Вячеслав Тихонов: “Я ушел совсем в другую жизнь”

|

Известия. Фрагменты интервью.

Тихонов – “последний герой” советской эпохи, создавший красивый – в прямом и переносном смысле – миф о сильном, но не ожесточившемся человеке, ставший олицетворением мужского обаяния, куда более редкого во все времена, нежели сиюминутно модные “секс-символы”. Благодаря ему в отечественном кино была “узаконена” негромкая, непафосная интеллигентность, чуждая Системе в целом. “Талант – это чувство вкуса” – это о Тихонове и его героях.

Я еду на Николину Гору, где Вячеслав Васильевич ныне проводит большую часть времени. Небольшой кирпичный дом спрятался за мощным “новорусским” особняком. Красиво заснеженный участок безмолвствует, и, идя по аккуратной тропинке к крыльцу, я еще не знаю, состоится обещанная встреча или же погодные капризы скажутся на самочувствии моего героя. Недавний инфаркт все-таки дает о себе знать… К счастью, все в порядке, и, устроившись в уютных креслах у камина, мы начинаем разговор.

Мгновения, мгновения, мгновения

– Как все замело, надо хоть участок расчистить, а то одни сугробы…

– Помнится, Вячеслав Васильевич, у господина Бользена, то бишь Штирлица, это получалось весьма элегантно и со сноровкой.

– Точно, но Бользен был лет на тридцать моложе, и тогда, как вы помните, была весна.

– Как вы думаете, почему вот уже тридцать лет “Семнадцать мгновений весны” – один из самых популярных фильмов в России, как теперь принято говорить, “знаковый” и “культовый”?

– Это лучше не у меня спрашивать. Но попробую: потому что в нем есть баланс между вымыслом и фактом, между жесткостью и жестокостью, есть лирика, но нет сантиментов, нет и упрощений. В нем нет шаблонной бесспорности правильных и неправильных поступков. Есть образы и историческая правда, “перебора” художественных допущений нет.

– За исключением одного художественного допущения – в разведку бы вас не взяли.

– Это почему?!

– Потому что у вас, Вячеслав Васильевич, в буквальном смысле очевидная профнепригодность: у разведчика не может быть с первого раза и навсегда запоминающейся внешности.

– Ну уж… Не знаю, как насчет разведки, а вот во ВГИК меня действительно не взяли.

– То есть как?!

– После второго тура я слетел. Я до сих пор остро помню это. Вышла девушка и стала быстро, скучным, безликим голосом зачитывать фамилии: “принят” и “не принят”. Тихонов – не принят. Легко так, Тихонов не принят. И все поплыло, рассыпалось, я только тогда понял, как на самом деле хотел сюда, как надеялся, как все остальное было второстепенным. В итоге меня все-таки взяли на испытательный семестр, на полгода. Просто не хватало мальчиков на актерском факультете – 1946 год… Нужно было самим сделать этюд. Мы с Сережей Гурзо начали делать “Обломова” – он был Захаром, я Ильей Ильичом. И по итогам этого семестра меня зачислили. С нашим курсом занимались Ольга Пыжова и Борис Бибиков – потрясающие педагоги, мхатовцы. Я считаю первой своей картиной “Дело было в Пенькове”. Его снимал удивительный режиссер, фронтовик Станислав Ростоцкий. Мы вместе учились во ВГИКе, но он был старше – война помешала ему пойти учиться сразу после школы. Каким-то образом я в эту картину попал. Если бы не было “Пенькова”, не было бы и Штирлица – я бы, наверное, просто ушел из кино: меня режиссеры “не видели”.

– После “Пенькова” было “Чрезвычайное происшествие”. Вы встречались с прототипом вашего Виктора Райского из “ЧП”?

– Да, и мы долго дружили. Он настоящий одессит, моторист, после возвращения с Тайваня продолжал ходить в “загранку”. Внешне мы не похожи. А в характерах что-то есть общее – кураж, может быть, и ирония…

– А вот этот жест – скрещенные указательный и средний пальцы, который был паролем для героев фильма и которому потом подражали все мальчишки – ваш или его?

