Успение – на руках у Бога

Когда человек умирает, положен траур. Почему же Успение Пресвятой Богородицы – радостный день? Праздничными размышлениями делится архимандрит Савва (Мажуко).

Праздник Успения Божией Матери. В этот день умерла Богородица. Человек умер, скончался, почил. Положен траур и дни скорби. Но разве это грустный праздник? Вовсе нет.

Архимандрит Савва (Мажуко)

Архимандрит Савва (Мажуко)

Успение – летняя Пасха, праздник тихой радости, кроткого веселья, тишины неизглаголанной. Пасха Богородичная. Пасха в сиянии живой небесной лазури. Только на Успение эта радость особенная. Если на Пасху всё пронизано неким «здоровым неистовством», то праздник Божией Матери как-то исключительно тих и мирен, это радость тишины и умиротворения. Свет Успения успокаивает, убаюкивает.

А какой удивительный образ – икона Успения Богородицы! В центре – на смертном одре – Матерь Божия, вокруг – апостолы, чудесно призванные «от конец земли», а над телом Богоматери – Христос в таинственной и царственной синеве – властно разорвал время и потеснил пространство – оно будто отслоилось, опало вокруг фигуры Спасителя.

Время осело, отступило. И оттуда, из вечного сияния славы и торжества Жизни выглядывают любопытные ангелы, неожиданно из Царства Вечности сделавшись свидетелями события во времени.

Найдется ли художник с глазами, привычными к царственной лазури вечности, изограф, что посмеет передать то, что увидел бесплотный дух – ангел, глядящий оттуда – из Царства Божия, из-за спины Христа? Вот он привстал на цыпочках и – перехватило вдруг дыхание от увиденного! – как время прорвалось в вечность, и вечность пролилась во время – водопад, обернувшийся вспять, упавший вверх всей своей мощью.

У ангелов широко распахнуты глаза: ангел – весь зрение, он сам – воплощенное изумление, зрячий крик восторга, летающее ликование. В рамке опавшего времени, в сиянии славы Небесного Владыки – апостолы, скромный одр с телом Богоматери, а по ту сторону одра – я, завлеченный иконным пространством, – мне не скрыться от зоркого херувима!

Но ему оттуда, из-за спины Христа, совсем не видно то, что заставляет меня – всего лишь человека, захваченного чудом иконы, умолкнуть, молиться без слов и прошений – просто благодарить.

Над телом почившей Матери стоит Божественный Сын и в Своих руках держит душу Пречистой Девы – и эти нежные руки, и душа в детских пеленочках – в самом центре иконы. Принимает ли Он душу, оставившую тело, посылает ли Он сотворенный дух в тело еще не родившейся Матери, держит ли Он в Своих чутких объятиях душу Той, что сейчас бежит с Ним в Египет, ищет по знойному Иерусалиму пропавшего отрока, кротко стоит у Креста? Ведь это – вечность, в ней – всё, в ней – все! И – печать на уста! Но – ребенок на руках у Бога! – самый важный образ, самый утешительный знак: дар Успения – руки Бога, бережно держащие человеческую душу.

Икона Успения – это икона рая как он есть. Душа на руках Бога – это и есть рай, потому что руки Отца – самое безопасное место во вселенной – руки любящие, руки, знающие меня так хорошо, как может знать Творец и Мастер.

Спросите мудрого пророка Исаию. Он знает множество тайн. Вот он кричит к Богу: Господи, Ты – Отец наш; мы – глина, а Ты – образователь наш, и все мы – дело руки Твоей (Ис. 64:8). И так просто на английском: You are our Father; we the clay and you our potter.

Очень утешительно слышать, как Бога называют Поттером, нашим великим и любящим Гончаром. Кто вылепил эти щечки, этот смешной нос, эти уши, как у слоненка – Боже мой, я смотрю на себя в зеркало и волнуюсь оттого, что вот это лицо, эти плечи, эти руки – всё мое тело помнит тепло Твоих рук. Всякую косточку моего тела Ты знаешь: на каждой – печать Твоего прикосновения.

Какое оно чудное – мое тело! Мне всегда нравилось рисовать самое красивое – лица и руки, но руку человека так трудно изобразить – целых пять пальцев! – и такие смешные, и такие красивые. И зачем нам так много пальцев?

Ладошки малышей, эти розовые будто смеющиеся пальчики, крепкие, как из бронзы, руки юношей, спокойные трудолюбивые руки мужчин и святые руки матерей, руки, умеющие сочувствовать.

Руки – продолжение глаз, они умеют плакать рядом с несчастным, они разговаривают, и – Боже мой! – как много они умеют помнить. И эти руки Ты лепил сам – каждому свою ладошку – неповторимую, которая есть только у меня. Ты возился с каждым. Но эта глина замешана на Твоих, Боже, слезах.

Душа может очерстветь, покрыться коркой бесчувствия, сердце не отзывается жалостью, ум ожесточится, а тело, это грубое тело, этот нерасторопный слуга – он помнит Тебя, Твои заботливые пальцы – кожа хранит отпечатки Твоих прикосновений, решительных мазков – отошел на шаг, посмотрел снизу, подмигнул, улыбнулся, убрал лишнее, поправил и снова отступил, повернул к свету – этому Художнику нравилось возиться со мной, Он не боялся вымазаться в меня – я точно знаю, я как-то помню Его кропотливую работу – кожей помню.

Но увядает тело, стынет мир, гаснет его огонь – из меня вытекает моя жизнь. Смерть – это не деликатная старуха, а дерзкий и уверенный вышибала, и он однажды выбьет меня из этого уютного и родного потока. Я вывалюсь из этого мира, выскользну из бытия.

Мне очень страшно, но я полечу. Стану падать. Вниз или вверх? «Падать вверх не так уж больно»? Как навязчивый и родной страх в памяти от детских болезней: падаешь вниз стремительно и долго, и никак не можешь упасть совсем, окончательно, и жутко так, что съеживаешься весь, заставляя себя проснуться, вернуться в явь, пусть темную и больную, но с притяжением и твердой почвой без раздвигающихся стен и бездонных колодцев. Но я знаю, что падаю не один. Всё – летит – стремительно и боязливо, предчувствуя, тревожно припоминая, что летит на свет, летит к теплу, к теплу Твоих рук, Господи.

Все падают поблекшие листы,
Как будто в далях неба – увяданье;
И в этом их паденье – жест прощанья.
И вечерами падает в молчанье
Наш шар земной из звездной высоты.
Всё падает. Тот лист невдалеке.
Твоя рука. Ты сам. Без исключенья.
Но есть Один, Он держит все паденья
С безмерной нежностью в Своей руке [1].

Страшно падать. Жутко отпускать в это падение любимых. Но – Богу можно доверять. Кому же еще, как не Ему? Он подхватит меня там – с той стороны, откуда выглядывают глазастые херувимы, где есть крылатый лев и мудрый летающий вол, исполненные очей и неутолимого изумления. Пусть глядят. Они такие славные! Я свалюсь в самые добрые на свете руки. Длинный, пугающий полет.

– Страшно?

– Нет слов.

– Просто попросись на ручки.


[1] Рильке Р. М. Осень// Лирика. Пер. Т. Сильман. М. – Ленинград, 1965, С. 113.

Читайте также:

Понравилась статья? Помоги сайту!
Правмир существует на ваши пожертвования.
Ваша помощь значит, что мы сможем сделать больше!
Любая сумма
Автоплатёж  
Пожертвования осуществляются через платёжный сервис CloudPayments.
Комментарии
Похожие статьи
Патриарх Кирилл: У Церкви нет других целей, кроме как укреплять веру

Наше свидетельство внешним будет действенно тогда, когда мы сами будем иметь любовь между собою

В слове “успение” — чувство покоя (+аудио)

Человек не рожден для того, чтобы умереть, — но есть и дивная встреча живой души со…

Успение – быть или не быть

Бояться смерти надо, но этот страх должен в чем-то походить на состояние человека перед экзаменом