Когда настоятель повернулся к вам лицом

|
Свастика на саккосе, целование в уста прихожан и прихожанок – когда-то это было в церковной жизни. Почему, когда во время богослужения звучит призыв встать прямо, многие опускают голову? Протоиерей Федор Бородин, настоятель храма Космы и Дамиана на Маросейке (Москва) – о контексте символов.

Больше, чем устав

Протоиерей Федор Бородин. Фото Анны Гальпериной

Протоиерей Федор Бородин. Фото Анны Гальпериной

Апостол Павел говорит, что каждому из нас надо совлечь с себя ветхого человека, то есть снять с себя грех, как старую одежду, и облечься в нового. Вроде очень просто. А оказывается, что бесконечно трудно: по этой дороге придется идти в течение всей жизни. Поэтому опыт людей, которые стали новыми, преображенными чадами Божьими – опыт из разных веков, эпох и культур, – передается в предании Церкви в разной форме: на языке живописи в иконах и фресках, словом в текстах, звуком в песнопениях, жестом и так далее. Опыт этот, зафиксированный в богослужении во всех традициях и обычаях, которые его окружают, даже больше, чем устав, уклад церковной жизни.

К нему надо относиться чрезвычайно бережно. Он способен очень много передать человеку, который ходит в церковь.

Университеты Бога

Например, вы хотите стать инженером, приходите учиться в институт. То есть слушать людей, которые будут вас учить, передавать вам научный опыт, вложенный поколениями специалистов, и свой собственный. Если вы отвергнете всех учителей, все учебники, вы ничему не научитесь, даже если все шесть лет ежедневно будете ходить туда. И не много узнаете, если будете брать на дом книги из библиотеки. Систематического образования не получите, инженером не станете.

Всё в институте должно послужить тому, чтобы научить каждого человека, кто пришел туда делать определенную работу, научить профессии.

В каком-то смысле молитвенное правило, традиция этих правил, перемены их в течение года, весь уклад церковной жизни – такой большой учебник, такой университет, у которого есть определенные задачи. Самое главное – помочь человеку в его преображении. Вторая задача – научить человека самому творить правильные формы своих взаимоотношений с Богом.

Если в течение многих лет я не буду произносить слова утренних и вечерних молитв, которые есть в молитвослове, я не научусь правильно разговаривать с Богом. Здесь еще можно привести аналогию с молодым художником. Сколько нужно копировать великих мастеров, для того чтобы поставить руку! Мы открываем молитвослов, а там молитвы Макария Великого, Иоанна Златоуста, Василия Великого, других известных святых. Молитвы тех людей, в духовном опыте которых Церковь не сомневается. Опыте, при долгом вырастании в который можно научиться правильному, самостоятельному молитвенному предстоянию Богу.

Вытереть окно

Бывает так, что после долгих лет церковной жизни человек начинает чувствовать себя стесненным какими-то рамками. Привычные формы теряют остроту, словно замыливаются.  Происходит то, что происходит с окном в нашем доме. День за днем оно постепенно тускнеет от грязи, а мы этого не замечаем. Потом мы его вымыли и снова увидели новые яркие краски.

Так тускнеет наша духовная жизнь, и человеку кажется, что надо поменять форму общения с Богом. Молиться только своими словами, перестать читать каноны и так далее. Ему кажется, что так его сердце станет ближе к Богу. Каждый раз, когда я стою перед Богом, я начинаю читать или петь какую-нибудь молитву, у меня есть соблазн, сколько бы я ни жил христианской жизнью, превратить это исключительно во внешнее делание. Вне зависимости от того, чем я занимаюсь: читаю Псалтырь, Евангелие, творю Иисусову молитву, читаю утреннее, вечернее правило, канон ли, акафист, причем неважно, на церковнославянском или на современном языке, нужно задавать себе вопрос: «Душа, ты сейчас разговариваешь с Богом?» Может, это совсем не так, может, сейчас просто воспроизведение некой формы.

Каждый из нас имеет опыт настоящего плача, настоящего покаяния, настоящей радости предстояния Богу. И мы должны с этим опытом каждую свою молитву сравнивать.

Действительно, может, иногда что-то нужно поменять. Но только если это по-настоящему помогает именно предстоянию перед Богом. Например, человеку, может быть, лучше не прочитать утреннее, вечернее правило, а почитать Иисусову молитву. Может быть, просто постоять в тишине. Бывает так, что ты подходишь к святому углу и тебя охватывает такая благодарность Богу, что слова уже и не нужны. Ты должен сам понимать, что тебе сегодня лучше помогает предстоянию Богу.

Чаще всего бывает так, что человек долго всё исполняет, потом на какое-то время он чувствует, что дорос, чтобы говорить с Богом своими словами. И несколько лет он так и делает. А через какое-то время он всё равно возвращается к тем самым утренним, вечерним молитвам. Он понимает, что так, как сказано там, он никогда не скажет. А если что-то хочется добавить, то можно дополнить молитву. Например, в молитву, где перечисляются грехи, вставить то, что тебя сегодня особенно уязвляет, что сегодня особенно изъело твою совесть. Или в молитву ходатайства о людях в конце вечерних молитв вставить конкретные имена и прошения.

Люди из прошлого

Те, кто создал молитву в прошлые века, были совершенно другими людьми. Сейчас есть много безвкусных, ужасно построенных новых храмов, в том числе и в Москве. А есть очень удачные проекты, очень красивые. Мне кажется, что, несмотря на весь талант, ни один современный архитектор не может построить что-то, например, равное Троицкому собору в Лавре. Не потому, что архитектор плохой, необразованный, не в этом дело. Просто сейчас мы все: священники, архитекторы и все остальные – не такие, как те, кто в древние века что-либо строил, писал или рисовал. Я помню, как один искусствовед сказал, что любая провинциальная икона, которая, грубо говоря, может быть названа ширпотребом из XV или XVI века, сейчас может быть выставлена в любом музее мира как великое произведение искусства, как шедевр, просто потому, что люди были совершенно другие.

Да, они были совершенно другие: собранные, сосредоточенные, знающие, любящие созерцание в тишине, из которого только и могут родиться шедевры: шедевры иконы, шедевры храмов, шедевры текста. А мы разрублены и разбиты на тысячи кусочков. Цельный человек – это не про наше клиповое сознание. И этот процесс распада личности нарастает с погружением новых поколений в бесконечные гаджеты. А Бог, как говорят святые отцы, прост и подобное познается подобным.

Из всего XX века именно поэтому в постоянный обиход вошло очень мало молитв. В утренние, вечерние молитвы – только молитва Оптинских старцев, и то не во всей Церкви. Да, есть очень удачный опыт и нового богослужения новопрославленным святым. Но в общее употребление молитвы оттуда не вошли. Мы просто не можем сейчас дотянуть до того уровня, который был у людей, создавших основной свод молитвенных правил. И надо просто с этим смириться и очень бережно учиться на этих великих образцах прошлого.

Александр Хромеев / orthphoto.net

Александр Хромеев / orthphoto.net

Менять, не менять

Если говорить о том, можно ли что-то менять или нельзя в церковном укладе, ответ понятен. Конечно, можно. Думаю, что тот, кто говорит о невозможности перемен, хулит Святаго Духа, творящего жизнь в Церкви сейчас, как и в прошлом. У нас в Церкви всегда были перемены. Была редакция богослужебных текстов, например. В нашем храме на престоле в алтаре лежит очень давно изданное Евангелие, где некоторые слова взяты в кавычки и даны сноски. И там написан перевод на современный изданию язык. В древнем тексте есть слова, которые сейчас получили диаметрально противоположное значение. Например: «Радуйся! Ею же разрешися преступление!» или «Иди за Мной, сатано!» Есть слова, которые для современного человека звучат неприлично, есть устаревшие громоздкие конструкции. Конечно, над этим надо работать.

Мне кажется, что у Церкви есть инструмент, который может и имеет дар Божий это решать – Архиерейский Собор. Помимо богослужебных текстов есть еще проблема новых, бессмысленных традиций, вошедших недавно. Например, возглас «Премудрость! Прости!» перед чтением Евангелия призывает верующих буквально встать прямо. А половина храма нагибает головы. То есть люди делают ровно обратное тому, к чему призывает в своих словах священнослужитель.

Еще, например, мне кажется, что совершенно устарел священнический головной убор камилавка. Он неудобен, очень марок, ломок и он современному человеку непонятен. Тогда, когда его на Руси стало носить духовенство, он имел определенный статусный смысл. Сейчас этот смысл ушел.

То, что для человека прошлых эпох было легко читаемо и понятно на языке символов Церкви, сейчас воспринимается совершенно иначе.

Может быть, сейчас для проповеди Евангелия важнее не украшенная риза священника, а простая. Потому что всё, что дорого отделано и позолочено в одеянии священнослужителя, большинством наших современников воспринимается не как благочестивое украшение, как это воспринимали наши предки, а как свидетельство о небескорыстии, что ставит под сомнение искренность проповедующего.

Свастика на облачении

Мы знаем, что в жизни Церкви чрезвычайно важен язык символов. Эти символы берутся из конкретной культуры и должны легко и понятно читаться.  Помню, в детстве попал в Рождественский собор в Суздале, который был тогда еще музеем. Очень удивился, увидев архиерейский саккос XVII века, вышитый огромным количеством свастик. Сейчас, после Второй мировой войны, как отреагируют прихожане, если какой-нибудь священнослужитель попытается надеть такое облачение?

Еще пример: целование прихожан в уста на Пасхальном богослужении, как написано в уставе. Представьте, если я пойду целовать всех женщин и мужчин в уста на Пасху?  

Знаменитый поцелуй Брежнева и Хонеккера у Берлинской стены был традиционен, безукоризнен: так было принято. Так было принято и в древности (перечитайте «Князя Серебряного» Алексея Толстого). Сейчас такой поцелуй – символ мужеложества. Поэтому мы и не выполняем устав.

Еще пример. В архиерейском богослужении все участники совершают десятки поклонов епископу почти перед любым действием и после него. Этими и другими жестами подчеркивается, что во владыке мы видим образ Самого Христа, совершающего службу. Это было абсолютно понятно еще век назад, когда поклоны были естественной частью ритуальных и повседневных действий в самом обществе. А общество было разделено по табели о рангах. Современный же человек, воспитанный веком борьбы за «равенство» и «достоинство»,  видит в этом уже иное. Потому что в его повседневной практике полностью отсутствуют поклоны, как и целование руки. Помню ужас и полное недоумение в глазах прихожанина, доктора наук, на архиерейской литургии.

Таких вопросов очень много. Их надо срочно решать. Но повторюсь, для этого у Церкви есть инструмент – Архиерейский Собор. Ситуация изменилась только в том, что теперь мы можем донести до владыки свое мнение, а решать – Богу и Собору. Дискуссия вокруг подготовки мирянина к святому причащению – прекрасный опыт полемики, в котором сформулировались вопросы и появились на них ответы. И тут же был принят документ. Вот работающий церковный механизм.

Когда мы только открыли храм в начале девяностых, к нам приносила просфоры одна пожилая  женщина. Сорок лет она была прихожанкой одного московского незакрывавшегося храма. «Я всю жизнь туда ходила, больше ходить не буду, – сказала она. – Там новый настоятель, он прочитал Евангелие лицом к народу. Вы можете представить себе, какой кошмар!» Попытался объяснить, что нигде, ни в каких указаниях не говорится, что Евангелие читается спиной к молящимся, просто такая традиция. Может, просто у священника был тихий голос и он хотел донести всем эти слова. Но не помогло.

Лично мне кажется, что это не существенный вопрос. Но та женщина ушла из храма, в который ходила почти 40 лет. Поэтому любые перемены должны проводиться чрезвычайно осторожно. Все-таки самое главное, что у нас есть – это люди. К ним надо относиться очень бережно. Может быть, должны быть разные приходы для того, чтобы разные люди могли в них находить тот строй богослужения, который им сейчас более важен, более отвечает их внутренним исканиям.

Пять лет и гордыня

А что касается перемен в личной практике, то человеку важно уберечься от поступков по страстям и по лени. Когда я читаю, допустим, в статье слова прихожанина или прихожанки: «Я пять лет хожу в храм и чувствую, что уже дорос до того, чтобы причащаться без исповеди, без поста и без правил», – я понимаю, что это по страстям и по гордыне. Потому что пяти лет не хватит, чтобы человек дорос до причащения без исповеди. Нужно как минимум 15 и очень серьезная работа над собой. Надо пройти все стадии: неофитского горения сначала, потом уныния и оставленности, и снова возвращения в сокрушенно-радостное состояние перед Богом. И тогда священник, может быть, скажет: « Сестра моя, брат мой, ты так часто причащаешься. Завтра ты можешь на службе не подходить к исповеди, если ничего особенного не произойдет. И приступать к Чаше с сокрушением и молитвой».

Когда мы решаемся на какие-то перемены для себя, надо бескомпромиссно спрашивать: «Почему я решился на это?» Почитал чьи-то статьи в интернете, увлекся этим. А может, мне просто лень? Или я действительно не могу, потому что у меня изменились жизненные обстоятельства или изменилась жизнь моего духа. Ну, например, родился пятый ребенок. Мне надо помогать жене. Я не могу читать три канона, когда она будет не успевать мыть посуду с кричащими детьми. Или просто сейчас меня быстрее ставит перед Лицом Божьим Иисусова молитва, тишина. Помните, мы ведь «род ищущих лице Бога Иаковля» (Пс. 23:6) и в этих вопросах следует следить за собой очень строго.

Портал «Православие и мир» и независимая служба «Среда» проводят цикл дискуссий о приходской жизни. Каждую неделю – новая тема! Мы зададим все актуальные вопросы разным священникам. Если вы хотите рассказать о болевых точках православия, своем опыте или видении проблем – пишите в редакцию, по адресу discuss.pravmir@gmail.com.

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Протоиерей Александр Борисов: служить по-русски

Звучит сакральный текст, и все благоговейно замирают, не понимая содержания

Не понимаю, что читают на службе!

Протоиерей Александр Ильяшенко о переменах в Церкви

Акафист по планшету

О том, как не чувствовать себя в храме как в театре