– Мой. Нужно было что-то такое придумать – как показать, что я играю двойную роль своим товарищам? Вот и придумал. Я же говорил о кураже…

– Еще о ваших “изобретениях”. Одна из самых пронзительных сцен в “Семнадцати мгновениях” – встреча с женой. Ее ведь изначально не было в сценарии, ее предложили и придумали вы. Как это получилось, я имею в виду саму идею, зачем вам нужен был этот ход с “очеловечиванием” Штирлица?

Скачать

– Вот именно – с “очеловечиванием”. Когда я читал сценарий, мне не хватало человеческого – того, что может личностно заинтересовать людей в Штирлице. Много профессионального, много психологического, много чисто разведческого, а вот такого… теплого, что ли, и при этом обязательно без всяких сантиментов – мало. К счастью, я познакомился с одним разведчиком, и он рассказал историю, которая с ним была на самом деле. Разумеется, все было в другое время и в другой стране, да и не так, как у нас в фильме… Но какие-то ассоциации у меня возникли, был какой-то импульс, “информация к размышлению”, и я стал думать.

Сам сюжет встречи, когда все сбалансировано, когда самообладание запредельно, меня увлек. Я понимал, то это должно быть безмолвное свидание, там должны говорить только глаза. Иначе эпизод просто не нужен. Главное – глаза, только они больше, чем слова. Это нужно было представить: та женщина, которую любил, та, которая ждет, о которой ты только помнишь, она уже только образ… Я рассказал Лиозновой, и она решила попробовать эту сцену снять, не говоря пока ничего Юлиану Семенову. А потом, когда ее уже вставили в контекст фильма, Юлиан посмотрел и сказал: “Я теперь, когда буду переиздавать книгу, я туда впишу встречу с женой”. То есть получился “обратный” процесс – не из литературы на экран, а наоборот.

– В вашей жизни была женщина, на которую вы смотрели так же?

– Думаете, я отвечу? Мужчина не должен говорить о двух вещах – о любви и о болезнях.

– Хорошо, о внутреннем больше не спрашиваю – вернусь к “наружности”: вам вообще ваша внешность мешала или помогала?

– Мешала, особенно вначале. В какой-то момент я решил уходить из профессии. Мне все давали какие-то плоские роли. Собственно, даже не роли были, а просто много крупных планов. Это угнетало и раздражало. Видите ли, в то время, когда я начинал, были востребованы рабочие характеры и пролетарская внешность. А я как-то под эту категорию не подходил.

– Да уж действительно. С вашими внешними данными ничего не смогли сделать даже в “Оптимистической трагедии”, где вы – революционный матрос. Князь Андрей вам больше к лицу.

– Кстати, приглашение на ту роль я как раз получил, когда снимался в “Оптимистической трагедии”. Бондарчук поначалу не видел во мне князя Андрея. Князь Андрей и у Толстого появился позже, когда роман был вчерне уже создан. Княжна Марья и ее отец существовали в замысле изначально, а князь Андрей – нет. Я, когда начал сниматься, много читал об истории создания “Войны и мира”. Может, подсознательно слишком “пропитался” этой вторичностью. А вообще я сыграл еще одного князя, причем на этот раз – героя отрицательного: Нащокина в “Двух жизнях”. Коля Рыбников играл положительную роль простого рабочего паренька, который потом становится большим человеком. Помните, я говорил о типажах – вот у Рыбникова было “правильное” лицо, и потому ему давали однотипные “правильные” роли. Я Нащокина играл с удовольствием – роль была очень интересная.

Кому – бесславье, а кому – бессмертие

– У вас в молодости были свои кумиры?

– А как же иначе?! Я был восхищен Андреевым, Бернесом, Алейниковым. Заменимых нет – не нами придумано. Сейчас есть замечательные актеры, они прекрасно играют, но после многих нынешних картин опускаются руки, они жесткие, даже не потому, что там много стреляют, а потому, что в них заложена разрушительная сила. “Бригада” и “Бандитский Петербург” еще не худшее… Я становлюсь брюзгой?

– На этот вопрос Штирлица Эрвин отвечает: “Тебе идет”. Я присоединяюсь к Эрвину. А еще процитирую Александра Сокурова – он считает, что российское кино утратило гуманитарную, гуманистическую функцию.

– Абсолютно согласен с Александром Николаевичем. Оно разрушает личность агрессией. “Семнадцать мгновений весны” ведь посвящены самой жестокой теме – войне. Но в них нет озлобления. Татьяна Лиознова собрала великолепную команду… И сделала с Юлианом Семеновым умный, тонкий, живой сценарий. О том, как сопротивляется личность тому страшному, что есть война. Мы снимали фильм не только о героизме – о человечности.

– А как вообще получилось, что вместо того, чтобы поступить в автомеханический институт, вы пошли во ВГИК?

– Вы и это про меня знаете?! Такое ощущение, что я у вас под колпаком. Это была почти случайность.

– Вы на грани провала. Как говорил Мюллер Леонида Броневого, “я поверю только доказательной случайности”.

– Ну что ж, по порядку. Мне нравилось ковыряться в машинках, дед был машинистом, паровозы водил, отец техникой занимался на ткацкой фабрике. Мне хотелось что-то машинное, тем более что в школе мне очень нравились математика и физика. А что такое кино, я и не задумывался, вернее, задумывался, но с родителями это не обсуждал. Да и что было обсуждать? Кино – это какой-то заоблачный мир. Я даже толком не представлял, как становятся актерами, где этому учат. Я приехал в Москву поступать в автомеханический и часами бродил около “Мосфильма” – тянуло туда любопытство, а может быть, это была интуиция. Меня, естественно, не пускали дальше проходной. “Ты чего здесь слоняешься?” – спросил кто-то из выходящих. Мне рассказали про ВГИК, и я пошел поступать.

– А как отнеслись к поступлению дома? Ждали-то в Павловском Посаде автомеханика, а получили артиста.

– Как к неизбежности и одновременно радостно. Это было только начало, путь неожиданный, может быть, даже не совсем понятный. Родители стали наблюдать… И, конечно, нервничали: что из всего этого получится? Как-то получалось, что я ушел совсем в другую жизнь.

– К вопросу о другой жизни – вы росли домашним ребенком?

– И да, и нет. Дома любил бывать, но и с мальчишками побузить тоже. Еще как! Я вырос в рабочей среде, среди простых людей, ценивших свой мир и уважавших себя в нем. Читать начал всерьез, вернее, приучил себя уже в институте: мне казалось необходимым расти, себя лепить, раз уж так повезло, раз судьба привела меня во ВГИК. Ходил в Ленинскую библиотеку. Читал, читал, читал – запоем, особенно классику. Ведь актера делает литература, драматургия. Нет ее, нет и нас.

– Своей дочке, Анне, вы советовали, куда поступать или не “давили авторитетом”?

– Она сама решила поступать во ВГИК – увлекалась музыкой, хореографией. И еще французским – это, видимо, перешло к ней по наследству: мама Ани – преподаватель французского языка. А я поначалу хотел, чтобы она пошла в журналистику: профессия интересная, живая, кстати, с элементами актерства. Впрочем, что я вам-то о журналистике рассказываю! (Смеется.) И из нее получилась актриса. Но, честно говоря, для меня гораздо важнее, что она – славный человек. Нам хорошо вместе.

– Ваша первая роль в кино была военная – Володя Осьмухин из “Молодой гвардии”.

– Это был дипломный фильм актерско-режиссерского курса Сергея Герасимова – Сергей Бондарчук, Инна Макарова, Клара Лучко. Имена-то какие! Герасимов сделал такой эксперимент: в Краснодоне каждый выпускник брал эпизод, связанный со своим героем, и репетировал. Мы жили там, где жили наши прототипы, ходили к шурфу, где они погибли… А потом так и пошло: война для меня стала доминировать. Даже в мирных фильмах есть война, ее отзвуки – например, в “Доживем до понедельника” и в “Белом Биме” – война.

– Вы свои фильмы смотрите?

– Если попадет под настроение. “Семнадцать мгновений” иногда смотрю – их теперь снова часто показывают по разным каналам, “Доживем до понедельника”, “На семи ветрах”… Я смотрю хорошее кино, а мое или не мое – не важно.

Как пули у виска

– А вообще что любите смотреть по телевизору?

– “Культурную революцию” Швыдкого. Симпатично и умно.

– А это хорошо, когда министр культуры ведет телепередачу, становится шоуменом?

– А почему нет? Что в этом плохого, ведь он очень профессиональный человек. Он интересно берется за разные темы… У Михаила Ефимовича отлично получается, хотя, конечно, не все выпуски равноценные – это неизбежно, когда программа регулярная. Так что, когда министр культуры предстает и в неминистерском амплуа, мне кажется, это только ему в плюс. Гораздо хуже обратная ситуация: телеведущий или артист идет в политику, путая трибуну с эстрадой.

– Вы к этой категории не относитесь, во всяком случае, в связях с политическими партиями – после КПСС – замечены не были. Вас ведь наверняка многие хотели бы видеть в своих рядах – не было желания пробиться в вожди?

– Никогда. Что до партийных, думских предложений, то, конечно, они были. И есть, причем с разных флангов. Какой от меня там толк – у меня же другая профессия… Когда я осенью лежал в больнице с инфарктом, естественно, никого, кроме близких, ко мне не пускали. Но Жириновский прорвался. Представляете?! Уговаривал, расписывал, как хорошо быть депутатом Думы от его партии, дескать, очередные выборы не за горами. Но у меня же все-таки был инфаркт, а не сотрясение мозга…

– Но многие ваши коллеги охотно идут в политику. Как вы думаете – почему?

– Это нужно спросить у них – думаю, мотивы самые разные. Не хочу подозревать их в неискренности или, напротив, в наивности. Что касается меня, то политика – большая ответственность, незнакомая сфера и совсем другие, часто меняющиеся правила игры. Зачем же я буду себя дискредитировать? Некоторые другие пришли в политику… И что? Не хочу размениваться: приходить туда, занимать место, а как потом людям в глаза смотреть? Меня же все-таки еще помнят.

– Если бы не ваш взгляд сейчас, я решила бы, что это профессиональное кокетство: вас не помнят, вас – знают.

– Да? Я, кстати, не имел в виду ничего меланхолического, сказав “помнят”. Это даже приятно: знание – день сегодняшний, а память – из будущего, так что применительно к нашей профессии она еще ценнее.

– Александр Володин как-то сказал: “Жизнь – это такое воспоминание”.

– Конечно, он прав. Но вы это ощущение поймете, вернее, прочувствуете еще очень не скоро – оно не из молодости… Когда человек уходит из активной жизни, страшно, если ему нечего вспомнить. Это еще страшнее, чем когда вспоминать не с кем…

– Вам – есть?

– К счастью, да. Хотя, все меньше. Таня Лиознова в больнице сейчас, очень плохо себя чувствует, не ходит… Грустно. Мы с ней относительно часто перезваниваемся, вспоминаем наших актеров, с которыми вместе работали. Некоторых, к сожалению, нет уже. Женя Евстигнеев, Ростислав Плятт, Юра Визбор… Было удобно, комфортно, мы работали трудно и с удовольствием. Хоть и 50 лет после института, все равно учишься, все равно наблюдаешь, что-то пересматриваешь. Вообще, если это качество исчезает, все – надо уходить. Меня в этом смысле Бог миловал: мне всегда было интересно с партнерами по съемочной площадке. А потом, опять же, оставались воспоминания, которые приятно “проживать”, сидя вот тут, у камина.

– “Проживая” воспоминания, вы следите за тем, что происходит в Москве, в мире?

– Естественно, но в основном теперь мои информаторы – телевизор, газеты, радио. Часто что-то в сообщениях не совпадает, разные акценты, нюансы… Интересно анализировать, сопоставлять и додумывать – тоже, знаете ли, развлечение. Тем более что других особенно и нет: живу за городом, вдали от событий, без суеты.

– Бользен, он же Штирлиц, говорит: “Из всех людей, живущих на земле, я больше всего люблю стариков и детей”. Это к вам относится?

– Да, это мои ощущения. Вы знаете, если бы не подходило по внутренней интонации, я попросил бы Таню Лиознову переделать фразу. Так бывало – что-то переделывали, какие-то реплики просто дописывали… Дети и старики чем-то похожи: от тех и других не знаешь, чего ожидать. И еще… (Долгая пауза.) Те и другие беззащитны…

Блиц-интервью

– Какое качество вы больше всего цените в людях?

– Порядочность.

– А какое не любите?

– Ее антипод.

Справка

Тихонов Вячеслав Васильевич родился 8 февраля 1928 года в Павловском Посаде Московской области. Народный артист СССР (1974), Герой Социалистического Труда. В 1950-м окончил актерский факультет ВГИКа. Дебютировал в фильме “Молодая гвардия” (1948, по А.А. Фадееву, роль Володи Осьмухина). Снялся более чем в 50 художественных фильмах. Получил известность в острохарактерных ролях Матвея Морозова (“Дело было в Пенькове”, 1958) и Виктора Райского (“Чрезвычайное происшествие”, 1959).

Создал ряд лирических и героических образов; наиболее значительные: Алексей (“Оптимистическая трагедия”, 1963), князь Андрей (“Война и мир”, 1966-1967), Мельников (“Доживём до понедельника”, 1968). Крупнейшей работой Тихонова стал образ советского разведчика полковника Исаева (Штирлица) в многосерийном телефильме “Семнадцать мгновений весны” (1972). Лауреат Ленинской и Государственных премий и премии “Ника” в номинации “За честь и достоинство”. Дочь Анна – актриса.

Поскольку вы здесь…

… у нас есть небольшая просьба. Все больше людей читают портал "Православие и мир", но средств для работы редакции очень мало. В отличие от многих СМИ, мы не делаем платную подписку. Мы убеждены в том, что проповедовать Христа за деньги нельзя.

Но. Правмир это ежедневные статьи, собственная новостная служба, это еженедельная стенгазета для храмов, это лекторий, собственные фото и видео, это редакторы, корректоры, хостинг и серверы, это ЧЕТЫРЕ издания Pravmir.ru, Neinvalid.ru, Matrony.ru, Pravmir.com. Так что вы можете понять, почему мы просим вашей помощи.

Например, 50 рублей в месяц – это много или мало? Чашка кофе? Для семейного бюджета – немного. Для Правмира – много.

Если каждый, кто читает Правмир, подпишется на 50 руб. в месяц, то сделает огромный вклад в возможность о семье и обществе.

Похожие статьи
Не разбрасываться людьми. Виктор Семенов о правилах бизнеса

Бывший министр и основатель «Белой Дачи» о том, как за полчаса выбрать жизненный путь

Олег Погудин: Я не молюсь со сцены

Человек, для которого музыка романса стала абсолютной ценностью

Илья Глазунов: Главное — воспитать волевую верующую элиту

О феномене по имени Илья Сергеевич Глазунов, настоящем искусстве, коммунистических стройках и любви к России

Дорогие друзья!

Сегодня мы работаем благодаря вашей помощи – благодаря тем средствам, которые жертвуют наши дорогие читатели.

Помогите нам работать дальше!

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: