Ступени

|

Статья Марины Андреевны Журинской опубликована в альманахе “Альфа и Омега” № 32 (2002 г)

Содружество.. Марина Андреевна и кот Мишка - оба за работой. Фото священника Игоря Палкина

Сейчас принято оперировать понятием стиль жизни, которое, как правило, сводится к совокупности дорогостоящих, но настоятельно рекомендуемых рекламой удовольствий и приспособлений для получения этих удовольствий. Если же попытаться обнаружить то общее, что свойственно всем навязываемым разновидностям стиля жизни, то, пожалуй (за исключением тех видов чревоугодия, которые близятся к гортанобесию[1]), объединяет их спешка. Очень хочется выучить английский за 59 часов (рань­ше реклама обещала 60, но “рынок диктует”), что невозможно, и без всяких усилий мгновенно сбросить половину веса и уже никогда не набирать, чего также не бывает, и разом исцелиться от всех болезней… и вмиг очистить не только тело, но и душу, — раз и навсегда.

Мгновенное очищение души обещают не только целители, но и “духовные” руководители многочисленных сект, оккультных или возводящих себя к протестантизму, но отошедших от него настолько далеко, что их христианский характер становится сомнительным, если не отрицается несомненно. Их успех отчасти объясняется именно тем, что они идут в ногу с веком сим — и идут, торопясь изо всех сил; и общий их девиз — быстро и окончательно.

Между тем православное понимание возрастания души, очищения ее от греховности ради вечного спасения в Боге основывается на принципе постепенности (об этом свидетельствует и сам термин, исходящий из представления о росте как процессе природном[2] и медленном) и определяется как путь (а не скачок), как восхождение, то есть движение вверх, сопряженное с усилием, необходимым для преодоления силы тяготения, естественным образом влекущей вниз, — ибо Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его (Мф 11:12; ср. Лк 16:16)[3]. Собрание духовных руководств носит название Лествица[4]. Преподобный Иоанн выработал аскетическую систему, основанную на принципе умеренности: он был против сужения круга дозволяемой пищи, но советовал ограничивать в разумных пределах ее количество, и не проводил ночи напролет в бодрствовании, поскольку это может привести к повреждению ума, но спал не дольше, чем необходимо для поддержания сил, и не на голой земле, а на скромной постели. Преподобный говорил, что главный аскетический подвиг — это смирение перед Господом. Аскетика преподобного Иоанна Лествичника — хороший пример того срединного, царского пути, придерживаться которого всегда советуют святые Отцы.

При этом “умеренная” аскеза преподобного Иоанна Лествичника наверняка показалась бы непосильной для многих и многих: 40 лет в пустыне, в безмолвии и посте. Как же так, — может спросить скептик, — выходит, Преподобный говорит не то, что делает? — Очевидно, полезно задать иной, простой вопрос: каково основание христианской аскезы? — и просто на него ответить: это — мера любви ко Господу.

Любовь не терпит принуждения, ее нельзя вызвать искусственно, нельзя и симулировать. Вся любовь — в Боге, вся она — от Бога, и Он дает ее просящему в такой мере, в какой тот может вместить. Именно поэтому основа аскезы — в смирении: Бог гордым противится, а смиренным дает благодать (Иак 4:6; 1 Пет 5:5)[5]. Любовь Преподобного была такова, что его аскеза в масштабе этой любви представлялась ему умеренной. Не имеющий же любви Божией или имеющей ее лишь в зачатке напрасно будет изнурять себя постом и молитвенными подвигами, если не смирится изначально. А Божие величие таково, и любовь Его так безгранична, что и смирению человеческому вряд ли можно определить предел, и любви всегда недостает.

По свидетельству духовно опытных людей, путь восхождения, как правило, длится десятилетиями и никогда не может считаться пройденным вполне и до конца; с другой стороны, духовники свидетельствуют, что как враг рода человеческого никогда не устает нападать, так и душа способна к возрастанию буквально до последних минут жизни. Вспомним, как сосредоточенно молятся об оставлении грехов великие подвижники; будем иметь в виду и частное высказывание одного из величайших православных проповедников ХХ века, сделанное им в возрасте, который принято определять как “далеко за семьдесят”: “Теперь я иногда чувствую, что, может быть, из меня еще и получится отчасти хоть какой-то христианин”.

Такая самооценка, такое понимание своего пути объясняются тем, что при возрастании духовного опыта возрастает и понимание меры греховности, отделяющей человека от Бога, и возрастает любовь к Богу, жажда богообщения. Не случайно у многих, чья духовная жизнь только начинается, большие затруднения вызывает исповедь, и далеко не всегда потому что стыдно в чем-то признаваться, а потому что непонятно, в чем каяться, нет видения своей греховности, нет самоукорения — и очень хочется усмотреть во всех своих неприятностях, внешних и внутренних, козни окружающих, а в лучшем случае — роковое стечение обстоятельств. А человек, приобретший навык покаянного рассмотрения своей жизни, всегда способен увидеть, в чем он уклоняется от заповедей, и всегда готов просить Господа простить его и освободить от греховных привычек.

Лестница состоит из ступеней — степеней, — и восхождение по ней происходит постепенно. Пытаясь перескочить несколько ступеней, смельчак рискует скатиться назад, к самому основанию. Так бывает и в духовной жизни: решив разом покончить с делом возрастания (при этом подразумевается, что до полного духовного совершенства и остается-то самая чуточка), человек рьяно приступает к самочинно составленной программе усовершенствования. Кончается это провалом: унынием, отчаянием, разочарованием[6], — а бывает, что и отходом от веры. Поэтому постепенность духовного восхождения — один из показателей того, что душа действительно восходит, а не мятется, не мечется[7].

Ступени нашей жизни — дни, и самое печальное в безграмотном понимании церковнославянского слова довлеть ‘быть достаточным’ как русского глагола давить состоит в том, что без внимания остаются замечательные слова Писания Довлеет дневи злоба его (Мф 6:34; Синод. перевод Довольно для каждого дня своей заботы). И сугубого внимания достоин тот факт, что великие подвижники молитвенного делания, преподобные Оптинские старцы, оставили нам в наследство молитву, в которой испрашивается милость и помощь Божия на один — сегодняшний! — день. А о каких простых вещах там говорится: не огорчаться и не огорчать, не обижаться и не обижать…

А ведь мы далеко не всегда в достаточной степени понимаем, что обычное добропорядочное поведение, ровное, приветливое отношение к окружающим, простая аккуратность в быту и добросовестность в работе — это добродетели, имеющие самое непосредственное отношение к духовному возрастанию; как-то проскальзывают мимо сознания слова из притчи о талантах: Хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю; войди в радость господина твоего (Мф 25:21; 25:23; ср. Лк 19:17). Но всякая Евангельская притча имеет прежде всего буквальный смысл, от которого она возводит (но не уводит) читающего или слушающего к смыслу духовному. В этом соотношении кроется и “обратный ход”: только духовное понимание человеческой жизни и деятельности превращает повседневную аккуратность и добросовестность в духовное делание, иначе гордыня берет свое и придает этим свойствам черты мелочности и самопревозношения.

В одном из предыдущих номеров журнала мы писали о том, что стяжанию высоких духовных добродетелей препятствует отсутствие навыка в добродетелях, так сказать, практических[8]. На этот раз обратимся к тем случаям, когда торопливое стремление к “совершенству” мешает правильно понимать учение Церкви и ведет к искажению личности и жизни, которое тем опаснее, что вовсе не осознается как грех и даже причисляется к достоинствам.

Рабство и сыновство

Слова Евангелия (Мф 25:21) открывают тему, очень существенную для формирования христианского сознания: как соотносятся понятия рабов Божиих и входящих в радость, о которых сказано Апостолом уже не раб, но сын (Гал 4:7)? В Новом Завете прослеживаются некоторые уровни духовного состояния человека, которые мы вполне можем определить как ступени: падший человек — раб греха (напр., Рим 6:17,20), обратившийся к Богу — раб Божий, раб Христов, праведник — сын Божий[9].

Тексты Священного Писания предоставляют возможность убедиться в том, что состояние раба Божия отнюдь не позорно (Отроком Господним, то есть по значению слова слугой, называется и Мессия, ср. Лк 1:54); просто вхождение в сыновство обозначает иную ступень в связи человека с его Творцом и Господом. Это было совершенно прозрачным понятием для Ближнего Востока времен написания Библии, потому что там верные рабы подлежали усыновлению, что, однако, подразумевало, что они продолжают оказывать бывшему господину, а ныне отцу все подобающее послушание. Глубину покаяния блудного сына подчеркивает то, что он слагает с себя статус сына и готов добровольно стать слугой (Лк 15:18–19).

Тем не менее подчас очень хочется “проскочить” ступень рабства и причислить себя к числу сынов. При этом никак не принимается во внимание, что сын Божий — это тот, кто достоин принять Богосыновство, уподобляясь в этом Христу, Который ради того, чтобы восстановить изначальную связь между человеком и Творцом, принял на Себя подвиг Воплощения, страдания и крестную смерть. Правда, иногда можно встретить того, кто утверждает, что достиг всей возможной праведности, но это уже не имеет никакого отношения к христианству. И еще одна важная вещь следует из высокого достоинства сынов: высочайшая ответственность и готовность следовать за Христом в Его страданиях: в мире будете иметь скорбь (Ин 16:33)[10].

С предельной ясностью говорит о мере послушания сынов и об испытаниях их верности апостол Павел, слова которого нужно привести достаточно пространно, хотя и не полностью:

Вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха, и забыли утешение, которое предлагается вам, как сынам: сын мой! не пренебрегай наказания Господня, и не унывай, когда Он обличает тебя. Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает. Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами, как с сынами (Евр 12:4–7).

Слова Писания позволяют убедиться в том, что с притязанием на статус Богосыновства спешить непозволительно; для этого следует утвердиться в опыте смирения и послушания. Но не менее ответственно и пребывание в числе рабов Божиих, о чем свидетельствуют слова Евангелиста: когда исполните всё повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать (Лк 17:10).

А кто из нас с легким сердцем может утверждать, что исполняет всё повеленное? Всё — понятие всеобъемлющее, которое охватывает не только жизнь в Церкви, но и поведение в быту, и отношение к ближним. Допустим, сравнительно нетрудно, как кажется, при подготовке к причащению следовать установленным Церковью правилам, — но все ли их полностью выполняют? И действительно ли каждый из нас перед тем, как приступить к таинству, примиряется со всеми, с кем подобает, — не только просит прощения у тех, кого обидел, но и сам прощает обидчиков, в том числе и тех, от кого претерпел достаточно серьезно? И действительно ли мы, принося покаяние перед Господом, исполнены твердой, несокрушимой решимости оставить грех?

На все эти вопросы по чистой совести следует ответить отрицательно, и не просто потому, что это случайные досадные упущения: ведь не зря тексты, которые Церковь рекомендует нам прочесть — и принять — перед причащением, содержат сло­ва о том, что причащаемся мы недостойно и получаем благодать не по своей добродетели, а в силу неисчерпаемой, непредставимой милости Божией. Последнее указание на наше недостоинство (точнее — призыв еще раз его прочувствовать) и на милость Божию слышится в возгласе Святая святым: те, кто очищен в таинстве покаяния (святые) сподобляются услышать высокую истину (святая), состоящую в том, что Един Свят

Но очень важно для возрастания и отношение к той сфере нашей жизни, которой те, кто тороплив, считают возможным просто-напросто пренебречь в своем плане духовного совершенства. Речь пойдет о той работе, за которую мы, миряне, получаем зарплату[11]. Всегда ли эта работа выполняется перед Лицом Божиим, — а ведь именно перед Его Лицом должно проходить все наше существование по примеру ветхозаветных праотцев (ср., напр., Быт 5:24; 6:9; 17:1; 24:40; 48:15; 3 Цар 2:4; 3:6; 8:23; 4 Цар 20:3; Пс 114:8; Мих 6:8). Всегда ли христиане понимают, что для них профессиональное совершенство, квалификация — это не вопрос личного престижа, а мера их апостольского служения? И что добросовестность является неотъемлемой частью профессионализма, потому что даже если человек одарен, образован, отлично разбирается в приемах мастерства в своей работе, но пренебрегает ими, то он плохой работник и достоин порицания?

Конечно, здесь может последовать вполне разумное возражение: а если работа не по душе? — Что же, это вполне возможно, и тогда нам следует сделать выбор, предварительно уяснив себе, что этот выбор — непременное свойство нашего мира, в котором довольно основательно расходятся работа и заработок. Так чего же мы хотим — такой работы, которая была бы совместима с христианским деланием, приносила бы пользу людям, или такой, которая давала бы нам средства к существованию на том уровне достатка, который мы считаем для себя необходимым?

И тот и другой путь для христианина возможен, лишь бы во втором случае не приходилось участвовать в делах недостойных или криминальных. Но этот выбор определяет наше поведение. Допустим, человек, на котором лежит обязанность содержать семью, работает ведущим сотрудником крупной фирмы, — вряд ли его работодатели будут счастливы, обнаружив, что он на рабочем месте погружается в чтение “Добротолюбия”; библиотекарше же это не противопоказано. Означает ли это, что низкооплачиваемые работники спасутся скорее и надежнее, чем те, которые получают за свой труд достаточное вознаграждение? — Вовсе нет, потому что путь один: смирение, но проявления этого смирения могут быть разными. Правда, жизнь показывает, что притча о лепте вдовицы (Мк 12:41–44; Лк 21:1–4) продолжает быть актуальной и в наши дни, равно как и утверждение о том, что трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие (Мк 10:23; Лк 18:24). Но Евангелие — книга мужества и бодрости, и не случайно оно дает нам примеры покаяния мытарей, то есть сотрудников налоговой полиции (ср., напр. Лк 18:10–14; 19:2–9 и многочисленные упоминания), и говорит о покаянии у креста Христова не только разбойника, но и центуриона, распоряжавшегося казнью (Лк 23:40–43,47).

Заметим, что при этом в притчах не говорится о покаявшихся фарисеях, потому что главная беда фарисеев именно в том, что они считают себя праведными и не видят предмета покаяния — своего греха. Однако в самой Евангельской истории раскаявшиеся фарисеи встречаются: Никодим (Ин 3:1; 7:41–52), апостол Павел (Деян 23:6; 26:5; Флп 3:5). В синедрионе Апостолов защищал уважаемый народом ученый фарисей Гамалиил (Деян 5:33–39), учитель апостола Павла. Очевидно, фарисеями были и праведный Иосиф из Аримафеи (см. Мк 15:43; Лк 23:50), и начальник синагоги, дочь которого воскресил Спаситель (Мф 9:18–26).

В Евангелии от Луки рассказывается о фарисеях, которые приглашают Христа к себе на трапезу (Лк 11:37–54; 7:36–50). Первый из них, Симон, усомнился в Спасителе, потому что счел, что тот не знает, что за женщина омывает Его ноги слезами и миром — и получил в укорение притчу о двух должниках; говоря же о прощенной грешнице, Христос коснулся того, с какими нарушениями правил гостеприимства Он столкнулся в доме фарисея. Второй же из “странноприимных” фарисеев, едва приступили к трапезе, тут же сделал Спасителю замечание за несоблюдение ритуала; в ответ Господь произносит слова обличения в адрес фарисеев и книжников.

Как непохоже поведение этих фарисеев, в своем самопревозношении нарушающих законы гостеприимства, судящих скоро и свысока, на действенное покаяние мытаря Закхея, принимающего у себя Христа (Лк 19:1–10) и получившего Его благословение!

Тем самым перед нами — еще одна Евангельская параллель мытаря и фарисея. Кстати, смиренный мытарь и не посмел позвать к Себе Господа, а только хотел взглянуть на Него и ради этого, забыв про возраст и положение, полез на дерево, как мальчишка — и Господь Сам пришел к нему. Cущественно, что тем самым подчеркивается последовательность линии поведения как в храме (перед Богом), так и в доме (перед ближними); кающийся перед Богом кается и перед людьми, гордый пред Богом и перед людьми проявляет гордыню. Параллель храма и дома, Бога и ближнего замыкается очень выразительно: Человек, Которому сделал замечание фарисей, — это Бог.

Возвращаясь к нашей основной теме, отметим, что пренебрежение “простыми” обязанностями ради обязанностей “ду­хов­­ных” — фарисейский грех. А так ли хорошо при этом выполняются те обязанности, которые прямо предписываются Церковью? Обратимся к наблюдениям такого деятельного пастыря и проницательного духовника, как протоиерей Глеб Каледа, настолько важным, что их необходимо привести полностью:

«…как ни печально, в деле милосердия часто приходится сталкиваться со специфическим “православным эгоизмом”.

Некоторые больницы просто взывают о помощи к Православной Церкви. Организаторы православного милосердия отмечают, что часто легче привлечь людей с добрым сердцем, но почти неверующих, или неофитов, недавно крещенных и воцерковляющихся, чем так называемых церковных православных людей. От последних сплошь и рядом на просьбу прийти и помочь можно услышать жесткий и твердый отказ: “в этот день у нас служба в храме”, “это праздник — нельзя работать”[12], “в этот день у нас в храме служит мой батюшка”, “тогда в таком-то храме престольный праздник с архиерейским богослужением” и так далее. Даже договорившись, человек может не прийти: “а я забыла, что служит мой батюшка — должна была быть на его службе”. Невоцерковленные неофиты и люди с добрым сердцем такие номера не выкидывают и в отличие от некоторых православных держат свои обещания.

Послушаешь таких православных и невольно начинаешь думать, что нельзя организовывать православные больницы, православные детские приюты, ибо в воскресные и праздничные дни в них просто некому будет дежурить и работать. Такие настроения и такой “православный эгоизм” отталкивают от Церкви пытающихся в нее войти и бросают их в объятия сектантов»[13].

Налицо разительный пример того, что должно быть хорошо нам известно: единичного греха не бывает. Небрежность в работе растлевает душу, порождает необязательность в отношениях с ближними; привычка к небрежению мало-помалу может распространяться и на духовное делание, поскольку имеет место заблуждение в самооценке.

Так не лучше ли, не полезней ли, признавая себя несовершенным негодным рабом, стараться делать все, включая и самое простое (с которого и следует начинать), и не искать себе награды даже в собственных мыслях, во внутренней самооценке, — по духу и букве начала притчи о званых и избранных: всякий возвышающий сам себя унижен будет, а унижающий себя возвысится (Лк 14:11, ср. Мф 23:12)?

О душевном и духовном

Среди людей молодых по возрасту или недостаточно духовно опытных подчас можно услышать о необходимости отринуть все душевное и предаться исключительно сфере духовной. При этом говорится даже, что апостол Павел якобы “ве­лел” убивать все душевное.

Можно предположить, что это странное воззрение исходит из слов сеется тело душевное, восстает тело духовное (1 Кор 15:44). Но при ближайшем рассмотрении данного текста становится совершенно очевидным, что при таком понимании игнорируются (помимо самого Евангельского духа) по меньшей мере два аспекта. Во-первых, слова эти относятся к всеобщему воскресению, к жизни будущего века, как может убедиться каждый, кто заглянет в текст. Во-вторых, сеять вовсе не значит ‘убивать’; напротив, семя — это символ, обетование зарождения будущей жизни, более могучей и прекрасной, нежели оно само, — достаточно вспомнить притчу о горчичном зерне (Мф 13:31; Лк 13:19). Но при этом из семени розы вырастет роза, из семени плевела — плевел; генетическая закономерность и последовательность тоже входят в значение символа сеяния.

Нелишним будет упомянуть и о том, что апостол Павел (как и другие Апостолы) употреблял слова душа и дух не вполне терминологично[14] и не совсем в том значении, которое придается этим словам в учении о трехчастном составе человека. Очевидно, более адекватное понимание данных слов Апостола скорее таково: по воскресении праведных преумножаются и расцветают их добродетели, приобретая невиданные в падшем мире свойства и масштабы[15]. Наша земная задача — стяжать душевные добродетели ради того, чтобы в Царстве Небесном они преобразовались в нетленные духовные добродетели.

Можно вспомнить о том, насколько свойственны были душевные движения Господу нашему Иисусу Христу, совершенному Богу и совершенному Человеку, во время Его земной жизни: Спаситель мог негодовать (знаменитое отойди от Меня, сатана, см. Мф 16:23), гневно порицать (обличения фарисеев, изгнание торгующих из храма, см. Мф 21:12–13; Мк 11:15–17, проклятие смоковницы, см. Мф 21:19–20; Мк 11:12–14,20–21) и, что для нашего рассмотрения очень важно, скорбеть (просле­зил­ся, см. Ин 11:35), сострадая[16]. А разговор Христа с самарянкой (Ин 4:4–42)? Сколько здесь теплоты, задушевности, снисходительности, — душевных качеств, получающих тем самым Божественное достоинство…

Можно долго рассуждать о том, откуда исторически возникла в христианстве идея черствого, бездушного бесстрастия (этого нет в учении о страстях преподобного Максима Исповедника; напротив, есть святоотеческое учение о дозволительных страстях), но, пожалуй, нет в этом ни нужды, ни пользы; вспомним святоотеческое изречение о том, что отношение христианина к миру не должно быть ни чувственным, ни бесчувственным, но сочувственным — и обратимся к тому, что непосредственно связано с нашей темой.

Ибо желание продемонстрировать свое бесстрастие — результат той же спешки, того же стремления мгновенно достигнуть совершенства — точнее, провозгласить себя совершенным, — что и притязание на статус сыновства. И точно так же в этом случае торопящийся не задумывается о том, какое отношение его бесстрастие — а на деле горделивая черствость — имеет к подлинному христианству, самая суть которого в любви, и причем в любви не только к Богу, но и к ближнему.

А любить ближнего нужно — заповедано! И любовь к ближнему трудна для каждого из нас, людей; ей нужно учиться, учиться долго и прилежно, обуздывая свои антипатии, раздражительность, жажду осуждения[17].

Кто может сосчитать, сколько людей стали жертвами ложного стремления к якобы чисто-духовному восприятию жизни! Сколько родителей были обижены и заброшены — как будто нет в Евангелии слов, обличающих “предпочтение” высоких слов и жестов незаметному, повседневному подвигу любви (см. Мк 7:9–13) — уходу за немолодыми, может быть, сварливыми и бестолковыми, но родными, чтить которых заповедал Декалог, а любить — Сам Спаситель.

Как не пожалеть детей, которые вместо материнской теплой люб­ви получают только кислые и прохладные поучения, ничего не говорящие ни уму их, ни сердцу, кроме одного: мама не любит

А разве мало случаев, когда человек в беде ищет душевной поддержки у своего верующего друга — а получает пустое для него “молиться надо”, произносимое без всякого участия, либо указание на собственную вину как причину несчастья — и уходит, чувствуя себя совершенно оплеванным, уничтоженным и опустошенным?

Как-то мы все ожесточились в ужасном ХХ веке, это правда[18]. Но на то христианам и дан неиссякаемый источник воды живой (Ин 4:10), веры, любви и милосердия, чтобы вопреки духу века иметь в себе и нести людям Благую Весть о Милующем Боге; нести не в словах, а во всем своем существе.

Скажем и о том, что Православие — вера трезвых людей — учит о различении духов, о том, что в мире духовном имеются сущности, враждебные Богу, и “прорыв” в духовность человека, не подготовленного внутренней дисциплиной, рискует привести его под власть именно этих сущностей; в конце концов, мать всех грехов, гордыня — явление чисто духовное. И именно гордыня, а не любовь к Богу влечет неопытных к непосильным, недоступным и неясным для их разумения духовным подвигам и свершениям.

Подлинное же возрастание к духовности — процесс таинственный и таинственный, и его мера устанавливается не нами, а Тем, Кто хочет, чтобы все спаслись.

Так не лучше ли просто молиться о духе любви, как преподобный Ефрем Сирин[19], и помышлять о чистоте сердца, читая 50-й псалом, и радоваться с радующимися, коль скоро радость их чиста, и плакать с плачущими — и вновь и вновь дерзать соединяться со Христом благодатью Святого Духа в таинстве Евхаристии?

*  *  *

Уже вошла в привычку резко отрицательная реакция на слово гуманизм, что, в общем, неудивительно хотя бы после “гума­нитарных”[20] бомбардировок, при постоянной апелляции к гуманитарной значимости детоубийства и убийства больных, к тому, что из гуманитарных соображений следует разрешить (и чуть ли не распространять) “легкие” наркотики и оправдывать самых жестоких преступников, если у них в детстве были нелады с семьей и учителями. Это все — на уровне так называемого общественного сознания. Но ведь и по истории мы “проходили”, что гуманисты всегда были против Церкви и что гуманизм — это хорошо, а Церковь — плохо, так что по логике “перевер­нутых оценок”[21] получается, что если мы считаем, что Церковь — это хорошо, то должны признать, что гуманизм — это плохо.

Правда, наиболее известные “господа гуманисты” в свое время были врагами скорее римо-католицизма и при этом “доб­ры­ми протестантами” (а Томас Мор был гуманистом и твердым — вплоть до казни! — противником протестантизма, канонизированным Римом, а Лютер, безусловно протестант, гуманистом отнюдь не был). Классический гуманизм в большой мере состоял в изучении еврейского и греческого языков, на которых была написана Библия (то есть имел характер скорее гуманитарный, нежели гуманистический), и уже в меньшей — в констатации того, что современное ему общество недостаточно милосердно, когда речь идет о скромных нуждах маленьких людей. Тем не менее сегодняшний “гуманитарный” гуманизм с христианской точки зрения представляет собой явление скорее непривлекательное. А между тем по прямому значению гуманизм — это человечность. Так что же теперь — людей любить нельзя?

Любить людей (и не только их) можно и необходимо; стремление любить и быть любимым заложена Творцом в самую сокровенную глубину человеческой личности и, казалось бы, что может быть проще и естественнее? А получается так, что то, что подчас называется любовью, приносит не радость, а горе и ужас. И благотворители наживают огромные деньги. И происходят в семье убийства. И гуманитарные бомбардировки…

Так может быть, дело не в том, что христиане против любви к людям, а в том, что нынешние “гуманитарные” принципы имеют мало отношения к любви Божией? Попробуем рассмотреть, в каком качестве призывают любить людей нынешние гуманисты.

Человек в некоторой современной неопределенной и смутной, но расхожей модели предстает как высокоорганизованное белковое тело, биологическое существование и функционирование которого требуют определенных условий, каковые ему и следует предоставить. Человек — это избиратель, и нужно предпринимать ряд усилий, чтобы он проголосовал так, как этого хочет та или иная группировка. Человек — это потребитель, которого следует уговорить потреблять как можно больше определенных благ, являющихся товаром (это могут быть и нематериальные блага). Человек живет в обществе, и нужно законодательно регулировать его отношения с другими людьми. Человеку для того, чтобы быть довольным, нужно еще неуловимое “нечто”, так что пусть осуществляет самые разнообразные свои желания и причуды, лишь бы был доволен.

Все это и называется комплексом гуманитарных проблем.

Любовью здесь не пахнет (правда, человека, представляемого таким образом, любить как-то и неохота) — и откуда взяться любви, источник которой в Боге, если Сам Бог в этой системе как-то не предусмотрен? Да, у некоторых людей в совокупности их желаний и привычек находится и “отправление религиозного культа” — так пусть отправляют, если это никого не раздражает. А если раздражает — извините… Получается именно та любовь к человечеству, а не к человеку, о которой Честертон заметил, что такой любовью даже кошку можно только оскорбить.

Похоже, что в антропоцентрической модели мира, которая по определению вся развернута вокруг человека, любовь к человеку как-то не получается[22].

Христианская же модель мира теоцентрична; это значит, что главное в ней — Бог, находящийся вне мира, но непрестанно в нем действующий, создавший мир и человека в нем — по Своему образу и подобию, наделивший его бессмертной душой и давший обетования вечной жизни. И только если человек представляется образом Божиим, получившим в наследие Вечность, он достоин и любви, и сострадания, ибо изгнан из земного рая и влачит тяжкое бремя воздаяния за первородный грех в падшем мире[23]. И только тот, кто обращается к Богу с любовью, получает от Него возможность любить, — любить той любовью, о которой Апостол говорит в блистательной 13-й главе Первого послания к Коринфянам. В этой любви нет ни эгоизма, ни лицемерия, ни расчета.

Образец этой любви — любовь к нам Того, Кого мы в богослужении называем Человеколюбцем.

 


[1]Гортанобесие — порок вкуса, при котором человек требует от вкушаемой пищи каких-то тонких, едва уловимых нюансов удовольствия, отсутствие которых огорчает его (зачастую — вплоть до вспышек ярости) и заставляет неустанно гоняться за этими ощущениями, пренебрегая всем остальным (сытностью пищи, ее полезностью и т. д.).

[2]Слово природный подразумевает здесь не принадлежность к физическому миру, а соответствие природе человека как творения Божия.

© М. А. Журинская, 2002

1Когда говорят о мгновенном обращении гонителя христиан Савла в апостола Павла, упускают из виду, что Савл имел пламенную веру и ревностно ее отстаивал (качества, которых решительно недостает множеству современных христиан), но заблуждался, считая христиан врагами веры, и был излишне рьяным гонителем; в дальнейшем он горько раскаивался именно в этом своем рвении. Получив же откровение от Господа, он мгновенно его принял именно потому, что вера его и стремление к истине были велики, и именно вера позволила ему распознать истинность откровения и целиком довериться Христу.

2Преподобный Иоанн Лествичник. Лествица духовная. Примечательно, что старообрядческие четки имеют вид ленты из толстой кожи с поперечными складочками и называются лестовкой.

3Представляется особо значимым то, что эти слова старших Апостолов были сказаны у начал новозаветной Церкви. Видимо, вся важность смирения для духовного возрастания осознавалась ими в полной мере, и представлялось нелишним говорить об этом повторно. Эта мысль в несколько ином обличии встречается в Ветхом Завете, см. Иов 22:29; Пс 137:6; Притч 3:34; Ис 57:15.

[6]При вдумчивом отношении к словам можно понять, что разочарование приходит вслед за очарованием, которое есть подпадение чарам, что для христианина, мягко говоря, не вполне уместно.

[7]Хорошо, когда ступени пути указываются свыше, а не конструируются самостоятельно, тем более что в действительности Господь всегда их нам открывает, и с нашей стороны требуется лишь внимание и понимание. Поэтому можно сказать, что и каждую следующую ступень, и время, когда пора на нее восходить, выбираем не мы, и именно в силу этого, увидев какой-то свой грех, нельзя оставлять “на потом” покаяние и отказ от этого греха: если увидел — значит, Господь указал, значит, пора отказываться от греховной привычки, даже если она представлялась вполне невинной или составляющей неотъемлемую часть личности. Увидеть же себя помогают молитва, участие в церковных таинствах, чтение Писания и духовной литературы, а главное — смирение, проявляющееся в полной внутренней готовности принять, признать истиной не свое видение себя, но Божью волю о себе.

[8]Журинская М. Перед Нагорной проповедью // Альфа и Омега. 2001. № 4(30).

[9]Подробно говорит о ступенях страха (от рабского до сыновьего и в связи с этим — о рабстве и сыновстве) в соответствии с поучениями аввы Дорофея отец Алексий Уминский (см. его статью в данном номере).

[10]Существует среди благочестивых людей мнение о том, что тот, кто претерпевает незаслуженно во время Крестопоклонной седмицы, следует за Христом, тот же, кто причиняет другим в это время страдания и скорбь, уподобляется Его гонителям. Здесь нужно особо выделить именно незаслуженность, потому что, например, если нерадивый работник что-то упустил или неправильно сделал и получил за это выговор, то потерпевшей стороной следует считать вовсе не его.

[11]Что касается монашества, то известно, что труду в монастыре придается первостепенное значение, — настолько, что первоначально пришедшие в монастырь в основном им и занимаются и называются трудниками, а статус послушника, также сопряженный с большим объемом “простой” работы, получают, если (разумеется, наряду с другими свойствами) хорошо зарекомендовали себя в труде. Во многих монастырях трудовое послушание несут и иеромонахи. В женских монастырях, расположенных в сельской местности, сестры прилежно занимаются нелегким крестьянским делом. Во все времена православное монашество осуществляло уход за больными и престарелыми, что сопряжено со множеством тяжелой работы.

[12]К сожалению, это воззрение гораздо шире распространено среди неверующих и гораздо истовее ими исполняется, нежели любая заповедь Христова. Когда, отвечая на вопрос совершенно неверующего человека о том, насколько строго следует соблюдать “неделание” в тот или иной праздник, пытаешься сказать, что прежде всего в этот праздник следует посетить храм, интерес как-то сразу увядает. Однажды женщина пытливого ума, когда ей сказали, что в праздник при необходимости можно что-то делать после литургии, спросила быстро: “А когда кончается литургия?”.

[13]Протоиерей Глеб Каледа. Задачи православного воспитания // Отцы, матери, дети. Православное воспитание и современный мир. М., 2001. Известен случай, когда семья священника с малыми детьми вынуждена была за два года сменить 14 православных нянь только из-за их необязательности, переходившей все мыслимые границы. В другом случае православная семья, весьма основательно опасавшаяся провокаций в виде спланированных “несчастных случаев”, пригласила в няньки баптистку как человека, на которого можно всецело положиться.

[14]Об этом см. Архимандрит Ианнуарий (Ивлиев). Основные антропологические понятия в Посланиях святого апостола Павла // Альфа и Омега. 2002. № 1(31). С. 17.

[15]Слова о том, что душу-де следует убить, обычно произносятся в оправдание собственной черствости. Как-то, не удержавшись, автор в ответ на подобную реплику заметил, что для того, чтобы убить в себе душу, нужно как минимум ее иметь. В менее полемической форме можно было бы сказать, что душевное семя должно быть “многообещающим”, содержать в себе начатки богатств духа.

[16]Очень полезно перечитать первые 40 стихов Ин 11 и подумать о том, почему же Христос, Который твердо знал, что воскресит Лазаря (11:4,23), тем не менее и плакал, и скорбел и возмущался духом (11:33)? — От сердечной полноты, от богатства душевной жизни, от переполнявшей Его любви и жалости.

[17]Примечательно, что как раз те, кто считает долгом отрешиться от страстей душевных, на деле отказываются от любви и сострадания — и всецело предаются самопревозношению и страстному осуждению ближних и дальних.

[18]Наш разговорный язык статистически беден выражениями собственного раскаяния и сожаления о ближнем: с англоязычных уст sorry слетает с удивительной легкостью, а часто ли нам приходится слышать некогда употреблявшееся сплошь и рядом виноват или сожалею, мне очень жаль? Конечно, можно сказать, что они это делают автоматически, а у нас зато душа богатая. Но в том-то и дело, что частотность выражений сожаления и сострадания есть признак некоторого уровня общественных воззрений, и хотя при их распространенности неизбежна формализация, но иногда и формальное сочувствие помогает, а отсутствие такового не греет и не светит даже при (подразумеваемой?) высоте духа.

[19]В молитве преподобного Ефрема Сирина испрашивается еще и терпение, которого так не хватает спешащим отказаться от душевного.

[20]К сожалению, “гуманитарные” принципы как составляющая общественного поведения достались нам после обработки соответствующих текстов чиновниками; отсюда и безобразный термин: в общем-то по-русски нужно было бы говорить о гуманном, а слово гуманитарный в языке образованного общества (к которому чиновники, получается, не принадлежат) издавна обозначало принадлежность к сфере наук о человеке: гуманитарное знание и т. д.

[21]Эта логика имеет свою традицию: по древнему преданию, некий языческий европейский король, сначала гнавший христиан, а потом крестившийся, спросил священника, как ему теперь следует жить, и получил ответ: сожги то, чему поклонялся, и поклонись тому, что сжигал. Возможно, что это предписание было уместным для короля-варвара, но в современном нам мире, сильно усовершенствовавшемся во лжи, как представляется, требуется дополнительная процедура: сначала человеку следует выяснить, чему же все-таки он на деле “по­клонялся” и что он реально “сжигал”. При отсутствии промежуточной рефлексии такого рода могут возникнуть печальные недоразумения; так, иногда неофиты начинают придерживаться мнения, что сжигать людей — это хорошо, поскольку этим занималась инквизиция, а она — организация церковная.

[22]Разумеется, данный набросок шаржирован и реальной картине взаимоотношения людей в современном мире не соответствует. Но соответствует идее. А то, что идея не воплощается последовательно в жизнь — так это потому, что миром правит не современная социальная гуманитарная идея, а Господь Вседержитель, и любовь Его не иссякает.

[23]Сейчас много говорят о необходимости возвращения к православным идеалам, к православному устройству жизни России, и это правильно. Но почему-то при этом не вспоминают, что одной из прекраснейших черт этой жизни была милость к падшим, обращение к которой Пушкин считал одной из главных своих заслуг перед народом. А ведь посещение тюрьмы и раздача праздничной еды и небольших денежных сумм несчастным (так тогда называли нынешних зеков) считались наиболее достойным времяпрепровождением в дни церковных праздников. Помощь заключенным осуществляется сейчас в отдельных приходах; в тех же или других приходах регулярно кормят бездомных. Но на всю громадную Москву нет ни одной ночлежки, и горожане, с отвращением шарахающиеся от грязных бомжей, даже не задумываются о том, что этим людям просто негде помыться! Программа помощи беспризорным проявила беспримерную заботу о детях: их теперь можно содержать вместе с преступниками. Не по-людски как-то все это…

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир — это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность нести слово о Христе, о православии, о смысле и жизни, о семье и обществе.

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: