоять тщательное научение Закону Божию. С ним должно быть связано подробное изучение Священного Писания. Это — в пределах учебных занятий”16.

Вне их учащиеся должны наивозможно полно участвовать в богослужении, участвовать практически, в качестве чтецов и певчих. Церковному пению Рачинский придавал огромное значение. “Тому, кто знаком с нашим богослужением, — писал он, — кто окунулся в этот мир строгого величия, глубокого озарения всех движений человеческого духа, тому доступны все выси музыкального искусства, тому понятны и Бах, и Палестрина, и самые светлые вдохновения Моцарта, и самые мистические дерзновения Бетховена и Глинки”17.

“…Сергей Александрович углубился в изучение церковного пения со всей тонкостью своей артистической натуры и со всей силой своих теоретических познаний. Результатом этого было устройство при Татевской школе художественного церковного хора, исполнявшего службы с такими артистическими подробностями и обдуманностью, которые резко отделяли его от ремесленного умения обыкновенных церковных хоров. Наиболее интересно было самое разучивание, при содействии Сергея Александровича, различных особенных служб, великопостных, пасхальных. При этом и сами службы получали совершенно особый характер, ибо не только певческая часть, а и весь их состав, всё их исполнение обсуждалось в школе”18.

Рядом с молитвой церковной чрезвычайное развитие получила в Татеве и молитва домашняя, в особенности вечерняя, когда вычитывалось и пелось все, положенное в Часослове.

Наконец, нельзя не сказать о чтении Псалтири и Часослова, которое являлось у С. А. Рачинского одним из могущественнейших средств воспитания. “Псалтирь — высочайший памятник лирической поэзии всех времен и народов. Содержание его — цельное и вечное. Это постоянное созерцание величия и милосердия Божия, сердечный порыв к высоте и чистоте нравственной, глубокое сокрушение о несовершенствах человеческой воли, непоколебимая вера в возможность победы над злом при помощи Божией. Все эти темы постоянно звучат одновременно, в сочетаниях разнообразия изумительного, в оборотах речи неисчерпаемой красоты, силы и нежности”, — писал С. А. Рачинский19.

Но в то же время он сознавал, что чтение Псалтири при задаче пользоваться ею не как учебной книгой церковно-славянского языка, а как источником духовного назидания, возможно лишь при условии любви самого учителя к Псалтири, чуткости его к дивным красотам Псалмов. “Коренятся они в духовном и жизненном строе учителя, в искренности и прочности его связи с Церковью”20.

Cкажут, что это требование слишком идеальное, неисполнимое на практике. “Но люди, мучимые потребностью отдавать себя без остатка служению Богу и ближнему, всегда были, есть и будут, — утверждал Рачинский. — Нет более полного сочетания этих двух служений, чем христианское учительство, то учительство, которое не полагает своим трудам ни меры, ни конца”21.

Этот настрой великого педагога был связан с его убеждением, “что доброе влияние школы на жизненный строй пользующегося ею люда может обнаружиться лишь через несколько поколений, что бесспорные результаты в этой области могут быть достигнуты лишь веками непрерывного труда”22.

Однако случилось нечто неожиданное. Обнаружился симптом воздействия Татевской школы на окрестное население, выходящий за рамки традиционной школьной деятельности. Речь идет о татевском обществе трезвости. У этой истории есть своя предыстория.

Первые общества трезвости появились в России в 1858 году. Народ восстал против откупной системы, существовавшей тогда в России. Откупщики, уплатив государству известную сумму и получив за это право торговать водкой на определенной территории, старались получить сверхприбыль, продавая народу по дорогой цене мутную, грязную, разведенную разными одуряющими примесями жидкость, получившую название “сивуха”, “чем тебя я огорчила”, “сиротские слезы”, “подвздошная”, “кря­кун”, “горемычная”, “прильпе язык”, “чистоты не спрашивай”, “рот дерет, а хмель не берет” и т. д. (В. И. Даль).

Откупщики этого времени пользовались неограниченными правами, делали все, что угодно, задавали пиры чиновникам, высылали им деньги и водку, платили жалование чиновникам и чуть ли не всей полиции.

Возвышенная до крайности цена водки, недоброкачественность ее, стеснения и неприятности, чинимые народу откупщиками, заставили сам народ вступить на борьбу с откупом: он отказался пить водку и начал образовывать кружки и общества трезвости с обязательством для каждого члена соблюдать воздержание. Этому движению сильно способствовало духовенство. С замечательной быстротой почти вся Россия покрылась сетью этих обществ. В одних местах крестьяне решили не пить водки словесно, в других — составляли письменные приговоры со всего “мира”. Часто давали обеты с крестным целованием. Духовенство начало говорить по церквям проповеди, одобряя обеты прихожан.

Доходы откупщиков резко сократились. Многие оказались несостоятельными. Упали также доходы чиновников и полиции, которые состояли у откупщиков на содержании. Все они свирепствовали против обществ трезвости и духовенства. Беспрецедентные в истории России четыре года, когда сам народ отказался от хмельной отравы и вел трезвую жизнь, завершились отменой откупной системы. Однако откупщики, потерпев поражение, устроили распродажу своей скверной водки по баснословно дешевым ценам. Народ не устоял. Празднуя поминки по откупу, он набросился на дешевую водку и запил по-прежнему23.

После 1863 года общества трезвости быстро исчезли с лица земли русской, но через некоторое время появляются вновь. В 1874 году открылось общество трезвости в селе Дейкаловке Полтавской губернии, а в 1882 году учредилось “согласие” трезвости в селе Татеве. История его вкратце такова: “С самого начала моей школьной работы, — пишет Рачинский, — я не мог не обратить внимания на вопиющее зло, причиняемое моим ученикам постоянным усилением пьянства в крестьянской среде <…> Для меня стало очевидным, что для ограждения моих учеников от окружающего зла нужны средства более сильные, чем простые увещевания и поучительные речи. И единственное средство, которое я мог придумать, было устройство в тесном кругу моих учеников (из коих многие в то время были уже взрослые) общества трезвости, то есть абсолютного воздержания от спиртных напитков”24 .

Мысль о таком обществе была встречена большинством его учеников, уже взрослых, в высшей степени сочувственно, и вот 5(18) июля 1882 года, в день именин Сергея Александровича, после молебна преподобному Сергию Радонежскому им самим и его учениками был произнесен в церкви торжественный обет такого воздержания. Общество состояло первоначально почти исключительно из бывших татевских учеников. Постоянное ядро его составляли вышедшие из этой школы учителя. Всего несколько десятков человек­ — но польза, приносимая этим маленьким обществом его членам, постоянные беседы Сергея Александровича с крестьянами против пьянства стали приносить свои добрые плоды. Ежегодно общество увеличивалось, а осенью 1888 года стали приходить крестьяне из разных, иногда очень удаленных от Татева деревень, с просьбами принять их в общество. По инициативе молодых священников (нередко учеников С. А. Рачинского), общества трезвости, подобные татевскому, стали появляться в других соседних с Татевом селах.

В 1889 году С. А. Рачинский опубликовал 2-й отрывок “Из записок сельского учителя” с описанием опыта “Татевского общества трезвости” в 8-м номере “Русского Вестника”. В том же году статья была перепечатана в прибавлениях к “Церковным ведомостям” № 34. На нее отозвались очень многие. Началась обширная переписка. “Пишут ко мне из всех краев России, люди всех возрастов и звания, люди всех степеней умственного развития, начиная от высокообразованных лиц, озабоченных подъемом нравственности в нашем простом народе, и кончая полуграмотными горемыками, одержимыми всеми степенями delirium tremens25”, — писал он в следующей своей печатной работе о народной трезвости под заглавием “Открытое письмо”, опубликованной в приложении к № 50 “Церковныхведомостей” за 1889 год. В этом письме Сергей Александрович давал практические советы по организации общества трезвости, по обязанностям членов такого общества, приводил даже форму книги трезвости Татевского общества и касался множества других важных вопросов, с которыми к нему обращались в переписке.

К 1890 году Татевское общество трезвости разрослось до 1018 человек. С. А. Рачинский продолжал публиковать статьи о трезвости в “Церковных ведомостях” — “Письма к воспитанникам Казанской учительской семинарии” в № 3 за 1890 год; “По поводу обществ трезвости” в № 22 за тот же год. Особо нужно отметить издание в 1898 и 1899 годах его письма к студентам Казанской Духовной академии под заглавием “Письма С. А. Рачинского к духовному юношеству о трезвости”. В этих письмах мы встречаем, в частности, глубокое богословское осмысление проблем трезвости.

Вот, например, одно из писем:

“Спаситель наш Иисус Христос несомненно пил вино (Прииде Сын человеческий, ядый и пияй … Не имам пити от сего плода лознаго…).

Не грешим ли мы, проповедуя воздержание, коему не находим примера в земной жизни Спасителя?

Полагаю, что нет. И это по следующим причинам.

Никому из разумных проповедников трезвости никогда не приходило на ум считать за грех умеренное употребление легких виноградных вин, не производящее никакого опьянения.

Грех заключается именно в приведении себя в это состояние какими бы то ни было средствами: вином ли, водкою, опием или гашишем. Спаситель, принявший на Себя естество человеческое, кроме греха, не мог пить вина иначе, как в мере абсолютно безгрешной.

Но как велика опасность для человека, причастного греху, — даже для величайшего праведника, преступить эту меру, — мы видим из примера Иоанна Крестителя. Он, коего болий не воста в рожденных женами, счел же нужным оградить себя назорейским обетом и не пить ни вина, ни сикера <…> И заметьте, что опасности, нас окружающие, несравненно сильнее, чем те, коим подвергался Предтеча. В его времена не существовали те сильно и быстро опьяняющие напитки, которые ныне одни нам постоянно доступны. Как же нам, грешным и слабым, считать себя в этом отношении более сильными и стойкими, чем тот, кто был больше Пророка? Не достойнее ли, не разумнее ли смиренно следовать его примеру?

Напомню вам по этому поводу другую черту из жизни Спасителя — насильственное изгнание торжников из храма. Пример этот доказывает, что не всякое насилие есть грех. Но разумно ли, осторожно ли мы поступим, приняв именно этот пример из жизни Христа за норму нашего поведения? Не сообразнее ли со слабостью человеческой природы памятовать заповедь Спасителя: побеждайте зло добром?

Поэтому не говорю вам: всякое насилие есть грех. Но говорю: воспитайте душу вашу в совершенной кротости, чтобы праведный гнев против зла никогда не вовлекал вас в злобу против ближнего.

Не говорю вам: всякое винопитие есть грех. Но умоляю вас: воспитайте вашу волю совершенною трезвостию, чтобы никогда винопитие не вовлекло вас в грех опьянения.

Вот смысл тех срочных обетов, которые я предлагаю вам, изведав их пользу на бесчисленных опытах. Предлагаю их вам только потому, что положительно знаю, какое неисчислимое добро исполнение подобных обетов принесло бы и лично вам, и вашим близким.

Итак, да поможет вам Бог примкнуть к нашему союзу”26.

Множество ценных мыслей, советов, указаний по вопросу о борьбе с народным пьянством рассыпано С. А. Рачинским в его обширнейшей переписке со всеми углами России. “Уже при жизни своей он отдал 60 переплетенных томов этих писем в Императорскую Публичную Библиотеку”27.

Деятельность С. А. Рачинского не прошла незамеченной. О ней знал Александр III — “его заслуги перед русским просвещением были признаны совершенно исключительным образом, в известном высочайшем рескрипте, от 14 мая 1899 г. <…> Вслед за тем ему была высочайше назначена пожизненная пенсия, которую он употребил на постройку новых школ!”28.

Академия наук в 1891 году избрала автора “Сельской школы” своим членом-корреспондентом по отделению русского языка и словесности.

* * *

Как уже было сказано, русская школа возникала и семь веков существовала как церковная школа.

С. А. Рачинский явился воссоздателем русской школы. Современный исследователь отмечает: “Ориентируясь на славянофильские философские предпосылки, С. А. Рачинский утверждал, что истинно народное воспитание и обучение возможно лишь на религиозно-нравственной и национальной основе. Ему удалось создать такую школу в селе Татево Смоленской губернии, в деятельности которой были реализованы сформулированные им цели и задачи.

Эта школа по своему характеру и содержанию обучения во многом явилась продолжением той школы, построенной еще в допетровскую эпоху <…> Задачи, которые сознательно или бессознательно решались в школе Рачинским и его учениками, скорее всего были социально-педагогического характера, а песни, природа, живопись служили лишь эстетическими средствами для достижения поставленной цели — сформировать из крестьянских детей грамотных, социально-активных граждан, православных по своей вере и мировоззрению”29.

Гениальность С. А. Рачинского проявилась в том, что он не просто почувствовал и понял потребность народа в такой школе, — он создал ее практически, показал ее возможность. Существование татевской школы вдохновляло друга, единомышленника и соратника Рачинского — выдающегося общественного и церковного деятеля России К. П. Победоносцева в великом деле народного просвещения и организации церковно-приходской школы.

«Победоносцев высоко оценивал деятельность Рачинского. Накануне 1882 года он писал царю Александру III: “Когда-то, в минуту уныния, я представлял вашему величеству письма Рачинского в виде утешения, чтобы показать, какие есть люди, работающие в темных углах с бодростью духа и с верою в успех, делающие великие дела в малом кругу своем”30.

“Великие дела” для Победоносцева выражались прежде всего в создании С. А. Рачинским новой церковно-приходской школы <…> С. А. Рачинский настойчиво одобряет намерения Победоносцева поддержать создание национальной школы в России: “Смелый Ваш эксперимент с восстановлением церковной школы, при всех недостатках, всё-таки обнаружил в среде сельского духовенства такой запас новых сил, на какой не могли рассчитывать и крайние оптимисты, и именно эти силы нам нужны в настоящий момент повального безумия в среде образованных мирян”.

Получив ответ от Победоносцева, С. А. Рачинский в письме от 2 апреля 1897 года спешит поблагодарить своего покровителя: “Очень рад тому, что мои школьные соображения Вы одобряете”.

Рачинскому удалось осуществить часть своих планов — в 1898 году по его инициативе в России было открыто 25500 церковноприходских школ31, а в 1905 году таких школ было уже 42 696, что составляло 46,5% по отношению к общему числу начальных школ в стране»32.

Татевское общество трезвости также послужило образцом для тысяч подобных обществ в России и положило начало грандиозному движению за трезвость в Русской Православной Церкви.

10 августа 1889 года появляется циркулярный указ Святейшего Синода, в котором, в частности, Епархиальным Преосвященным предлагалось “донести Святейшему Синоду, существуют ли в настоящее время, из какого числа лиц и в каких местностях Общества трезвости, и в чем обнаружилось влияние их на религиозно-нравственное состояние как принадлежащих к их составу лиц, так и на окрестное население”. После этого указа число приходских обществ трезвости в России стало быстро расти. К 1913 году существовало более двух тысяч обществ трезвости, в которых состояло около полумиллиона человек.

За короткий исторический период Русская Православная Церковь сумела создать всероссийскую комплексную систему воспитания народа в духе трезвости и благочестия на религиозно-нравственной основе. Эта система включала в себя:

непосредственную работу с семьями в обществах трезвости, братствах, попечительствах и других подобных им учреждениях;

разработку религиозно-нравственных, научных и организационных основ борьбы с пьянством в народном быту;

широкое издание религиозно-нравственной, научной и художественной литературы антиалкогольной направленности, выпуск журналов, газет и листовок, посвященных этой проблеме;

организацию внебогослужебных проповедей, а также лекций, чтений и бесед, выявляющих вред пьянства и пользу трезвого благочестивого образа жизни;

открытие библиотек и специализированных книжных лавок, укомплектованных антиалкогольной литературой;

создание воскресных школ для членов общества и их детей, а также детских садов для самых маленьких членов семей трезвенников;

обучение желающих церковному и светскому пению;

устроение паломничеств, крестных ходов и прогулок с образовательными целями;

организацию здорового и нравственного досуга трезвенников;

создание противоалкогольных музеев и выставок;

организацию трезвенных чайных и столовых;

создание касс для оказания материальной помощи нуждающимся и бюро трудоустройства.

Отдельно обсуждалась проблема школьного алкоголизма и обсуждались меры отрезвления через воспитательную работу в школе. В церковно-приходских школах вводились специальные “уроки трезвости”, создавались учебные пособия, написанные в основном священниками. Обсуждалась возможность проведения идеи трезвости в школьных курсах Закона Божия, русской и зарубежной словесности, отечественной и мировой истории, географии и даже математики. Предлагались соответствующие программы. Кадры для проведения этой работы готовились в духовных и учительских семинариях по всей стране.

Представители духовенства участвовали в Первом Всероссийском съезде по борьбе с алкоголизмом (Санкт-Петербург, декабрь 1909–1910 гг.), и духовенство было, с благословения Святейшего Синода, организатором Всероссийского съезда практических деятелей по борьбе с алкоголизмом на религиозно-нрав­ст­венной основе (Москва, июнь 1912 года). Почетным покровителем этого съезда был священномученик митрополит Московский и Коломенский (потом Санкт-Петербургский, а впоследствии Киевский и Галицкий) Владимир (Богоявленский, 1848–1918 гг.), а председателем — архиепископ Новгородский, впоследствии митрополит Ташкентский Арсений (Стадницкий, 1863–1936 гг.).

Наконец, законодательную работу в комиссии по мерам борь­бы с пьянством в Третьей Государственной Думе возглавлял епископ Православной Церкви преосвященный Митрофан, епископ Гомельский (в миру Дмитрий Краснопольский, 1869–1919 гг., депутат от Могилевской губернии).

Широкий размах церковного трезвеннического движения позволил правительству в июле 1914 года (в связи с началом войны) принять меры к прекращению продажи крепких спиртных напитков и ликвидации казенных питейных заведений. Эти меры, получившие мощную церковную поддержку, вывели трезвенническую работу в России на новую, высшую ступень.

Таковы плоды трудов скромного учителя в селе Татево.

В начале нашей работы мы сравниваем “светскую” и церковную социальную педагогику. О первой современная исследовательница справедливо пишет: “…теорию социальной педагогики конца ХIХ в. скорее можно охарактеризовать как теоретическую программу, без конкретной профессиональной практики. Лишь к концу ХХ столетия к контурам этой теории добавилась многогранная практика в разнообразных формах социального, общинного воспитания и социальной работы”33.

Деятельность С. А. Рачинского, рассмотренная нами не во всей полноте (он был еще устроителем больницы в своем селе для лечения сифилиса), показывает, что церковная социальная педагогика была в указанный период развитой практикой, базировавшейся на глубоко продуманной теоретической программе и, что еще важнее, имеющей духовную основу — Заповеди Божии и учение Православной Церкви. Достаточно вспомнить Дома трудолюбия святого праведного Иоанна Кронштадтского, Марфо-Мариинскую обитель преподобномученицы Великой княгини Елизаветы Федоровны… Примеры можно множить и множить, даже оставаясь в рамках рассматриваемого периода. Если же мы обратимся ко всей двухтысячелетней истории Церкви, то увидим, что распространение Света духовного, по заповеди Божией, происходило через добрые дела христиан, и, таким образом, история социального служения Церкви и есть история социальной педагогики в христианской культуре.

И в ней достойное место занимает школьный апостол и апостол трезвости Сергей Александрович Рачинский.

1Мироносицкий П. П. С. А. Рачинский и церковная школа. СПб., 1910. С. 10.

2Там же. С. 34–35.

3Горбов Н. М. С. А. Рачинский. СПб., 1903. С. 9.

4Там же. С. 10.

5Наторп П. Социальная педагогика. СПб., 1911. С. 164.

6Смирнова Е. Р., Ярская В. Н. Философия и методология социальной работы. Саратов, 1997.

7Митрополит Филарет (Дроздов). Сочинения. Т. IV. М., 1882. С. 273.

8История педагогики. Часть 2. С XVII в. до середины XX в. / Под ред. акад. РАО А.И.Пискунова. М., 1998. С. 61.

9Там же. С. 156.

10Горбов Н. М. Указ. соч. С. 34–35.

11Рачинский С. А. Сельская школа. М., 1991. С. 22–23.

12Рачинский С. А. Сельская школа. Изд. 4. СПб., 1889. С. 247.

13Там же. С. 200.

14Горбов Н. М. Указ. соч. С. 36–37.

15Рачинский С. А. ABSIT OMEN. М., 1901.

16Горбов Н. М. Указ. соч. С. 41.

17Рачинский С. А. Сельская школа. Изд. 4. С. 109–110.

18Горбов Н. М. Указ. соч. С. 11–12.

19Рачинский С. А. Сельская школа. Изд. 2-е. М., 1892. С. 212.

20Рачинский С. А. Сельская школа. Изд. 4-е. С. 307.

21Рачинский С. А. Сельская школа, Изд. 2-е. С. 170.

22Там же. С. 186.

23Прыжов И. Т. История кабаков в России. Репринт. М., 1991.

24Рачинский С. А. Сельская школа. М., 1991. С. 109–111.

25Delirium tremens (лат.) — “белая горячка”, старое название алкогольного психоза. — Ред.

26Рачинский С. А. Письма С. А. Рачинского к духовному юношеству о трезвости. М., 1899. С. 55–57

27Горбов Н. М. Указ. соч. С. 3.

28Там же. С. 15.

29Стеклов М. Четыре портрета: С. А. Рачинский, В. П. Вахтеров, Х. Д. Алчевская, К. Н. Вентцель. М.–Смоленск, 1995. С. 9–10.

30Письма Победоносцева к Александру III. Т. 1. М., 1925. С. 361.

31Советская педагогика. 1981. № 9.

32Дмитриев С. Г. Очерки истории русской культуры начала ХХ века. М., 1985. С. 46. Цитаты по: Стеклов М. Е. Четыре портрета… С. 11–13.

33Бочарова В. Г. Педагогика социальной работы. М., 1994. С. 147.

Помоги Правмиру
Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Похожие статьи
Проповеди. Воскресенье перед Рождеством…

Опубликовано в альманахе “Альфа и Омега”, № 50, 2007

В сети появился электронный архив журнала «Альфа и Омега»

«Альфа и Омега» некоммерческий культурно-просветительский журнал, посвященный богословским вопросам православия

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!